Монолог монстра. Эра шиноби

Я помню только темноту. После того, как последний крик сорвался с моих губ, меня накрыло чем-то тяжелым и холодным, а тело словно утратило способность двигаться. Голова сильно болела. Глаза будто вот вот вылезут. Всё, что было потом — это размытые образы, боль и тишина. Когда я открыл глаза, то понял, что нахожусь в своей комнате. Лежу в постели, укутанный одеялами, но всё равно дрожащий, как в лихорадке. Болело всё — не только тело, но и внутри, где-то глубоко в душе, словно кто-то вырвал из меня что-то важное, что-то, что уже никогда не вернется. — Слабак, — пробормотал отец, ворвавшись в комнату. Он посмотрел на меня сверху вниз, его глаза были красными от выпитого. — Ты слишком слаб. Из-за такого жалкого засранца она умерла! Я хотел что-то сказать, хотел ответить, но голос застрял в горле. Отец шагнул ближе, схватил меня за руку и дернул так резко, что я чуть не упал с кровати. Его дыхание несло алкогольным запахом, и я знал, что это будет снова — снова побои, снова боль, но я не сопротивлялся. — Вставай, — он рывком поднял меня на ноги и потащил к двери, не отпуская руку. — Хватит валяться. Слишком много чести для такого ничтожества. Он выволок меня на улицу, и я почти не чувствовал, как ноги цепляются за камни и землю. В голове пульсировала тупая боль, а глаза застилала пелена. Передо мной замелькали знакомые очертания сарая, того самого места, где я провел многие свои ночи, запертый и забытый. Отец грубо втолкнул меня внутрь, и я, потеряв равновесие, рухнул на пол. — Это твое место, — его голос прозвучал как глухой приговор. — Ты должен был умереть вместо неё. Ты убил её! — его слова обрушились на меня, как удар кнута. — Если бы не ты, она бы жила. Он шагнул ко мне, и я инстинктивно сжался, закрываясь руками. Удары посыпались без разбора — ногами, кулаками, всем, что попадалось под руку. Я слышал его крики, обвинения, но больше не мог их осознать. — Что ж ты закрываешься! — отец взял веревку, которая висела над ним и привязал мои руки. Несколько ударов кнутом рассекали мою плоть. Потом раздел до гола, завалил на землю и грубо вошел. Меня тошнит. Единственное, о чем я думал в тот момент, это чтобы эта боль закончилась. — Ты — причина всех наших несчастий! Ты — ничтожество! — он снова и снова твердил одно и то же, с каждым разом сильнее двигаясь. Я не помнил, сколько это длилось. Когда всё закончилось, отец, тяжело дыша, оделся, вытер рот рукавом и, пошатываясь, вышел, оставив меня одного. Слабость захлестнула меня. Я не мог даже встать, не мог пошевелиться. Слёзы жгли глаза, но я снова сдерживал их. Я не мог плакать. Больше не мог. Головокружение не отпускало, но всё же я заставил себя подняться на колени. Я должен был что-то сделать. Какой-то крохотный обрывок света пробивался в этой темноте, и я знал, где он — в углу, среди грязи и разбитых вещей. Мицу. Его больше не было, но я помнил, что осталось — клочок шерсти, который я так крепко сжимал в тот момент, когда всё разрушилось. Этот клочок был рядом. С трудом переведя дыхание, я ползком добрался до угла сарая. Вскоре мои пальцы коснулись его — мягкого, пушистого. Комочек белой шерсти, который когда-то был Мицу. Я взял шерсть в руки, аккуратно, словно это был живой кролик, а не остатки того, кто когда-то делал мои дни менее одинокими. Пальцы медленно гладили комок, как будто я снова держал его на руках, ощущая тепло. Но тепла больше не было. Была только холодная, чужая пустота. — Прости, Мицу, — прошептал я, с трудом двигая губами. Голос мой едва ли можно было назвать голосом, он был полон хрипов и боли. — Прости...мама… Если бы не я... Вы были бы живы… — слова срывались с губ, один за другим, как заклинания, которыми я пытался исцелить своё сердце, но ничего не помогало. Перед глазами вставал тот момент — лай собак, их яростные прыжки, от которых я пытался защитить его. Но они разорвали Мицу, и я не смог ничего сделать. Беспомощность. Боль. Я всё ещё помню это. — Я не смог... Прости меня, — повторял я снова и снова, сжимая в руках этот комок шерсти, словно он мог услышать меня. Но это было бессмысленно. Я убил его, как и всех, кого любил. Мать, Мицу... И, наверное, однажды, я убью и себя. *** Утром в поместье царила тишина. Солнце медленно поднималось над садами, заливая пространство теплыми лучами, но в глубине поместья эта теплота не доходила до холодных стен сарая. Внутри сарая, в углу, всё ещё лежал Акио — обессиленный и едва дышащий. Его тело было покрыто синяками, а одежда порвана и грязна. Отец уже проснулся и сидел за завтраком, не вспомнив ничего из того, что произошло накануне. Он не осознавал, что его младший сын всё ещё лежит в сарае после очередной ночи наказания. Он продолжал свои обычные утренние дела, словно ничего и не случилось. Но Акира не забыл. Старший сын давно привык к такому поведению отца, но никогда не мог принять его. Он знал, где искать Акио, знал, что каждый раз всё будет только хуже. Открыв дверь сарая, Акира застыл на мгновение, увидев состояние брата. Тело Акио было изуродовано синяками и ссадинами. Мальчик сжимал в руках комок шерсти, словно это было самое ценное, что у него осталось. Он не реагировал на открытие двери и только тихо дышал. — Акио, — тихо позвал его Акира, опустившись на колени рядом. Он нежно коснулся плеча брата. — Ты слышишь меня? Акио с трудом открыл глаза, но не произнес ни слова. Силы покинули его. Акира, сжав зубы от бессильной злобы, осторожно поднял брата на руки и вынес его из сарая. Он не мог смотреть, как отец снова и снова калечит его. Про себя Акира уже принял решение — в этот раз он не позволит всё оставить как есть. Он сразу направился к лекарю, личному врачу, служившему их семье многие годы. Тот был пожилым человеком с седыми волосами и строгими глазами, который давно знал правду о том, что происходит в поместье, но всегда молчал, считая, что это не его дело. Однако то, что он увидел на этот раз, его потрясло до глубины души. Когда Акира положил Акио на кровать в покоях, лекарь, увидев состояние мальчика, невольно поморщился. — Господин Акира, это... это неприемлемо, — начал он, тщательно осматривая изувеченное тело мальчика. — У него ж разорвано… Акира молчал, только крепко сжал кулаки. Он знал, что правда однажды выйдет наружу, и может быть, это было бы лучше. Но он не мог защитить брата от всего. — Как долго это продолжается? — прошептал лекарь, опуская взгляд. — Слишком долго, — тихо ответил Акира, сдерживая гнев в голосе. Лекарь посмотрел на Акио, потом на Акиру, а потом принял решение. Позже, когда Акио уже лежал, обработанный лекарем и перевязанный, врач пришел к своей дочери Саре. Он видел слишком много боли и несправедливости, и теперь ему нужно было рассказать о том, что происходило в семье дайме. — Этот мальчик живет в настоящем кошмаре, — тихо начал он, когда та подошла к нему.