Башня из слоновой кости

      — Выглядишь помято, — скривилась Йеджи, возникнув прямо перед его носом, почти такая же высокая, как Хёнджин. Видеть её такой лучезарной было непривычно, и он подавил желание зажмуриться, как если бы солнечный зайчик скользнул прямо по его глазам. Йеджи сияла не только деланно мягкой улыбкой, но и расшитым драгоценными камнями пиджаком, которые переливались на свету, создавая тысячи бликов, похожих на калейдоскоп. — Иди сюда, Джинни, поправлю рубашку.       Он не сдвинулся с места, продолжая крутить холодный бокал с шампанским в руке, и постарался никак не отреагировать на эту сокращённую форму своего имени, намеренно сказанную растянуто, певуче, на эспенский манер. Мимо них медленно проплывали стайки мужчин, затянутых в скучные тёмные смокинги, и женщин в богемных платьях с длинными рукавами. Все они впологолоса вели светскую беседу, выпивали и смеялись, жужжа, как по-будничному суетливый улий, пока на фоне играла непринуждённая мелодия.       Этим вечером в культурном центре Жанлуна собрались многие сливки общества: Зелёные Кости, музыканты, актёры, учителя боевых искусств, журналисты и даже парочка представителей из Кеконского Нефритового Альянса. У небольшого столика с восхительным разнообразием различных закусок Хёнджин играл в излюбленную игру, наблюдая за чужими разговорами и размышляя, кто из говорящих искренен, а кто лишь пытается таковым казаться. Обычно он умело выискивал лжецов, отделяя зёрна от плевел, но существенная передышка в практике сказывалась, и сегодня он не был так уверен в своём мастерстве, как обычно, поэтому это занятие быстро ему наскучило. Сынмин, обычно составляющий ему компанию в этом нелёгком деле, исчез, толком не поприсутствовав. Штырь отметился, нарочно попав на глаза усмехнувшейся Йеджи, и, пожелав ему не загнуться среди скверной толпы, растворился в воздухе, сославшись на неотложные дела клана. Хёнджин и рад бы обвинить его в трусливом побеге, замаскированном под трудоголизм, но не поворачивался язык. Где-то там, на сцене, выступала причина, из-за которой Хёнджин открывал в Сынмине невиданные раннее эмоции. Например, смущение. За его искус(ствен)но беззразличными глазами, когда Сынмин старался казаться незаинтересованным, но терпел крах, было забавно наблюдать только до тех пор, пока его лицо не ожесточалось с намерением задать ему хорошую трёпку, даже если они уже давно не были ни студентами, ни подростками.       Вместо этого они были лучшими друзьями, и Сынмин, не изменяя себе, всё ещё больно бил локтём под рёбра и наступал Хёнджину на ногу, когда тот его дразнил.       — Почему ты противишься? — не переставая улыбаться, спросила сестра. Хёнджин ощутил, как в его спину вонзилась дюжина любопытных до зрелища взглядов. Их семья всегда их приковывала. — Это ведь всего лишь маленький акт заботы.       — К чему вся эта фальшь? — Хёнджин небрежно взмахнул рукой, стряхивая капли и указывая на мероприятие, но имея ввиду не только это.       Благотворительный вечер по сбору средств для прибрежных районов Жанлуна, пострадавших от недавнего тайфуна, был не более чем тщательно спланированной пиар-кампаний, как и наигранное участие Йеджи касаемо него. Укрепить собственные позиции в глазах общественности — вот чего хотела сестра, а не помочь людям, лишившимся крыши над головой.       Она странным образом сочетала в своей репутации чудовищную жестокость и незапятнанную ничем скандальным по меркам Жанлуна добродетель, дружелюбно разрезая атласные ленточки на открытиях детского сада или больницы или устраивая вечера вроде этого. Безукорезненные, освещающиеся прессой и на телевидении, но скромные и сотканные из благих намерений. И лишь Хёнджин, казалось, догадывался, что за всем этим фасадом крылась демонстрация силы. Не физической, но иной, не менее важной, отыскивающей отклик в израненных сердцах пострадавших от различных житейских неурядиц жителей острова.       — Ты ведь уже выплатила им компенсацию за нанесенный океаном ущерб.       — Эспения тебя избаловала.       Её холодные руки всё равно заскользили по шее, поправляя воротник, и Хёнджин слабо дёрнулся от контакта кожа к коже. Чужой нефрит, промозглый, как сто северных ветров, холодно нырнул за шиворот. Овальное лицо Йеджи обрамляли две пряди тёмных волос, на затылке собранных в аккуратный пучок, а покрытые ненавязчивым оттенком розового губы изогнулись в улыбке.       Изысканная, уверенная. Такой была его младшая сестра, занимающая руководящую должность, для которой была создана.       — Иногда стоит поработать на репутацию.       — Ты всегда работаешь только на неё. Тебе нет нужды кому-то что-то доказывать. Хван Йеджи – великий Колосс Горного клана, — он красноречиво сжал пальцы на её тонких запястьях и скинул руки Йеджи с себя, прежде чем успел ощутить открывшийся поток энергии. Хёнджин не переставал ощущать фантомные путы, поэтому для верности покрутил шеей, чтобы от них избавиться, — ты уже всё всем доказала.       — Что это, — понизив голос, сказала она, — нотки зависти в твоём голосе, Джинни? Мама же не учила нас быть такими завистливыми!       Хван Йеджи была опытной Зелёной костью. Рождённой, чтобы ею стать. Хёнджин мог поклясться, что она была бы лучшей в концентрации на своём потоке, учись в академии как все они, потому что сестра обладала незаурядным пытливым умом — как паук, она искусно плела паутину и заманивала жертву в ловушку, в процессе изучив все тонкости чужой слабости. Но она не была частью академического общества, которое строилось в стенах академии Ли Джуна, а сейчас занимало важные посты в обоих кланах. Выпускники их с Минхо потока работали юристами, бухгалтерами и политиками. Йеджи приходилось строить всё с нуля, находить индивидуальный подход к каждому человеку, чтобы сделать его своим. Хёнджин сомневался в том, что можно чувствовать устойчивую почву под ногами в таком положении, но Йеджи ходила с высоко поднятой головой, ровной спиной и отдавала приказы, зная, что их исполнят.       — Чего ты хочешь от меня, Йеджи? — вздохнув, чтобы вернуть пошатнувшееся самообладание, устало спросил Хёнджин. На него вдруг навалилась многотонная сонливость.       — Чтобы ты вёл себя непринуждённо, не создавал проблем и поддерживал естественный имидж семьи. Всего лишь.       Она ещё раз окинула одежду Хёнджина брезгливым взглядом, из-за чего он почувствовал себя только лучше, а потом лёгонько потрепала его по плечу и тут же вклинилась в разговор двух грузных мужчин, стискивающих стаканы с виски своими толстыми пальцами – тех самых из КНА. Хёнджин запомнил их лица по привычке. Он не снабжал Минхо информацией. В конце концов, Хёнджин не нанимался в корпоративные шпионы Ли Минхо, но если тот хорошенько попросит его, мог бы сжалиться и поделиться небольшими сплетнями без подробностей.       Вздох облегчения от того, что от него отстали, заклокотал где-то в горле как раз в тот момент, когда рядом материализовался старый мужчина. Худой, как жердь, но сильный, как скала. Хёнджин утешающе потёр локоть, простреливший фантомной болью, и старик рассмеялся звонким, как упавшая на мраморный пол вилка, звуком.       — Я тоже очень рад тебя видеть, Хёнджин.       — Господин Юй, — он уважительно поднял сложенные руки ко лбу и слегка поклонился, — не ожидал увидеть вас здесь. Мне казалось, вы... скажем так, отошли от дел.       