Нуждающийся в герое

***

Руки Изуку сжимают ремни его ярко-жёлтого рюкзака, пока он ждет поезд на краю платформы. Он сжимает их так сильно, что его руки бледнеют от напряжённого захвата, пальцы Мидории давно онемели, холодные от недостатка циркуляции крови, способной проходить через его затёкшие мышцы. Он смотрит вниз, глаза направлены на желтую линию, по которой выстроены носки его ботинок. Это единственное средство предупреждения, которое предлагает станция; полоска желтой краски, которая проходит примерно в футе от края платформы. Единственное предупреждение, которое они могут дать. Это опасно. Станция пуста, как обычно в это время вечера. Над головой мерцают огни, и единственная компания Изуку в это время суток — это бродячие люди, которые время от времени проходят мимо, обычно в жилете безопасности или деловом костюме. Они не обращают на него никакого внимания. Уже поздно — почти девять вечера, по крайней мере так было, когда Изуку проверял в последний раз. Это один из последних поездов, направляющихся в его район, и, несмотря на ужасный день, он благодарен, что успел вовремя, иначе ему пришлось бы долго идти домой пешком. Поезд, кажется, опаздывает, задерживается, или это просто еще одна сила вселенной, которая пытается выбить землю у Мидории Изуку из-под его ног. Он прерывисто втягивает воздух, сжимая пальцами лямки рюкзака. Все его тело ломит — его мышцы ноют и напряжены от прошедших занятий — они играли в бейсбол на физкультуре, но Изуку не разрешили участвовать в игре. Не то чтобы ему обычно разрешали. Вместо этого двенадцатилетнему ребенку пришлось бегать круги. Это было жестокое наказание за что-то столь обыденное — что-то настолько неподконтрольное Изуку, не то чтобы его учитель уделил хоть секунду, чтобы выслушать его объяснения. Он просто опоздал на урок. Не намного, минут на десять, но он опоздал достаточно, чтобы его одноклассники уже разделились на две команды и разминались перед игрой. Это, конечно, не означало, что они не останавливались в своих делах, чтобы посмеяться над несчастьем Изуку, когда на него орали и раздавали ему наказания. Они всегда казались слишком уж довольными, когда он попадал в беду. Хорошо, что он привык к жестокости. Опоздание было не его виной. У каждого ученика была одна форма для занятий физкультурой, которую они должны были содержать в чистоте и порядке, поэтому, когда форма Изуку исчезла из его шкафчика в спортзале, что он должен был сделать? Он обыскал всю раздевалку, щеки покраснели, когда смех его переодевающихся одноклассников звучал в его ушах. Только когда Изуку остался один в комнате, он обнаружил свою пропавшую одежду, спрятанную в дальнем углу на самом высоком шкафчике. У него не было ни малейшего сомнения в том, что Оширо Харуто, его одноклассник с причудой самолевитации, подбросил форму вверх и убрал ее с лица земли. И только когда он взял форму в руки, он заметил крошечные дырочки на обугленной ткани. Очевидно, Каччан тоже принял участие в этой шутке, хотя Изуку и не ожидал меньшего от своего бывшего друга детства. К счастью, отверстия были достаточно маленькими, так что их, вероятно, никто бы не заметил, по крайней мере, сегодня, но рано или поздно ему придется просить о новом, и он просто знал, что этот спор не за горами, тем более, что это будет уже четвертый раз, когда он будет просить о новом. Наказание не такое уж и плохое, образно говоря, но оно действительно давит, когда ты вынужден бежать целый час . Его дважды рвало, горло было таким сухим, что он едва мог дышать. Кашель царапал его сухое горло, и он даже не думал останавливаться, чтобы попить воды. Несмотря на то, как отреагировало его тело, он все равно не остановился; не мог остановиться. Он извлёк урок из своих ошибок и знал, что если бы его учитель случайно взглянул и увидел, как он стоит или идет во время наказания, это бы только ухудшило ситуацию. Он уже знал, что было бы проще мучить себя, держа это под контролем; следуя приказам, которые учителя отдавали ему напрямую, чем позволить им поймать его на невыполнении приказов и остаться на их милости. Живот Изуку сводит от мысли, как близко он был к обмороку после окончания забега. Почти целый час он толкал свое тело за пределы; пытался не позволить усталости, головокружению или тошноте затуманить его разум. Он с трудом дотащился до раздевалки вслед за своими сверстниками, а горло у него пересохло настолько, что вода, которую он заставил себя выпить, обжигала его. Это было его первое наказание за день, и он уже тогда должен был понять, что это всего лишь начало очередного ужасного дня для ребенка без причуды. На втором уроке они получили экзамен, который сдавали пару недель назад. Изуку был уверен, что он хорошо справился — он учился и чувствовал себя уверенно. Он посмотрел на все вопросы после того, как получил тест, и был взволнован тем, что он все знал. Он явно не знал всего. Отметка, нацарапанная наверху его бумаги, была черной тушью, жирным шрифтом и подчеркиванием, явно очень разочарован, 61%. И это просто не имело смысла — даже глядя на бумагу после того, как он получил ее обратно, с вытянувшимся лицом, когда он записал число, означающее, что он едва сдал, пытаясь понять, где он ошибся, он не может. Он уверен, что все в порядке, что он не сделал никаких ошибок. Он учился. Он был уверен. Но все было напрасно. Это просто еще одна ужасная оценка, которую он должен предоставить своей матери, еще одна оценка, которая заставит ее