Монолог монстра. Эра шиноби

POV: Akio Я сидел на холодном полу сарая, обняв Мицу, чувствуя, как маленькое мягкое тело кролика прижимается ко мне. В тишине я слышал лишь его тихое дыхание. Темнота здесь не пугала меня. Я привык к ней. Привык к боли. Привык к мыслям, что я — чудовище. Слова отца, как занозы, раз за разом протыкали моё сознание: “Ты убил свою мать. Ты проклятие.” Они застряли в моей голове и пульсировали с каждым ударом сердца. Я убил её. Это ведь правда. Я родился, и она умерла. Если бы я не родился, она бы жила. Отец прав. Я монстр. Я не помню тебя, мама. Я знаю только то, что ты была... и что тебя больше нет. Мама, прости меня, я и вправду не хотел тебя убивать. Я ведь даже не знал, что ты была. Мне бы хотелось услышать твой голос. Может, ты бы мне улыбнулась... или обняла, когда мне страшно. Мне рассказывали, что ты была красивая и добрая. Может, если бы ты была рядом, всё было бы не так. Прости меня, что я забрал тебя у всех. Прости за то, что я причинил боль. Если бы я мог вернуть тебя... я бы сделал это, честное слово. Ты бы была здесь, а я... я бы, наверное, не родился. Это было бы лучше для всех, правда? Но теперь ничего нельзя изменить. Я не могу исправить то, что сделал. Прости меня, мама... Почему я еще жив? Зачем я продолжаю дышать, если каждое мое существование приносит только боль? Я ничтожество, которое не заслуживает любви. Ни отца, ни брата, ни кого-либо. И уж точно не этой милой, доверчивой души, кролика, который был единственным, кто не отвернулся от меня. — Прости, Мицу, — шепчу я, гладя его мягкие уши. — Прости, что тебе приходится быть со мной. Ты не должен быть здесь. Ты лучше меня. За дверью сарая послышались шаги. Я напрягся. Сара. Она чуть старше меня и дочь придворного лекаря моего отца. Всегда приходит после того, как отец решает, что я достаточно наказан, чтобы дальше играть роль "идеальной семьи" перед гостями. Дверь с тихим скрипом отворилась, и она вошла в сарай. Она будто сочувствовала мне, но не говорила лишних слов — просто взяла меня под руки и вывела наружу. Мицу прижимался к моей груди, его присутствие хотя бы немного глушило ту боль, что жила во мне. Она усадила меня на деревянную скамью и начала обрабатывать мои раны. Я не чувствовал боли. Боль давно стала моим постоянным спутником, неотделимой частью меня. Но я ненавидел то, что происходит. Ненавидел эти прикосновения. Не потому, что они делали мне больно, а потому что знали правду и все равно делали вид, будто это было еще одно тренировочное падение. Ложь. Меня вырвало от мысли о лжи, которая окружала меня повсюду. Отец врал гостям, что любит меня. Акира врал мне, что заботится обо мне. Все они врут, скрывая, что на самом деле происходит за закрытыми дверьми этого проклятого поместья. Гостям расскажут, что я получил эти раны на тренировке. Что я был неуклюж, что оступился. Акира тоже лгал. Когда обнимал меня, когда приносил еду, он лгал, что любит меня. Он говорил, что все будет хорошо. Но ничего не было хорошо. Он мог остановить отца. Но он не сделал этого. Никто никогда ничего не делает. Кроме Мицу. Мицу не врет. Он просто здесь. *** Отец подзывает меня. Я медленно иду к нему, прижимая к груди Мицу. Мои руки дрожат, но не от страха перед ним — к побоям я привык, а от того, что знаю: сейчас произойдет что-то плохое. Отец никогда не зовёт меня без причины. — Что у тебя в руках? — его голос холодный, как всегда, когда он обращает внимание на мои слабости. — Это Мицу, — шепчу я, глядя вниз на кролика. Его мягкая шерсть была единственной вещью, которая хоть как-то успокаивала меня. Отец хмыкает, обводя меня взглядом с явным пренебрежением. — Кролик не может быть питомцем, Акио, — произносит он с наигранной строгостью, как будто учит меня чему-то важному. — Это просто животное. Ты снова занимаешься ерундой. Я молчу, крепче прижимая Мицу к себе. Я знаю, что он скажет дальше, и от этого внутри всё сжимается в маленький, беспомощный комок. Приходят гости. В доме начинается