Наставники в академии менялись нечасто, но каждый раз отставка любого из них сопровождалась небольшим, но громким расставанием. В меру торжественным, но весомым. Учителей, которые обучали нефритовых бойцов, ценили и уважали, а уж такого, как Им Юй, едва ли на руках не носили, несмотря на его дурной характер.       — Всё верно. Здесь моя внучка, вытащила старика, захотела, чтобы я развеялся. Я бы предпочёл пеплом по ветру, — усмехнулся он, и Хёнджин тихо прыснул в свой бокал, — но что имею. Как ты, Хёнджин? Всё так же живёшь на два мира?       — Не изменяю себе, — уклончиво ответил он, впервые за долгий вечер не ощутив угрозы в адрес своей идентичности.       — Ты всегда таким был.       — Каким же? — Хёнджин прекрасно был осведомлён, о чём говорил учитель Юй, но всё равно уточнил, рассчитывая услышать хотя бы крупицу былой похвалы. Юй не был на неё щедр, но если и хвалил, то так, что это запоминалось на всю оставшуюся жизнь. Недостаток подобного частенько портил Хёнджину настроение.       — Точно вода. Переменчивым. В одно время спокойным и безропотным — знающим, когда нужно склонить голову, а в следующее — упрямым и бушующим, непреклонным, как отшумевший накануне тайфун. Хван Хёнджин, — учитель Юй смерил его весомым взглядом, суть которого пока была скрыта от него, и коснулся двумя пальцами его груди, — такие люди, как ты, способны сточить самые прочные скалы силой одного своего терпения. Помни об этом.       Эти слова отозвались внутри глухим недоумением. Хван Хёнджин и терпение были определёнными антонимами. Он был импульсивным, амбициозным и частенько действующим наобум, под градом снедаемых эмоций. Терпение для Хёнджина было чем-то вроде фантастики, уж точно не стержнем, вокруг которого строилась его личность.       — Господин, — Хёнджин опасливо заозирался по сторонам, смущённый слишком серьёзным тоном, — ваша речь может показаться кому-то мятежной.       — Я и мятеж в одном предложении?! Не смеши мои кости, мальчишка, — он сжал его плечи, стиснув, как тряпичную куклу, а потом облапал, устроив незапланированный медосмотр. — Твои энергетические потоки в порядке, но не переусердствуй. Не злоупотребляй эмоциями, которые тебе дарит нефрит. Не относись к своей сверхчувствительности как к данности, оберегай её. Разве твой учитель не преподал тебе этот урок?       — Господин, я, правда, не поним...       — Если вы всё ещё общаетесь, — он озорно подмигнул ему, будто знал все его секреты и сейчас собирался вывернуть их наизнанку, из зашитых карманов, как кучку смятых фантиков, — на что я очень надеюсь, передавай ему большой привет. Такая связь прочнее нефрита, уж я знаю об этом, — старик покачал головой, смотря куда-то в глубь приглушённо шумящего зала, и улыбнулся скромной, но тёплой улыбкой, — не понаслышке.       Только потом, когда они разошлись, Хёнджин понял, что всё это время старик Юй искал глазами свою жену.        Хёнджин не питал никаких иллюзий касаемо возможных поблажек в академии, ещё дома Хван Тэян вынудил его усвоить этот урок. Если Хёнджин сломается, он не будет достоин носить фамилию Хван. Он несильно за неё цеплялся, как и за то, чтобы выслуживаться перед отцом, ходящим с таким лицом, что складывалось ощущение: однажды он оговорится и вместо имени нелюбимого сына назовёт его ошибкой, каковой и считает. Хёнджин знал, что Хван Тэян не был его биологическим отцом, только кем-то вроде отчима или отца единоутробной сестры. И, хотя крошечные детские воспоминания, что укоренились в его памяти, состояли сплошь из тепла, связанного с родительской фигурой, они давно были припорошены пеплом горечи из-за того, на какую жизнь этот человек обрёк его маму.       