глаза слезиться, когда она улыбнется, несмотря на горе. Он точно знает, что она скажет: —Я уверена, ты старался изо всех сил, детка…— . Она скажет это, как и каждый раз, когда он приносит домой оценку, которая проводит границу между провалом и сдачей. Как почти каждая контрольная работа, которую он приносит домой ещё с начальной школы. В конце концов, он всего лишь глупый Деку, какое это имеет значение? Он сунул тест в сумку, пожевал внутреннюю часть щеки и опустился в кресло. Изуку старается держаться поменьше, когда идет по коридорам на следующие занятия, но даже так его все равно чаще находят. Никто из его одноклассников не особенно мил. Некоторые не заботятся о нем настолько, чтобы что-то с ним сделать, но многие ищут его. Они пытаются загнать его в угол в коридорах или наброситься на него, когда он поворачивает за угол. Он легкая цель. У него нет причуды, чтобы отомстить, и новости о его особенности распространились по всей школе в первый же день обучения в средней школе. Это наложило на него мишень. Конечно, слухи разнеслись; большинство его класса начальной школы перешли в среднюю школу вместе с ним. Учителям все равно, что с ним сделают, если только это не будет чем-то серьезным, что даст матери Изуку повод прийти в школу и потребовать рассказать о том, как обращаются с ее сыном. Кого волнует, что случится с ребенком без причуды, если об этом ничего не сообщат, верно? Изуку знает, что он мог бы сам поднять этот вопрос перед матерью, но она и так слишком занята — работает на двух работах, чтобы содержать их двоих; пашет как проклятая, чтобы иметь возможность платить за аренду, еду, коммунальные услуги и все расходы связанные с его учебой. Он почти не видит ее, а когда видит, не хочет беспокоить её такими мелочами, как то, что его дразнят в школе. Это неважно, и… ну, небольшая часть его думает, что она уже знает. Сегодня большинство его одноклассников не использовали свои причуды, что было небольшой удачей в сложившейся ситуации. Но то, что они не использовали свои причуды, не означало, что они не издевались физически. Его подставили и толкнули; дёрнули за плечо и затолкали в шкафчики. Это было обычным делом, повседневными событиями. Учителя видели и смотрели в другую сторону. Ученики, не вовлечённые в это, продолжали свой день беззаботно. Изуку не уверен, что когда-либо спокойно ходил на занятия, не получив при этом ни одной подножки или толчка; и сегодняшний день не стал исключением. Кто-то, он не видел того, кто именно, схватил его сзади за плечо. Он застыл на месте, как всегда, потому что знал, что у него нет ни единого шанса. Он пытался игнорировать глумливый смех, когда они сжимали его с помощью какой-то усиливающей силу причуды, он уверен, пока его колени не подогнулись под ним. Кто-то ударил его коленом в живот, когда он лежал и, замахав руками для устойчивости, упёрся руками в землю для опоры, кто-то другой наступил ему на руку и пальцы. Он прикусил губу, чтобы не издавать никаких звуков, когда ботинок, вдавливающий его пальцы в пол, двигается, словно мальчик над ним пытается потушить окурок или что-то в этом роде. Они все равно смеются, а слезы щиплют уголки глаз Изуку, и он быстро прижимает свою покрытую синяками руку к груди, когда давление слегка ослабевает. Он даже не знал этих детей — он думает, что они могли быть из одного из классов старше его. Он видел их, это точно, но он никогда не взаимодействовал с ними. Он может не знать их, но все знают его . Ребенок без причуды. Деку. Бесполезный. Они довольно быстро теряют интерес, не желая опаздывать на занятия. Единственное, что хорошо в сегодняшнем обществе, так это то, что все стремятся к хорошим оценкам, цепляясь за надежду попасть в один из хороших классов героизма. Это значит, что никто не хочет опаздывать. Изуку лежит долгое мгновение, прежде чем наконец поднять руку от груди, чтобы осмотреть повреждения. Он изучает изменение цвета на руке, прежде чем прижать ее обратно к груди. Он может сгибать все пальцы, и ничто не кажется сломанным, поэтому он просто предполагает, что это не так. Честно говоря, только одна причуда, использованная на нем, была хорошей сменой темпа, по сравнению с тем фактом, что все трое могли использовать свои причуды. Плюс, он даже не знает, использовал ли мальчик причуду: он мог быть просто чудовищно сильным. Он просто предположил. Изуку помнит, как сделал несколько глубоких вдохов, когда группа уходила, посмеиваясь над ним, прежде чем наконец нашел в себе силы подняться и поспешить на урок, чтобы снова не опоздать. Он обрёл покой посреди дня. Туалет для мальчика обычно был довольно безопасным местом, где можно было найти убежище. Он проводил свой обеденный перерыв, сидя на унитазе с раскрытым блокнотом на коленях. Это был очевидный выбор: спрятаться в туалете и голодать или столкнуться с унижением и всем, что за этим последует, когда он войдёт в кафетерий в качестве школьного Деку . Вместо этого он что-то строчил в своем журнале для анализа причуд. В то утро по дороге в школу он прошёл мимо драки злодеев и едва не опоздал. Это было так круто; как он мог не остановиться и не посмотреть пару секунд? Он заметил несколько классных причуд, о которых он слышал, но никогда не видел в действии, и весь день горел желанием записать их все в книгу, но пока не было времени. Дневные занятия проходят без сучка и задоринки — они занимаются классной работой, особенно работой с партнёрами, но Изуку в итоге остается один, учитывая, что в классе нечетное количество учеников. На самом деле он предпочитает это, чем застрять с кем-то, кто его ненавидит, или, что еще хуже, партнерство, превратившееся в трио, где его ненавидят двое. Конечно, день не может закончиться на высокой ноте. Не для него. Не для Деку. Когда он выходит из класса, он чуть не столкнулся с кем-то. И не с кем-то, а с Каччаном.              — Смотри, куда ты, блядь, идёшь, Деку, — имя звучит ядовито, и Изуку воздерживается от погружения в себя. Он подавляет потребность напомнить Каччану, что он стоял лицом к двери, явно ожидая, и Изуку просто не заметил его, когда он вышел. Это было бы опасно говорить.              — К-Каччан… — начинает Изуку и сразу понимает, что это его первый неверный шаг.       — Не смей, блядь, так меня называть, бесполезный грёбаный Деку! — Руки Каччана хватаются за гакуран Изуку, ладони трещат от угрозы. Изуку чувствует, как крошечные вспышки искр прожигают его одежду и врезаются в грудь. Он старается не морщиться.       — Не попадайся мне на пути, в следующий раз, когда ты натолкнёшься на меня, я разнесу твою тупую задницу завтра, понял? — Кацуки отпускает его, оттолкнув так, что Изуку, спотыкаясь, возвращается в класс, но учитель даже не смотрит в его сторону, не говоря уже о том, чтобы что-то сказать. Свобода Изуку длится всего секунду, прежде чем один из друзей Каччана хватает его за руку.       —У тебя крепкие нервы, Деку, — шипит он, увлекая Изуку за собой.       — Кем ты себя возомнил? — резко насмехается другой, не отставая от мальчика, держащего руку Изуку мертвой хваткой. Каччан следует на шаг позади, неторопливо, засунув руки в карманы.       — Я-я…       — Заткнись, Деку, — рычит тот, кто его держит, прижимая зелёноволосого парня к стене и удерживая его там. Кулаки сжимают его гакуран, скручивая материал и крепко прижимая Изуку к стене. Они насмехаются над ним, обзывают его и лезут ему в лицо. Он уже довольно привычен к ним — Каччану и его двоим друзьям. Кацуки не склонен делать ему многого, но он также не останавливает ничего, когда это происходит. Он будет говорить гадости и насмехаться над Изуку. Иногда он будет использовать свою причуду, более или менее, как угрозу, но он почти никогда намеренно не причиняет ему вреда. Физически, по крайней мере. Или… достаточно, чтобы действительно причинить ему боль. Изуку позволяет этому случиться (как он мог не сделать этого? Что он должен был сделать?); съёживается под их руками и словами. Он оглядывается вокруг в поисках любого шанса на помощь или побег, но знает, что это бесполезная попытка. Никто не собирался ему помогать. Всем все равно. Однако он замечает кладовку уборщика. Ему это нисколько не помогает, на самом деле, у него сердце уходит в пятки. О нет. Изуку не знает, почему открыта кладовка уборщика — дверь спроектирована так, чтобы ее можно было открыть только ключом, как изнутри, так и снаружи. Обычно они никогда не открываются, чтобы ученики не могли возиться с чистящими средствами, но вид ее приоткрытой западает Изуку в живот. Он быстро отводит взгляд, но недостаточно быстро. Мальчик, держащий Изуку на прицеле, бросает взгляд в том направлении, куда только что смотрел меньший мальчик, и тут же напрягается, его глаза загораются, а на губах появляется озорная улыбка, и он понимает, что другой мальчик пришел к тому же выводу, что и он.       — Вы бы посмотрели на это, ребята? — предлагает он небрежно, одна рука отрывается от формы Изуку, чтобы указать на открытую дверь в паре шагов по коридору, а другая сжимается так, чтобы не было никаких шансов на побег. — Деку хочет проверить шкаф. Каччан и другой мальчик смотрят в направлении жеста мальчика, и вскоре оба его друга улыбаются в ответ. Блондин с отвращением смотрит на шкаф, но ничего не говорит.       — Ну, тогда не заставляй его ждать! Заталкивай его туда! — жестоко кричит другой друг, хватая Изуку за руку, в то время как первый друг также перемещает свою хватку, чтобы обе руки Изуку были связаны. — Не волнуйся, Деку, я уверен, кто-нибудь тебя выпустит, а если нет, ну, может, ты сможешь убедить нас сделать это завтра после занятий, а? Каччан равнодушно смотрит сквозь прищуренные глаза, руки все еще засунуты в карманы, на лице хмурое выражение. Он не помогает, даже не трогает Изуку, но и не останавливает их. Это почти хуже, чем когда блондин помогает своим друзьям пытать Изуку. Двое друзей блондина силой заталкивают Изуку в шкаф, несмотря на его мольбы, и прежде чем он осознает это, он оказывается запертым. Дверь щёлкает, запирая, и он знает, что нет никаких шансов на побег, но он все равно отчаянно поворачивает ручку и молится. Он умоляет в последний раз, умоляет освободить его, но его мольбы остаются неуслышанными, поскольку смех стихает. Он один. Он сворачивается в клубок, прижимаясь спиной к стеллажу. В комнате пахнет химикатами и грязной водой от швабры. Пыльно, темно и душно. Хорошо, что у него нет клаустрофобии, но он все равно чувствует, как стены надвигаются. Он все еще чувствует, что не может отдышаться. Он уже почти решил снова просить о помощи и молиться, чтобы кто-нибудь прошёл мимо и услышал его, но этого не произошло. Учителя, вероятно, проигнорировали бы его, и он знает, что ученики с непревзойдённой скоростью выбегают из школы, когда прозвенит последний звонок. В этом конце школы тоже нет никаких внеклассных занятий, так что он действительно влип. Нет смысла пытаться. Поэтому он сидит совершенно