привычная суета. Отец улыбается им, играет роль благородного дайме, любящего отца. Все вокруг лгут, а я стою в тени, глядя, как всё продолжается так, будто ничего не случилось. Никто не замечает синяков под моей одеждой, никто не спрашивает, почему я выгляжу таким подавленным. Проходит несколько дней, и гости решают устроить охоту. Отец берёт с собой и нас. Я не люблю охоту. Никогда не любил. Но мне не разрешают отказываться. На охоте вокруг нас снуют собаки. Их лязг зубов и грубые рычания наполняют воздух. Мицу трепещет, и он стал нервно двигаться у меня на руках, дергая ушами в разные стороны. Ветер донёс до нас далёкий лай собак, и я почувствовал, как Мицу напрягся, замер, а потом резко рванулся из моих рук. — Мицу! — окликнул я, но он не остановился. Кролик побежал прочь, его белоснежная шёрстка мелькнула в траве и кустах, пока он не исчез в тени деревьев. Я бросился за ним, спотыкаясь о корни и ветки. Каждое мгновение могло стать для него последним — собаки, в любой момент они могли найти его. — Мицу! — кричал я снова и снова, заглушая все звуки вокруг. Я отчаянно оглядывался, вслушивался в малейший шорох, и сердце заходилось от страха. Густые заросли леса скрывали его, и каждую минуту мне казалось, что я больше никогда его не увижу. И вот одна из собак бежит к Мицу. Она голодная, злая, и её глаза горят жаждой схватить свою жертву. — Нет! — я бросаюсь в сторону, отбивая собаку. Моё тело действует быстрее, чем мой разум. Единственное, о чём я думаю, — это защитить Мицу. Наконец-то он у меня и в безопасности. Но отец замечает моё движение. Его глаза холодеют. — Опять ерундой страдаешь, — слышится его ледяной голос, перекрывающий рёв собак и гул охоты. — Заберите у него кролика. Мир вокруг меня рушится. Я пытаюсь закрыть Мицу собой, но слуги уже рядом. Они грубо вырывают кролика из моих рук. Я хватаюсь за пустоту, кричу, умоляю. Но их лица равнодушны. Они просто исполняют приказ. Отец даже не смотрит на меня, когда говорит: — Отдайте его собакам. Моё сердце останавливается. Я кричу снова, но мой голос исчезает в шуме охоты. *** Я вырывался из рук, забыв обо всём — обо всех страхах и побоях, о том, что отец велел мне не вмешиваться. Я бежал к собакам, которые уже окружили Мицу, глухо рыча и натягивая поводки. Вокруг стояли отец, знатные гости, охотники — все наблюдали. Я слышал, как кто-то из них посмеивался, видел, как они переглядывались, но это не имело значения. — Мицу! — кричал я, ломая ветки и разрывая кожу о колючки, но они уже добрались до него. Лай стал громче, жестче, и в этот момент одна из собак бросилась вперёд. Сначала я услышал визг, а потом увидел кровь. Он был таким маленьким, таким хрупким, и собаки растерзали его с лёгкостью, разорвали на куски. Всё, что было белым, невинным, чистым, теперь стало алым и грязным. — Нет! — я закричал, бросившись вперёд, пытаясь оттолкнуть их, пытаясь забрать Мицу. Я не чувствовал укусов, не слышал ничего, кроме собственного крика. Каждая шерстинка, каждая капля крови, всё это я пытался собрать в свои руки. Но Мицу уже не было. Собаки всё ещё рычали, но я не отступал. Я хватал куски его белой шерсти, пытаясь склеить их вместе, прижимая к себе. Грудь горела, а по лицу катились слёзы, которых я не мог остановить. Я не плакал, когда отец бил меня. Я не плакал, когда меня запирали в сарае на несколько дней, когда оставляли без еды, без надежды. Но теперь я плакал. Эти слёзы были не только за Мицу. Это был я. Это меня разорвали на части, разорвали всё, что во мне было светлого, доброго. — Мицу, не уходи... не оставляй меня, — шептал я, сжимая в руках окровавленные клочья его шерсти, словно мог вернуть его обратно. Но всё было бесполезно. Всё это казалось забавным для них. Отец стоял рядом, смотрел с холодной усмешкой, не произнося ни слова, а гости, знатные люди, которым не приходилось знать настоящей боли, смеялись. Они смеялись надо мной, над моими слезами, над тем, как я кричал и пытался спасти того, кто уже был мёртв.