Второй значительной помехой спокойствию была Йеджи, которая неустанно напоминала Хёнджину о том, как им с отцом вдвоём жилось прекрасно, пока их мать не совершила оплошность и их с Хёнджином не отыскали, вырвав из привычной жизни. Хёнджин тосковал по их небольшому домику в эспенской глуши, по ферме и речушке, но больше всего по матери, от которой не было вестей уже долгие два месяца. Он не думал о ней слишком часто, попросту не успевал, потому что был занят учёбой, но, когда выдывалась возможность остаться наедине со своими мыслями, всё в нём болело по Хван Мине. Ему хотелось узнать, жива ли она, в порядке ли она, достаточно ли ест — домыслы грызли его, как бешеные псы, не размениваясь на милосердие. Уединенные места в академии можно было пересчитать по пальцам одной руки: туалет, общий душ и то в дневное время и его футон в комнате с Минхо, но даже эти места всё чаще не были пусты, поэтому он лавировал, как мог, то есть абсолютно никак.       Справедливости ради Хёнджин начал сопливо хныкать, завернувшись в тонкое одеяло, как в кокон, будучи в гордом одиночестве. Его сосед по комнате где-то пропадал, а потом бесшумно появился, не говоря ни слова. Хёнджин почувствовал его появление, распознав по звуку шагов, поэтому изо всех сил старался рыдать как можно тише. Большую часть спазмов он сглатывал, но солёные слёзы сползали по щекам в рот, оседая на языке горечью, а дышать под одеялом медленно становилось нечем.       — Удивительное упорство, — с претензией высказал ему Минхо, так и не лёгший спать. — Видел бы тебя господин Юй, любому фору дашь. Жаль, у нас нет испытаний, где нужно не дышать и давиться слезами. Чего ты ревёшь? Из-за этого придурка О?       Хёнджин затих. Лицо обдало жаркой краской. Он не сразу понял, о чём говорил Минхо, только спустя мучительные секунды до него дошло, что имелось ввиду. На днях его смешали с грязью. И в прямом и в переносном смысле.       Крутую горную тропу размыло недавним паводком, учеников заставили подниматься по ней без соответствующего снаряжения, зато с тяжеленными тюками на спине, одновременно уворачиваясь от скатывающихся с вершины огромных валунов, тренируя в них одновременно броню, силу и концентрацию — три из шести главных дисциплин. Хёнджин, на удивление, приноровился без особого труда: наловчился не выдыхаться слишком быстро. Прежняя рутина, оставленная позади, сослужила ему хорошую службу. Хотя они с матерью и покинули Кекон, она не позволила ему бросить тренировки. Они занимались каждый день и рукопашным боем, и физическими упражнениями, но без нефрита. Хёнджин не знал, зачем она продолжала притворяться нефритовым бойцом, если решительно отринула мир, который делал её таковым. Может, она сомневалась в их положении, а может, хотела однажды вернуться. Они никогда не обсуждали ни мотивы её поступков, ни планы на будущее. Всё, что у них было, это сейчас. Хёнджин научился довольствоваться тем, что имел.       Один из парней Равнинных, О Квансик, с высокомерно вздёртнутым носом и землистым цветом лица, отыскал в Хёнджине игрушку для битья. Не проходило ни дня, когда он не бросил бы в него ругательство или камень, причём в прямом смысле слова, хотя и в контексте спарринга. На тропе, в момент, когда Хёнджин лавировал между огромными камнями, тот пихнул его в плечо, из-за чего нога подогнулась, а мокрая и скользкая грязь сделала остальное за него. Хёнджин упал в грязную лужу, чудом уцелев, а Квансик, когда осели грязевые капли, впитавшись в ткань формы, подошёл к нему и сплюнул: «Свиньям вроде тебя место здесь». Первым его импульсом было, врезавшись в живот, повалить мерзавца на землю и сломать ему в отметстку нос, но Минхо, появившийся из ниоткуда (видимо, спустившийся на звук несостоявшейся драки) сделал первый ход за Хёнджина. Он зачерпнул ладонью комок грязи и удивительно точно метнул в лицо О.       — Безмозглым мудакам вроде тебя так лучше, а, Квансик-щи?       — Что за?! — землистое лицо исказила чистая злоба. Губы парня задрожали от бешенства, а черты заострились. — Какого хуя, Минхо? Ты с каких пор за Горных выродков вроде него заступаешься?       — Напомни-ка мне, — Минхо шагнул вперёд, запрокинув голову. Он многим уступал в росте, но не в ауре. Воздух потяжелел, а нефрит на тренировочных браслетах Хёнджина, борящегося с замешательством, но остающегося на земле, жаляще нагревался, резонируя с чужим, — разве Равнинные и Горные сейчас враждуют? Объявлял ли мой брат, Колосс, о военном положении или каких-то исключениях для Горных? Почему они, по-твоему, продолжают обучаться с нами? Чтобы мы грызлись как тупые псы? Отвечай, я сказал.       — Нет, Минхо-щи, — тихо пробормотали в ответ.       — Не слышу.       — Прошу прощения, — подавленно оскалился Квансик, наградив Хёнджина уничтожительным взглядом, — я забылся.       Минхо заступился за Хёнджина и даже протянул руку, чтобы помочь подняться. Хёнджин стыдливо принял и то, и другое, и потом они снова сделали бы вид, что не соседи, не одногруппники и не названные враги, если бы не Хёнджин. Точнее его длинный глупый язык, не менее глупый мозг и дурацкая надежда, которую никто не мог у него отнять.       — Я хочу обучаться у тебя.       Минхо продолжил восхождение, едва устояв на ногах. Тропа не была благосклонна даже к нему. Он опасно съехал вниз, а Хёнджин находу перехватил его за предплечье. Жар настиг его исподтишка, будто они снова лежали в их комнате, на раскалённых односпальных футонах, далёкие и бесконечно разные.       — Я хочу, — с нажимом повторил Хёнджин, — чтобы ты стал моим учителем.       Всё вдруг обрело смысл. Он подумал, что вместо того чтобы противиться судьбе и отторгать своё нефритовое наследие, Хёнджин мог бы его принять, приспособиться и понять, что такого в нём находил тот же самый Минхо, его мама или даже сестра с отцом. К тому же, если он станет настоящей Зелёной Костью и достигнет каких-то значимых результатов, то наверняка получит шанс увидеться с матерью. Или, по крайней мере, отец, наконец, услышит его и увидит в нём, если не равного, то близко подобравшегося к чему-то, что смутно им являлось.       И Ли Минхо, выдающийся студент, обладающий очевидным талантом и завидным упорством, а ещё позволяющий ему чувствовать себя чуть менее лишним, чем остальные, был его единственной надеждой.       — Тебе, что, наставников недостаточно? — мрачно уточнил Минхо, расцепив его пальцы. Его собственные были короче, но сильнее и жёстче. — Время идёт, соберись и иди дальше.       — Вот именно, — запыхавшись, простонал Хёнджин. Грязь схватывалась на коже корками и больно зудела. С волос капала мутная вода. Должно быть, он выглядел особенно жалким в этот момент, но покорно проглотил гордость. — Время идёт, до выпуска меньше полутора лет, а я не продвинулся ни на шаг. Ты — мой ответ, Минхо. Стань моим учителем.       — Зачем тебе это? Ты действительно так ценишь нефрит? Ту силу, что он даёт?       Хёнджин поджал губы. Нет, не ценит. Дело в другом, но он опасался, что в противном случае Минхо не примет его предложение и ему придётся справляться самому. И существовала вероятность, что он не справится. Провалится, как всегда.       — Это ради мамы.       Минхо моргнул, не ожидавший услышать чего-то подобного, но даже если действительно удивился, никак ситуацию не прокомментировал. Тогда Хёнджин понял, что этот человек не знал жалости. Он закрывал на неё глаза. И лучше бы он её презирал, чем избегал. Хёнджин вынес бы что угодно, кроме равнодушия. Минхо не принял его предложение, взял пару выходных и уехал домой, а теперь вот, вернулся и допытывался. Непоследовательность — новая черта, которой раньше за его соседом не наблюдалось. Хёнджин не обязан был отвечать.       — Не из-за него, — но всё же ответил, громко и жалобно шмыгнув.       Минхо удручённо вздохнул.       — Почему, по-твоему, нас поселили вместе? — спросил он.       Хёнджин несмело выглянул из-под своего укрытия и обнаружил старшего, прислонившимся спиной к стене, в верхней одежде и всклокоченного.       — Не знаю. Я не думал об этом.       — Брось, ты же не серьёзно?..       — Я, правда, об этом не думал.       — Что ж, всё тяжелее, чем думал я, — разочарованно пояснил Минхо, почесав бровь.       На его лице виднелся отчётливый отпечаток сильной усталости, под глазами пролегли тени, и Хёнджин засомневался, что тот вообще был дома. Может, навещал ту самую бывшую, о которой перешёптывались их одногруппники. Смелели они только в отсутствие Минхо, в остальное время скромненько и лицемерно молчали. Те самые храбрые воины.       — Хёнджин, они натравливают нас друг на друга. Для всех это забавное представление, как себя поведут два наследника. Хотя и я не наследник, строго говоря. Мой старший брат Чан — да. И всё же мы с тобой для всех старших тоже что-то вроде эксперимента. Проект. Им любопытно, перегрызём ли мы друг другу глотки. Чан в курсе, но он не придаёт этим подковёрным играм слишком много значения, и он уверен, что я не допущу непоправимого, но мой дед и твой отец... Они наблюдают за нами.       Это было похоже на его отца. Наблюдать за зрелищем, которое разворачивалось на арене, из первого ряда. Делать ставки, заключать пари. Даже если на кону стояла судьба его собственного сына, каким бы запутанным не было их родство. Но дедушка Минхо? Герой войны с Шотарской империей, о котором так часто говорили их наставники на уроках по истории. Почему он — местный кумир — опускался до чего-то столь примитивного? Казалось, вся жизнь на этом острове для зрелых Зелёных Костей была какой-то забавой, очередным раундом в затянувшейся игре, где они были властны лишь изменить порядок фигур на доске, чтобы сделать процесс интереснее и живее.       Может, вся проблема крылась в изолированном от остального мира географическом положении, а может, в чём-то ином, где-то глубже.       — К чему ты всё это?       — Ты предложил мне стать твоим учителем, — сипло напомнил Минхо, перехватив его взгляд. — Предложение ещё в силе?       — Д-да... — взволнованно прошептал Хёнджин, подорвавшись на колени. Он попытался встать, но стопы увязли в узлах одеяла, и он больно приложился об пол локтями, когда упал. Минхо впервые рассмеялся хриплым раскатистым смехом. И Хёнджин, измученно взвыв, сдул упавшие на глаза волосы. — Конечно, да.       — Я согласен.       — Но почему? — с сомнением спросил он. — Изначально ты ведь не хотел.       — Я не хочу быть ни чьим проектом, а ты?       Здесь было тихо.       Хёнджин, прикрывший глаза, наслаждался теплом от единственного солнечного луча, сумевшего протиснуться сквозь плотную завесу облаков, заполонивших небо. В фойе с начищенным до блеска мраморным полом, классическими древними колонами и панорамными окнами в пол ему удалось ухватить желанные крупицы умиротворения. Вдали шелестели чужие голоса, разносился звон столовых приборов и шорканье обуви суетливых официантов, зашивающихся из-за плотной посадки. Внутри всё дребезжало под стать, как посуда в шкафах при землетрясении, как только он вспоминал о том, что ему предстояло вернуться в главный зал.       Обязанность соблюдать манеры, легкомысленно улыбаться и вклиниваться в ничего не значащие для него диалоги о славе и успехе великого кеконского нефрита. В общем, лепить из себя невесть что, старательно поддерживая вечно расходящуюся по швам именно в его руках репутацию семьи Хван. Всё это набило оскомину.       