Замок

      — Эй, нахлебник! Если ты будешь витать в облаках, то мы останемся без ужина, — сварливый голос старого гоблина вывел Эймери из задумчивости. — То тебя не заткнешь, а теперь вот и словечка не дождешься, — Почжу отложил нож, которым нарезал куски мяса, и с укоризной поглядел на Эймери. Молодому человеку было наказано следить за тем, чтобы лук на сковороде не пригорел. Конечно же, лук уже порядком обуглился, давая знать об этом специфическим запахом. Гоблин вздохнул и отодвинул Эймери в сторону. — Пожалуй, нахлебнику стоит заняться чем-нибудь другим.       Почжу снял сковороду с останками лука с огня, собираясь начать все по новой, но тут послышался звук колокольчика, и ему пришлось отложить свои дела, чтобы явиться на зов хозяина.       Эймери остался один. С шумом отодвинув стул, он присел за широкий кухонный стол, тупо уставившись в отполированные временем доски. Он всё еще не мог прийти в себя после услышанного. Цвейг был к нему так добр, и чем отплатил ему Эймери? Похоже, ему всё же пора вернуться домой, чтобы не принести ещё больше вреда.       Скрипнула дверь. Эймери не сразу обратил на это внимание, а когда всё же понял, что это была не дверь во внутренние помещения замка, а входная, то быстро вскинул голову. Кто бы мог подумать, что вошедшим окажется не старый гоблин, и не хозяин замка.       На пороге стояла женщина. Легко, словно не касаясь пола ногами, она прошла прямо к Эймери, будто бы явилась лично к нему. Длинное серебристое платье с квадратным вырезом не имело ни талии, ни разрезов, однако удивительным образом при каждом шаге струящаяся ткань делала явным каждый изгиб её тела. Голову незнакомки венчала серебристая шапочка, выполненная из цепочек и монет, едва слышно позвякивающих при ходьбе.       Женщина подтянулась на руках и присела на столешницу рядом с Эймери. Взгляд ее был мягким и лукавым одновременно.       Подол длинного платья чуть приподнялся, когда она садилась, свесив ноги, и обнажил босые ступни, украшенные браслетами на лодыжках. Должно быть, было невероятно холодно ходить босиком в такую погоду, да ещё и по каменному полу замка. Если только твое тело не продуцирует слишком много тепла.       — Ах, Эймери, — тонкий пальчик скользнул от скулы вниз, описывая контур его лица, — ну что за непоседливая душа.       — Разве мы знакомы? — сохраняя бесстрастное лицо, поинтересовался Эймери.       — И да, и нет, — женщина кокетливо усмехнулась и немного отстранилась. Длинные, почти до пояса каштановые волосы растеклись волной по ее плечам.       — Прошу, не говорите загадками, — лицо Эймери приняло упрямое выражение, за которым он прятал растерянность. Его светлые, почти невидимые брови сдвинулись, а тонкие губы поджались, сделавшись почти бескровными.       Женщина рассмеялась мелко и звонко, словно весенняя капель.       — Очаровательный. Пожалуй, я понимаю Цвейга…       — Найтингейл, — их беседу прервал появившийся, к худу или к добру, хозяин замка. За ним с ноги на ногу переминался Почжу, — какой приятный сюрприз.       — Милый мой Цвейг, — женщина, враз позабыв про Эймери, легко спрыгнула со столешницы и направилась к мужчине, — неужели ты думал, что твоя маленькая шалость останется незамеченной?       Хозяин замка взглянул на нее сверху-вниз. Взгляд его был темен и холоден, как воды омута.       — Не думаю, что понимаю, о чем ты, Найтингейл.       — А я думаю, что всё ты понимаешь, — женщина улыбнулась и сложила руки за спиной. — Милый Цвейг, этого человека не должно быть здесь. Эта душа должна выполнять свое предназначение, а не коротать время в связующих вратах. Неужели ты надеялся, что другие хранители ничего не заметят?       — Эймери оказался здесь случайно, и не мог покинуть Палайю самостоятельно. Здесь нет никакого умысла.       — Возможно, — Найтингейл кивнула, — однако, это уже не имеет особого значения, душа должна вернуться туда, где ей положено быть. Препятствуя этому, ты лишь вновь подрываешь доверие к себе, а это может повлиять и на срок твоего наказания. Мне бы не хотелось, чтобы это произошло. Поэтому, будь добр, верни человека обратно в его измерение или это придется сделать мне. И, да, — она бросила взгляд через плечо на Эймери, растерянного и онемевшего, — он должен забыть всё лишнее.       — Забыть? — встревоженно переспросил Эймери и поглядел на Цвейга, будто ища поддержки. — Но я не хочу забывать.       — В этом нет необходимости. Он не сможет вернуться сюда сам. И рассказывать кому-то об увиденном тоже не станет, ведь никто не поверит, — тон хозяина замка изменился, словно кромка льда треснула, и на поверхности проступила вода.       — Что ж, — Найтингейл расцвела улыбкой и повернулась, направляясь в сторону выхода, — это решайте сами. Лично мне кажется, что оставлять человеку такие воспоминания по меньшей мере жестоко. Я вернусь через несколько дней. Надеюсь, Цвейг, ты прислушаешься к моим словам.       И женщина ушла. Так же скоротечно, как появилась, оставив после себя звенящую тишину.       Почжу топтался позади Цвейга, не решаясь что-то сказать, а тот лишь молча развернулся, покидая кухню.       — Цвейг, подожди! — Эймери вскочил, чуть не перевернув стул, и бросился вслед, нагнав мужчину уже в коридоре. — Цвейг… — он ухватился за чужой рукав, но запнулся и не договорил, потому как лицо хозяина замка стало напоминать вечную ледяную пустошь. В ней не было ничего человеческого. Напуганный, Эймери разжал пальцы, и больше не решился ничего сказать, а Цвейг, ничем не сдерживаемый, молча покинул коридор.       — Плохо, очень плохо, — пробормотал старый гоблин.       Обескураженный, Эймери вернулся вслед за ним на кухню.       — Почжу, эта женщина сказала, что мне нужно покинуть Палайю. Я даже не думал, что у него могут быть проблемы из-за моего нахождения здесь.       Гоблин засуетился и скоро поставил чайник на огонь. Как только вода закипела, Почжу заварил крепкий чай и разлил его в пару чашек, одну из которых протянул Эймери, но тот лишь тупо уставился на нее, будто ему предлагали яд.       — Пей, — раздраженно поставил чашку на стол гоблин, и уселся рядом.       — Пожалуйста, проводи меня к вратам. Мне нужно скорее вернуться, пока кто-то из них не решил стереть мне память, — Эймери с надеждой посмотрел на слугу.       — Э, не нужно гнать коней, — гоблин цокнул языком и отпил обжигающе горячий чай. — Госпожа сказала, что вернется через пару дней. Переночуй ещё одну ночь, а завтра Почжу, так и быть, проводит нахлебника к вратам.       — Правда? — от осознания, что вскоре ему никогда уже больше не увидеть ни эту уютную кухню, ни ворчливого слугу, ни загадочного хозяина замка, у Эймери защемило сердце.       — Правда. Пей, — повторил гоблин.       Эймери послушно взял чашку и сделал небольшой глоток, чувствуя, как тепло распространяется в груди.       — Почжу кое-что расскажет нахлебнику, — гоблин придвинулся немного ближе, будто кто-то мог их услышать, и начал свой рассказ. — И хозяин, и госпожа Найтингейл — не обычные люди. Сами себя они называют хранителями.       — Да, я слышал, как она упоминала об этом, — кивнул Эймери, но, поймав недовольный взгляд гоблина, замолчал.       — Не нужно перебивать. Так вот… Хранители живут тысячелетиями, и главная их цель — позаботиться о том, чтобы души могли без осложнений, как полагается, двигаться по своему пути. Человек, — гоблин ткнул кончиками пальцев в грудь Эймери, — это кожа и кости. Но есть изначальная душа, которая рождается неполноценной, ничего не знающей, как любое дитя. Душа должна преодолеть множество кругов перерождений, чтобы в каждом познать один из аспектов существования, и в конце концов стать целостной сущностью.       — Что за аспекты существования? — не удержался от вопроса Эймери, полностью поглощенный рассказом Почжу.       — Я думал, нахлебник и так уже понял, — проворчал гоблин. — Чем ваше существование отличается от всех прочих живых существ?       — Разумом? — неуверенно уточнил Эймери, но по выражению лица Почжу понял, что промахнулся. — Ты говоришь о чувствах?       Гоблин кивнул:       — Эмоции и чувства делают человека тем, кто он есть. Каждое перерождение душа должна в полной мере узнать что-то одно: вину, зависть, отвращение, надежду и прочее. Так вот, госпожа Найтингейл говорила о том, что нахлебник свернул с пути, а задача хранителей как раз в том, чтобы предотвращать подобные коллизии. Из-за этого хозяин оказался в неудобном положении.       — Я не думал, что все так сложно… — пробормотал Эймери.       — Конечно, нахлебник не думал, — закатил глаза Почжу.       — Что же происходит с душой, которая познала все аспекты?       — В большинстве своем такие души приходят в состояние равновесия и сливаются с Вселенной. Откуда, по-твоему, в мире берется энергия для поддержания его существования? Вселенная — это самоподдерживающаяся система, а души — как бы это цинично не звучало — её топливо.       — Выходит… Цвейг, он спасает самоубийц, которые не преуспели в познании и решили уйти раньше положенного?       — Нахлебник начинает что-то понимать, — гоблин удовлетворенно крякнул и откинулся на спинку стула, словно ученик, наконец, сдал экзамен, и теперь можно было расслабиться.       — Но почему его наказали подобным образом?       — Потому что однажды хозяин спас того, кого было не положено спасать. Давным-давно в одном из измерений появился очень необычный человек. У него был пытливый ум и готовое открыться миру сердце. Как ребенок, он жадно впитывал знания о мире, и в один прекрасный момент этот человек обнаружил существование других измерений. Уж не знаю, как именно он это открыл, но знание это поглотило его разум без остатка. Днями и ночами он проводил опыты, стремясь глубже постичь природу измерений, а главное — научиться беспрепятственно путешествовать между ними.       — Какая удивительная личность, — в искреннем восхищении заметил Эймери, увлекаясь рассказом.       — Удивительная на свою голову, — остудил его пыл гоблин. — Переход между измерениями доступен только хранителям. Обычные люди не могут и не должны его пересекать. Кто знает, какая неразбериха случится, если из одного измерения в другое начнет попадать то, чему там быть не положено. Руководствуясь этим, хранители отправили одного из них, чтобы решить проблему.       В глазах Эймери зажглось понимание:       — Этим хранителем был Цвейг?       — Да, это был хозяин. Тогда он был еще совсем молод, верил в свои силы. Он отправился, чтобы увидеть этого человека, и принять решение, как поступить с ним. Однако, чем больше хозяин наблюдал за ним, тем сильнее его интерес перерастал в нечто большее. Вскоре он перестал быть просто наблюдателем. Притворившись ученым, он познакомился с этим человеком, с увлечением слушал его теории об устройстве мира, не называя его при этом безумцем, и очень быстро тот открыл ему свое чистое, искреннее сердце.       — Ох, и что же пошло не так? — встревоженно спросил Эймери, и гоблин печально опустил глаза, поигрывая сережкой в ухе, словно наяву грезя о тех давно минувших днях.       — Не знаю, осознанно ли хозяин ничего не замечал или же его так ослепили чувства, но он пропустил тот момент, когда тот человек смог не просто доказать существование измерений, но и научился пересекать связующие врата. С того момента все бесповоротно изменилось. Теперь у него были явные доказательства своих теорий, а значит они больше не были бредом сумасшедшего. Наивно он полагал, что, явив миру свои изыскания, люди воспримут новости о параллельных измерениях с таким же энтузиазмом и вдохновением. Пожалуй, это был единственный раз, когда они с хозяином серьезно повздорили, но он так и не убедил того учёного скрыть свои знания от широкой публики и выступить перед ученым советом.       — Надо полагать, людей охватила паника? — Эймери подпер щёку рукой и хлебнул остывающий чай.       — Нет, — покачал головой гоблин. — Вернее, кого-то может и охватила, но беда была не в этом. Как только мир осознал открытие, началась гонка за этими знаниями. Люди не хотели делить их между собой. Вместо этого сначала ученого пытались купить, а, когда стало ясно, что богатства его не интересуют, то в ход пошли другие рычаги. Его жизнь превратилась в кошмар. Тогда Цвейг попытался спрятать его. Сначала он нашел укрытие в границах родного измерения, после чего намеревался уйти и приготовить место в одном из отдаленных измерений связующих врат. Но, когда он вернулся, то ученый уже исчез. Хозяин бросился на поиски и узнал, что его выкрал правитель какой-то страны и посадил под замок, чтобы выведать все тайны перехода в другие измерения. Тот человек не гнушался никакими методами, и, в конце концов, поняв, что больше не выдержит, ученый улучил возможность и выбросился из окна.       — О, нет, — пробормотал Эймери, глаза его сделались большими, как блюдца, и темными от волнения. — Цвейг вернул его к жизни?       — Вернул, — подтвердил гоблин. — Хозяин нашел ученого умирающим в агонии, и между долгом и сердцем он выбрал последнее.       Эймери почувствовал, как в глазах защипало. Печаль о другом человеке, которого он даже не знал, окутала его мягким покрывалом. Но ещё горше ему было сознавать, в какой глубокой тоске, должно быть, пребывал все это время Цвейг.       — После этого хозяин укрыл человека, как и собирался, — между тем, продолжил гоблин. — Но тут в дело вмешались хранители, видя, какие ужасные последствия открытия измерений наступили. Они потребовали у Цвейга вернуть душу, чтобы она могла дальше двигаться по пути перерождений.       — Почжу, а какой аспект учёный должен был познать в ту жизнь? — уточнил Эймери.       — Отчаяние, — без колебаний ответил слуга. — И он его познал в полной мере, так что его смерть была логическим завершением пути в этой жизни.       — Звучит очень больно.       — Больно, но без горестей нет радостей, ничего с этим не поделаешь, — развел руками гоблин.       — Значит, хранители все же забрали душу?       — Забрали. В одиночку, так или иначе, хозяин всё равно не мог им противостоять. Душа ученого отправилась в путь к следующему перерождению, а хозяина осудили и приговорили к отбыванию наказания здесь, в Палайе. Теперь он должен вернуть к жизни десять тысяч самоубийц, после чего его наказание пересмотрят и, возможно, помилуют. А может и нет.       — А что же стало с родным измерением ученого?       — Его опустошили, — гоблин поморщился, как будто на язык ему попало нечто горькое. — Там начался полнейший хаос, разгорелась война, так что хранители приняли такое непростое решение. Почжу думает, тот человек все равно не смог бы жить, зная, какие последствия повлекли его изыскания.       Эймери сник:       — Как ни крути, а итог все равно был бы один. Но Цвейг… Он всё еще тоскует по тому человеку?       — Зачем задавать вопрос, ответ на который очевиден? — фыркнул гоблин и слез со стула, давая понять, что разговор окончен.       Довольно долго Эймери просидел в молчании, уставившись в одну точку. Когда-то он спросил Цвейга, почему люди не понимают боль друг друга, хотя испытывают ее одинаково. Теперь он понял, что у всех болит по-своему.       — Почжу, известно ли тебе, что мне было предначертано узнать в этой жизни?       Гоблин на момент остановился, отвлекаясь от своих дел, но затем пожал плечами и вернулся к своим делам:       — Этого Почжу не знает.