неподвижно, уткнувшись лицом в колени. Часы идут, и сердце Изуку тяжело от осознания того, что никто даже не заметит его отсутствия до завтрашнего утра. Его мать работает в поздней смене, которая начинается примерно в то время, когда Изуку выходит из школы, и заканчивается рано утром. Это значит, что они даже не пересекаются утром, потому что она спит пару часов, когда Изуку просыпается в школу и уходит на день. Когда дверь наконец открывается, Изуку понятия не имеет, как долго он там находится. Он вскакивает на ноги, чувствуя, как страх пронзает его сердце, и отталкивается спиной от стеллажа, но тут же немного расслабляется, когда замечает вместо гакурана, униформу уборщика. Уборщик смотрит на него с неодобрением и удивлением — словно Изуку решил часами сидеть взаперти в крошечной кладовке, — но ничего не говорит. Мужчина тяжело вздыхает, и на мгновение Изуку думает, что его сейчас выслушают , и он знает, что если так поступит, то расплачется , но, к удивлению мальчика, уборщик просто отходит в сторону и позволяет Изуку пройти мимо, ворча в ответ на поток извинений и искренне благодарных «спасибо», когда тот проносится мимо. Теперь коридоры пусты, и большинство огней выключены. Уже достаточно поздно, чтобы он подумал, что внеклассные занятия закончились, и теперь он, вероятно, единственный ученик — может быть, даже единственный человек, не являющийся опекуном или персоналом — во всей школе. Он идет к своему шкафчику, разминая затёкшие от долгого сидения на полу в тесном пространстве конечности. Изуку прямиком направляется к своему шкафчику, готовый свалить из школы. Он отпирает свой шкафчик парой плавных поворотов замка и замирает, когда что-то маленькое падает на пол, когда его шкафчик открывается. Он смотрит на него долгие секунды, прежде чем наконец наклониться и поднять его. Любопытство тянет его, поэтому он медленно разворачивает бумагу, прежде чем сделать вдох. Он просматривает маленькую бумагу во второй раз, глаза быстро пробегают слова, почти ожидая, что прочитал ее неправильно, прежде чем он делает еще один быстрый, прерывистый вдох и засовывает ее в карман. Его глаза наполняются слезами, когда он пытается снять школьные туфли. Он наклоняет голову, чтобы вытереть влагу с ноющего плеча, молчаливо благодаря, что школа пуста, иначе его бы высмеяли за то, что он плачет, как Деку, которым он и является. Бесполезный плакса Деку. Он не тратит времени на то, чтобы переобуться и собрать все свои вещи; он выбегает за дверь и бежит к железнодорожной станции, произнося тихую, полную надежды молитву о том, чтобы успеть вовремя. Напоминание о записке заставило Изуку замереть. Он даже не уверен, что дышит, так как его карман внезапно ощущает тяжесть камней. Он не знал, что полоска разорванной бумаги может быть такой тяжёлой. Изуку медленно отпускает рюкзак, удерживаемый одной рукой, кровь струится по его пальцам, но он игнорирует это, предпочитая копаться в записке, которую засунул в карман брюк гакуран. Бумага мятая, грязные каракули почти неразборчивы, но все равно полностью читаемы. Он не имеет ни малейшего понятия, кто это написал, не узнаёт почерк, но, несмотря на анонимность, слова все равно пронзают его сердце. Слова давят на Изуку, пока он смотрит на них.       "Сделай нам всем одолжение и убей себя, Деку." Изуку смотрит на слова, пока медленное дыхание вырывается из его легких. Он слегка проводит большим пальцем по «убей себя» и крепче сжимает бумагу, когда его взгляд останавливается на выделенном жирным шрифтом и подчёркнутом «всем» . Изуку смотрит на слово, впитывая его. Пометки глубокие и тяжелые, как будто тот, кто написал записку, обводил ее несколько раз, чтобы подчеркнуть. Сделать им всем одолжение. Он пытается вспомнить кого-нибудь, к кому это «все» не применимо. Его первая мысль была о матери — она ведь будет скучать по нему, правда? Он знает, что она его любит — любит. Она хорошая мать; осталась с ним, хотя он — боль и позор, и он знает, что общество так же жестоко к ней за то, что она произвела на свет потомство без причуды, как и к нему за то, что он, как говорят, был потомством без причуды. Но она не оставила его, даже когда они с его отцом боролись за то, чтобы сдать его; кричали и вопили друг другу о том, чтобы избавиться от беспричудной мерзости (прямые слова его отца, которые преследовали Изуку с тех пор, как ему исполнилось четыре с половиной года). Она вкалывала на двух работах, чтобы иметь возможность содержать их, когда его отец собрал вещи и уехал в Америку. Она работала до изнеможения ради него, и всё равно умудрялась улыбаться и быть супермамой, когда их пути пересекались. В каком-то смысле она его герой. Эта мысль пронзает Изуку, словно кинжал в сердце. Может быть… Может быть, если бы он это сделал, это было бы для нее одолжением… Насколько другой была бы ее жизнь, если бы ей не приходилось беспокоиться о нем? Если бы она не была привязана к нему? Ей не нужно было бы работать на двух работах. Она не была бы постоянно измотана. Она могла бы жить своей жизнью, как любой другой человек с причудой, и не сталкиваться с дискриминацией. Ее бы не высмеивали за то, что у неё есть он . Это он заставил ее сделать всё это. Это он был тем, кого она защищала. Он, вероятно, мог бы утверждать, что она делает это, потому что любит его, но он не будет, потому что это он ее ломает; как бы непреднамеренно это ни было. Она всегда будет любить его, но он не будет спорить с тем фактом, что её жизнь не была бы