Он шумно выдохнул, продолжив нервно размазывать пальцами холодный конденсат на стенках бокала.       Вернувшемуся из Эспении всего каких-то пару недель назад, Хёнджину хотелось только одного — раствориться в городском смоге и самых надёжных объятьях на всём земном шаре. Неуёмных, властных, лезущих пересчитать ему щекоткой все рёбра, но точно не в суете деловых и не очень встреч.       Так легко было позабыть, кто он, когда самолёт, уносящий его с Кекона, пересекал воздушное пространство другого государства. В Эспении люди, знающие о Зелёных Костях, делились на две категории: воспринимали его кем-то вроде персонажа из комикса со сверхспособностями либо относились с лёгким снисхождением и даже скепсизом, а затем, спустя время, и вовсе забывали об этом. И он не испытывал чувства приятнее, чем то, когда вдыхал свободу. Он будто садился на велосипед и, расправив руки в стороны, двигался вперёд быстро и по инерции, обдуваемый ветром.       Ему нравилось быть там никем, просто парнем, желающим обучаться на архитектурном факультете и знакомиться с людьми и культурой. Без связей, без камней, без тяжести собственной фамилии на плечах. Тенью себя самого, в которой он мог расцвести.       В Эспении Хёнджин не притворялся и не прятался. Он громко гоготал на всю улицу, вёл непринуждённые беседы об искусстве, истории и смысле жизни. Он мог бы даже без оглядки целовать парней, но парня, которого хотелось, рядом не было. Тем временем разношёрстные по происхождению и призванию одногруппники Хёнджина часто этим занимались, вызывая невольную зависть. Они с Минхо похвастаться тем же не могли.       В Жанлуне же о его желаниях никто никогда не удосуживался поинтересоваться, если это касалось дел Горного клана. И пусть даже его роль на сегодняшнем благотворительном вечере, устроенном сестрой, по большей мере была декоративна, Хёнджин был обязан на нём присутствовать и отыгрывать её так, словно за отличный перфоманс полагается награда. Что-то вроде статуэтки, которую потом хранят за защитным стеклом, сдувают с нею пылинки и лелеют собственное эго, одержимо наглаживая взглядом. Его тошнило от ощущения, что единственным выставочным экспонатом здесь был он.       Хван Хёнджин должен идеально вмещаться в рамки безупречного сына, даже с тем условием, что каждая Зелёная Кость в этом городе так и норовила ткнуть его в ошибки его матери и напомнить ему, где его настоящее место. На грязном коврике у двери. Он должен быть благодарным своему мёртвому отцу, что тот принял его обратно, несмотря на то, что мать Хёнджина спуталась с иностранцем, выкрала ребёнка и скрывалась от клана долгие годы на континенте, а ещё он должен быть благодарен собственной сестре за то, что вообще жив.       Звонкий цокот шпильки расколол пополам окутавшее его безмолвие, полное беснующихся мыслей, как куриное яйцо. Он обернулся, почуяв сбитое сердцебиение в чужой груди за счёт пары нефритовых камней, украшавших его тело. Минни замерла статуей, виновато поджав тонкие губы.       — Простите, я сейчас уйду... — поспешно ответила она и сделал шаг назад.       — Не нужно, — попросил Хёнджин тихо, приглашающе качнув головой, чтобы она заняла место поблизости, — составьте мне компанию.       Он в ней не нуждался, но Минни выглядела мрачнее обычного, а потому им обоим не помешает небольшая передышка. Даже людям, далёким от мира нефрита, нечем было дышать среди его обладателей. Она не стала разыгрывать чрезмерную угодливость и без лишних слов присоединилась к нему, встав рядом. Их плечи не соприкасались, а взгляды скользили по погружающимся в густой наползающий туман пейзажам. Вдали темнела горная цепь. От окон исходил мягкий голубоватый оттенок, отбрасывая на них тёплые тени. Небо казалось ему нарисованным искусной рукой эспенского Творца. Жаль холста не нашлось бы под рукой – Хёнджин рискнул бы перенести этот вид на бумагу.       Минни, от которой не исходила никакая нефритовая аура, ощущалась как глоток свежего воздуха, как и это помещение, тишину которого разбавляло лишь их разразнённое дыхание. И, тем не менее, витающее между ними напряжение очень медленно загустевало. Она потёрла кожу запястья над браслетом, который выдавали всем приглашённым на входе, цвета морской волны, подозрительно напоминающим нефритовый, и Хёнджин вдруг осознал, что Йеджи слишком многое продумывала наперёд, особенно незначительные мелочи вроде этой.       — Хотите?.. — он неопределённо махнул ладонью в сторону накрытого стола, на котором находились алкоголь и лёгкие закуски. Она отрицательно промычала, прикрыв веки.       Они снова замолчали на какое-то время.       Загвоздка крылась в том, что здесь отсутствовало третье — их связующее — звено, оттого все потуги Хёнджина начать разговор разбивались о рифы бесполезности. Им с Минни попросту нечего было обсуждать, и не только из-за договора, связывающего ей язык.       Причина лежала где-то в нагрудном кармане Хёнджина и таранила его тупыми толчками каждый раз, когда пресса совала длинный нос не в свои дела, публикуя разный контент личного характера о его парне. И Минни играла в этом не последнюю роль.       — От шампанского у меня болит голова, — всё же пояснила она и поморщилась, передразнивая все высокопарные речи, успевшие прозвучать за эти пару часов, — а может, от вечного обсуждения драгоценнейшего камня небес.       Он не сдержал смешка, опрокинув в себя остатки золотистой жидкости, и тоже поморщился. Не по тому, что они достигли солидарности хоть в чём-то, а по тому, что кеконское шампанское была на редкость дрянным, то ли дело соджу или...       — Было бы здесь пиво, — мечтательно вздохнул Хёнджин, — даже если оно паршивое, его можно исправить, добавив специй. Так лучше раскрывается вкус, он становится более насыщенным. Это мне М... — он резко замолчал, подумав, что имел ввиду не столько алкоголь, сколько обстановку вокруг, и Минни улыбнулась одними уголками губ, — м-м, один знакомый, в общем, рассказывал.       Видимо, на его лице отразился очевидный отпечаток грусти, потому что Минни, развернувшись на пятках, заглянула ему в глаза. Будучи на шпильке, она оставалась достаточно миниатюрной, но каким-то образом выглядевшей лучше, чем он, в этом театре абсурда. Хёнджин успел растерять все навыки притворства, пока учился за границей, предстояло их наверстать — его ожидала утомительная рутина.       — Жаль, что такого рода мероприятия это не пиво и их нельзя сделать насыщеннее, хотя-я-я, — вкрадчиво протянула она, сверкнув глазами с редкой для них хитринкой, — вы всегда знаете, где специи.       — Вы серьёзно? — его удивление просочилось в голосовые связки, и изо рта выскользнули звонкие вопросы. Хёнджин вздрогнул, воровато оглянувшись. Порой и впрямь забывался, что тот самый драгоценнейший камень небес, который все восхваляли, сообщил бы ему о присутствии посторонних. Тело почувствовало бы чьё-либо приближение раньше физического появления на кромке бокового зрения. — Сейчас?       Затея была сомнительной и опасной, однако мозг, утомлённый светской жвачкой, давно потерявшей вкус, уже прикидывал примерные варианты побега.       — Ваш знакомый, — ответила Минни тихо и деловито и утешающе похлопала его по плечу ладонью, как какая-нибудь тётушка, — уже обо всём позаботился.       Хёнджин прикусил губу, боясь расплыться в улыбке, стоящей им всем спокойной жизни.