легче без него, — потому что это неправда. Без него, её жизнь была бы легче. Он прерывисто втягивает воздух, подсознательно шаркая ближе к жёлтой линии безопасности. Его пальцы ног располагаются над линией, пятки едва касаются ее. Предупреждение об опасности легко перешагнуть. Он ближе к краю, поезда не видно. Ему хочется невесело рассмеяться, когда он понимает, что она единственная, к кому это «все» не относится, но в каком-то смысле это все еще относится к ней. Он поднимает ушибленную руку, чтобы потереть лицо, плечи опускаются в знак поражения. Он знает, что никто в школе не будет скучать по нему. Учителя его ненавидят, одноклассники им в любом случае не интересуются. Им все равно, появляется он или нет. На секунду, на одну мимолётную секунду, он думает, что Каччан, возможно, мог бы, но этот мост сгорел много лет назад. Ему на него наплевать; он даже больше не любит его. Ему будет все равно, если Изуку проглотит горсть таблеток, или если он перережет себе вены, или упадет с высокого здания. Для Каччана это не будет иметь значения. Изуку пытается придумать причины не убивать себя, но ничего толком не приходит в голову. Он всего лишь статистика, и шансы не в его пользу. Большинство людей без причуды едва доживают до старших классов — не говоря уже о взрослой жизни. Такое чувство, что каждую вторую неделю он видит в новостях очередное самоубийство ребенка без причуды — почему он поверил, что может быть кем-то другим, а не просто еще одним номером? В любом случае, он никогда не сможет чего-то достичь — его оценки станут его погибелью, и он знает — он знает , что его дисциплинарное досье заполнено ложными сообщениями о затевании драк и привлечении внимания. Сообщениями о враждебности к сверстникам и неуважении к учителям, и всем, что только можно на него повесить. Это грязная репутация, и он понимает, что в школе одним взглядом внесут его в чёрный список. Ни одна школа во всей Японии не приняла бы его, не говоря уже о такой школе героев, как UA. Единственное, кем он когда-либо хотел быть, — это быть героем. Это было одним из немногих, что поддерживало его. Он хотел бросить вызов судьбе. Он хотел достичь чего-то — чего-то великого — но на самом деле… может быть, это действительно была всего лишь мечта. Детская мечта, которая медленно рушилась и сгорала у его ног с течением лет. В чем смысл? Его ноги инстинктивно приближаются к краю, рука засовывает записку обратно в карман, когда он больше не может смотреть на неё. Может быть, это объяснит его мотивы после того, как он уйдет — объяснит, почему он сделал то, что считал необходимым. То, что все считали необходимым. Просто выполняю приказ. Он делает медленные вдохи, но ничто не может спасти его от страха, скапливающегося в груди. Безнадежности. Отчаяния. Тихого принятия. Возможно, записка верна. Может быть, ему стоит оказать миру услугу — теперь ему будет проще убить себя, чем ждать, пока он не сойдет с ума. Он в любом случае статистика; зачем подвергать себя мучениям и боли, если он все равно умрет в какой-то момент? Зачем ждать, пока его жизнь полностью рухнет, прежде чем сделать этот последний шаг? После того, как он подал документы во все средние школы Японии и получил отказ. Когда он наконец сотрет обугленные останки своей детской мечты. Когда его мать наконец поймет, что зря потратила время и силы на воспитание неудачника. Когда она наконец увидит его таким, какой он есть — пустая трата места. Бесполезный Деку. Зачем ему подвергать себя этому, если в конце туннеля не видно света? Раздается гудок поезда, возвещая о прибытии. Это должно было бы вырвать его из мыслей, но это всего лишь беспокоящая мысль в глубине его сознания. Вместо этого, это побег. Есть более тактичные способы сделать это. Он знает, что они есть, он может перечислить несколько, но ни один из них не срабатывает так идеально, как этот. Это конец удобства. Это здесь, это сейчас, и это закончится. Изуку чувствует дрожь земли и слышит хрип тормозов приближающегося поезда, но он знает, что поезд не остановится, пока вагоны не выстроятся в линию с платформой, а не с локомотивом. Он делает еще два крошечных шага вперед, линия предостережения кажется ему очень далекой и совершенно выпавшей из его сознания. Он останавливается на краю рельсов, опустив подбородок, чтобы заглянуть в дыру, в которой находятся рельсы, едва заметный кончик его ботинка свисает с края. Фары поезда светят, и платформа грохочет от вибраций, когда он хрипит все ближе и ближе, и Изуку принимает решение , не сомневаясь. Его тело напрягается в ожидании, когда он делает движение, чтобы выйти; позволяет себе наклониться вперёд, позволяет себе упасть; принимает свою судьбу и… Ничего не происходит. Он едва заметно наклонился над краем, поддерживаемый силой, которая ему не принадлежит. Поезд проносится мимо его лица; челка и кудри развеваются на ветру. Он втягивает воздух, который имеет привкус горячей стали и грязи, пока его оттягивают назад, пока его пятки снова не оказываются на платформе. Рука крепко, защитно сжимает его руку. Ему требуется секунда, чтобы понять, что он все еще жив. Что есть что-то, кто-то , хватающийся за ручку его рюкзака, а также за шиворот его гакурана, словно они отчаянно пытались схватить любую часть Изуку. Он замечает краем глаза бледную руку, сжимающую его предплечье, но не может беспокоиться об этом.       — Осторожно, — раздается глубокий голос, а затем Мидорию оттаскивают на пару шагов. Он идет легко, позволяя увести себя от края, даже когда поезд замедляется быстрее, и с легким визгом ломается. — Линия там не просто так, малыш. Тормоза поезда громко хрипят, когда они напрягаются на перилах, и вскоре он останавливается перед ними, двери открываются как обычно. Как будто Изуку не пытался просто выйти перед ним; но он это сделал. Руки на нем не ослабли, осторожно напрягаясь, как будто Изуку рискует сбежать.       — Я знаю, — бормочет Изуку лишенным монотонности голосом, пытаясь уловить любое чувство, которое, как он знает, он должен чувствовать — унижение, смущение, вину, — но, похоже, не может их найти. Ложь звучит безвкусно и бесчувственно на его языке, и Изуку знает, что его спаситель на это не купится. — Полагаю, я не смотрел, куда иду, сэр. Мне очень жаль за беспокойство. За его спиной раздается тихий выдох, и руки мужчины слегка напрягаются вокруг ткани в его хватке, прежде чем ослабнуть. Он издает тихий гул, оттягивая Изуку на пару шагов назад, пока они не оказываются в нескольких шагах от жёлтой предупреждающей линии, хотя поезд уже прибыл и не будет их дожидаться.       — Поезд скоро отправится, — замечает Изуку, даже не оглядываясь. Он не пытается отстраниться от мужчины — у него такое чувство, что этот незнакомец может просто усилить свою хватку, если Изуку сделает это. Мальчик вместо этого склоняет голову, когда хватка мужчины ослабевает еще больше, нерешительно, прежде чем его пальцы медленно распутываются из униформы Изуку.       — Да. — медленно предлагает мужчина, голос его хриплый и осторожный, — тогда давайте зайдём в вагон, пока мы не опоздали. Изуку едва заметно кивает, когда он выходит через открытые двери, за ним следует мужчина. Изуку садится первым, а мужчина садится с другой стороны поезда. Их всего двое и пожилой мужчина, который, похоже, уснул во время своего путешествия. Изуку просто съеживается, уставившись на свои руки, лежащие на коленях.

~~~**~~~

Шота прислонился к колонне на железнодорожной станции, закрыв глаза, наслаждаясь тишиной станции. Его руки зарыты в карманы, тело сгорблено. Он отчаянно хочет спать, с нетерпением ждет, когда вернется домой и проспит пару часов — четыре, если повезет, а он очень на это надеется, — прежде чем ему придется отправиться на патрулирование. Его день был долгим и утомительным. Его класс, в котором осталось тринадцать учеников, сегодня действительно измотал его до предела. Он был в нескольких секундах от того, чтобы сдаться и выгнать оставшихся, прежде чем прозвучал звонок на окончание урока. Было мудро с их стороны выйти из тренировочного зала, не задерживаясь, чтобы он мог сделать несколько глупых успокаивающих вдохов, которые ему порекомендовал Хизаши. Он каким-то образом был задет причудой одного из его учеников — ничего особо опасного, но раздражающе неудобного. Он ворчал себе под нос, когда шел по коридору, комбинезон и оружие захвата были склеены ярко-розовым веществом, похожим на жевательную резинку. Студент, о котором идет речь, мог производить пузыри липкой субстанции из своих ладоней и теоретически, командовать ими, по своему желанию. Он работал над способностью направлять их, но, к сожалению, Шота попал под перекрестный огонь, когда его ученик потерял контроль. Он должен быть рад, что следы остались только на его одежде и оружии. Хизаши хихикал до такой степени, что чуть не упал со стула, когда увидел Шоту, покрытого розовыми остатками. Остальные сотрудники в комнате тоже захихикали, но взгляд Шоты заставил их замолчать. К сожалению, Ямада невосприимчив к его взглядам.       — О Боже! — прохрипел Хизаши по-японски, а затем страстно промурлыкал Шоте на ухо по-английски: — Ты, дорогой, всегда выглядишь просто восхитительно в розовом… Шота никогда не хотел ударить свою вторую половинку сильнее, чем в тот момент, но вместо этого он просто тяжело вздохнул и откинулся на стуле, стараясь не запачкать жвачкой что-нибудь ещё. Хизаши был настолько любезен, что одолжил ему свою запасную одежду — белую рубашку на пуговицах и брюки. Громкий блондин гордился тем, что всегда имеет «крутой» комплект официальной одежды, чтобы оживить свой внешний вид. Никогда не знаешь, когда нужно хорошо выглядеть, Шо! Или так он сказал, передавая запасную одежду с яркой улыбкой, глядя на Айзаву с кривой, более мягкой улыбкой. Ямада со смехом отмахнулся от благодарности, отведя его в туалет учительского кабинета и весело напомнив, что он нигде не должен оставить следы, но Шота знает, что его истинное намерение — надеть на Шоту свою одежду. Хизаши всегда нравилось, когда Шота носил его одежду. Когда он наконец выходит из ванной, переодетый и с липкими остатками своего костюма и оружия захвата, застрявшими в комке, он пересекает комнату и крадет резинку для волос с запястья мужа; собирая волосы в полупучок, он падает в кресло и тяжело вздыхает. Он тогда хотел пойти домой, но у него на столе лежит стопка заданий, которые он заверил своих студентов, что они получат обратно на следующий день. Он не гнушается сказать им подождать еще, но это был уже третий раз, когда он сказал им, что они получат их обратно. Итак, он сгорбился над столом, держа в руке красный маркер, и принялся за работу. Один за другим уходят учителя, одним из последних был Хизаши, который направлялся на радиостанцию, чтобы спланировать что-то со своим продюсером. Они пытаются провести рекламное мероприятие для радио "Put Your Hands Up" — это единственное, о чем Шота слышал за последний месяц. Это, конечно, это означало, что Хизаши получил машину, а Шота остался ехать домой на поезде, потому что он не мог использовать свое оружие захвата, когда оно было сплошным шаром липкого остатка. Черт возьми, хорошо, что у него есть дополнительное оружие захвата и костюмы, иначе он бы облажался. Он даже не знает, сможет ли он смыть остатки вещества, похожие на резину, не говоря уже о том, чтобы быть готовым к патрулированию через пару часов. Шота по совиному моргает, оглядывая пустую станцию. Или почти пустую. Мужчина всегда любил это время суток, успевая на последний поезд, который ходит в это время. Обычно очень мало людей ждут, чтобы сесть на последний поезд, за что он всегда благодарен. С чем меньшим количеством человек ему придётся взаимодействовать в свободное время, тем лучше. Плюс, он абсолютно ненавидит ездить на поезде, когда все вагоны набиты, как банки с сардинами. Здесь есть только один человек — ученик средней школы, если судить по гакурану. Шота не может не заметить, как поздно ребёнок уходит из школы. Он никогда не слышал о внеклассной деятельности, которая бы длилась больше часа или двух после школы, но здесь ребенок находится уже после девяти, явно ожидая последнего поезда, как и Шота. Не так уж это и тревожно — он не знает этого ребенка. Он мог остаться в школе, или пойти в библиотеку, или даже зайти к другу после школы. Плечи ребенка представляют собой интересную смесь выпрямленных и сгорбленных, голова опущена, когда он сжимает в кулаках лямки отвратительно желтого рюкзака. Шота полагает, что не имеет права судить, учитывая, что под его партой в школе сейчас сложен такой же яркий и отвратительный спальный мешок, но это все равно, как бельмо на глазу. Тем не менее, учитывая все обстоятельства, мысль о том, что ребенок здесь так поздно, ждет последнего поезда и все еще в школьной форме, кажется Шоте странной. У него плохое предчувствие, но он не может понять, почему. Он знает, что лучше не игнорировать внутреннее чувство. Итак, он наблюдает. Он наблюдает, как подросток покачивается на каблуках, сжимая руками лямки своей сумки. Он наблюдает, как плечи ребенка поднимаются и опускаются с неровным дыханием. Он много лет работает учителем, и он может заметить признаки того, что ребенок погружен в свои мысли. Также, как когда ребенок встревожен, устал или действительно закончил учебный день. Он часто видит язык тела, даже у своих учеников из геройского класса. Шота изучает ребенка, когда он внезапно напрягается, медленно отпуская лямки, чтобы порыться в кармане своих форменных брюк, где он достает маленький, скомканный шарик бумаги. Любопытство тянет мысли Шоты, но он сосредотачивается на текущей задаче: разгадать ребенка перед его глазами. Кажется, ребенок прочитал записку пару раз, его тело опускалось все ниже с каждой секундой. Есть напряженный момент, когда кажется, что ребенок даже не дышит, прежде чем он внезапно засовывает записку обратно в карман и проводит рукой по лицу. Любопытство, терзающее мысли Шоты, становится ледяным. Это нехорошая реакция. Герой выпрямляется, разглядывая ребенка поближе. Мальчик не двигается, даже не замечает, как Шота делает медленный шаг из-за колонны в сторону ребенка. Тело Шоты вздрагивает, когда ребенок дюйм за дюймом продвигается вперед, и его сердце сжимается. Поезд объявляет о своем прибытии ревом гудка, и Шота на секунду отрывает взгляд от ребенка, чтобы оценить его прибытие. Когда он оглядывается назад — ребенок уже ближе к краю. Страх царапает грудь Шоты, когда он делает пару быстрых шагов, ребенок еще больше приближается к краю. Шота видит фары поезда, и он просто… он так далеко от ребенка. Он отчаянно хватается за свое оружие захвата на шее и чувствует, как его тело застывает, когда его рука не хватает ничего. Ебать. Ребенок еще ближе к краю, а поезд приближается, и Шота делает рывок вперед, когда ребенок наклоняется вперед. Мысли Шоты становятся совсем нечеткими, когда мальчик наклоняется, наклоняется и наклоняется, и кажется, что он не движется достаточно быстро. Впервые за долгое время Шота сомневается в своей способности спасти кого-то. Он едва успевает схватиться за ручку рюкзака ребенка, а пальцы случайно смыкаются вокруг шиворота его гакурана, но Шота просто рад, что у него больше устойчивости. Ребенок не может выскользнуть из рюкзака, если Шота также держит его за рубашку. Паренёк висит у него в руках, как котенок, схваченный за шиворот, самый узкий край детской обуви едва касается края платформы. Поезд проносится мимо, не обращая внимания на то, что ребенок чуть не выскочил перед ним, и Шота вздрагивает от дуновения воздуха. Ребенок прерывисто втягивает воздух. Мысли Шоты возвращаются к текущей задаче, и он быстро тянет мальчика назад, второй рукой хватаясь за руку ребенка, чтобы успокоить свой собственный разум. Две точки соприкосновения лучше, чем одна. На этом всё было кончено. Шота позволяет себе тихо выдохнуть, его пальцы напрягаются вокруг ребенка, которого он держит в руках.       — Осторожно, — бормочет он тихо, почти беззвучно. Мысль о том, чтобы отругать ребенка, приходит ему в голову, этот извечный панический возглас "о чём ты думал?!" вертится на кончике языка, но он проглатывает его. Это ребёнок. Это подросток, который чувствует, что его единственный выбор смерть. — Эта черта там не просто так, Малыш. Шота отводит ребенка на пару шагов назад, отчаянно пытаясь увеличить расстояние между ним и рельсами. Мальчик не оказывает никакого сопротивления.       — Я знаю, — тихо бормочет мальчик, голос его жесткий и безэмоциональный. Шота сглатывает от холодного, непоколебимого тона, который он больше никогда не хотел бы слышать от ребенка. — Полагаю, я не смотрел, куда иду, сэр. Мне очень жаль за беспокойство. Слова тихие, мальчик даже не пытается сказать что-то в своё оправдание. Шота не верит ни секунды, и он думает, что мальчик тоже понимает это, если судить по тому, как опускаются его плечи, это то, что может сработать. Шота выдавливает еще один вздох, паникующий разум наконец начинает проясняться. Он не должен был чувствовать себя таким беспомощным, как сейчас. Он удивляется, как гражданские вообще могут выдерживать это чувство. Эта мысль терзает его разум, и его тело подсознательно делает еще пару шагов назад, мальчик бездумно следует за ним. Ребенок не делает никаких движений, чтобы вырваться из хватки Шоты, и он не будет лгать и говорить, что это не успокаивает его колотящееся сердце. Это, наверное, странно, он держит ребенка, которого не знает, — того, чьего лица он даже не видел, — но он, похоже не может заставить свои пальцы отпустить.       — Поезд скоро отправится, — шепчет мальчик, голос его внезапно звучит измученным. Он все еще не пытается вырваться из хватки Шоты, но слова запечатлеваются в памяти мужчины, который заставляет его пальцы расслабиться. Он отпускает, хотя герой внутри него кричит не делать этого.       — Да, — Шота по-совиному моргает, полностью отстраняясь от ребенка, и вместо этого засовывает руки в свои — ​​Хизаши - карманы. Его пальцы чешутся позвонить кому-нибудь. Цукаучи, Хизаши, может быть, даже скорую помощь, но у него есть гнетущее чувство, что это может принести больше вреда, чем пользы. Он не знает, как это, но парень не выглядел так, будто он планировал прыгать с самого начала, не так, как другие прыгуны, которых Шота уговаривал спуститься на карнизы крыши. Он выглядел так, будто он… пришел к какому-то выводу из-за обстоятельств; не продумал все до конца, словно это было спонтанное решение. Удобный момент. — Давай… тогда сядем, пока не упустили. Мальчик сдержанно кивает, торопливо шагая в вагон, словно спасаясь от преступления. Шота следует за ним, но держится на расстоянии. Последнее, чего он хочет, — это перегружать ребенка. Ребенок садится на одно из сидений, а Шота садится напротив него. Он хмурится, когда ребенок усаживается, тупо глядя себе на колени, а его лицо защищено занавеской из темно-зелёных кудрей. После того как двери закрылись и они оказались в безопасности внутри поезда, он тратит время, чтобы понаблюдать за ребенком. Попытаться понять. Он может многое почерпнуть, наблюдая за людьми, это умение сделало его таким хорошим в его работе подпольного героя. Ребенок определенно выглядит так, будто у него был тяжелый день, судя по тому, как он держится. Или как он едва держится. Конечно, отчасти это может быть угасающим адреналином, но между ними есть тонкая разница. Шота смотрит на гакуран подростка — помятый и сморщенный. Он замечает крошечные дырочки, о которых не имеет ни малейшего представления, откуда они могли взяться, но крапчатый узор явно не от чрезмерного использования или старой ткани. Они распространённые, маленькие и организованные. Сгруппированные вместе и… обугленные? Эта мысль застревает в животе Шоты. Его внимание переключается с обугленных пятен на плечо, где мальчик двигает и перекатывает мышцы. Он напрягает их, словно пытаясь облегчить боль, которую Шота не видит, и когда поезд толкает их, ребенок морщится и сильнее прижимает руку и плечо к телу. Шота слабо откидывается на спинку сиденья, пристально вглядываясь в лицо ребенка. У него темные, лесисто-зелёные волосы, и из того немногого, что он видит, яркие зеленые глаза, которые выглядят тусклыми. Шота может смутно различить веснушки, разбросанные по бледной коже. Его взгляд скользит ниже, натыкаясь на руки ребенка. Они сплетены вместе на коленях, но одна из его рук обесцвечена — в синяках и, возможно, даже сломана. Шота сильно кусает внутреннюю часть щеки, гадая, что случилось. Ничего хорошего, он уверен. Глаза Шоты опускаются еще ниже, где они сужаются к темно-красным туфлям. Когда он видит туфли, дыхание перехватывает, — ярко-красные и легко узнаваемые, но такие редкие в современном обществе, особенно у кого-то столь молодого. В этом поколении. Теперь все начинает вставать на свои места, и вспышка гнева затуманивает зрение Шоты. Они сидят в тишине поезда на протяжении трех остановок. Одна дама заходит на первой, мужчина, который был в поезде, когда Шота смотрел на ребёнка, выходит на второй, а женщина, которая зашла на первой, выходит на третьей. Ребенок встает, чтобы последовать за ней, снова схватившись за лямки рюкзака. Шота тоже встает, выходя из поезда. Он на две остановки раньше своего района, но он ни за что не позволит этому ребенку, который только что пытался прыгнуть под поезд уйти, чтобы где-то попробовать ещё раз. Шота никогда не сможет простить себя, если уйдет сейчас, а через несколько дней он увидит ярко-зелёные глаза и темно-зелёные волосы в новостях, сообщающих о еще одном самоубийстве человека без причуды. Подросток, кажется, напрягается, когда Шота следует за ним на пару шагов. Мужчина пытается придумать, что сказать, как поступить в ситуации, которая так отличается от того, к чему он привык. Платформа, на которой они находятся, так же пуста, как и все до этого; женщина, которая была в поезде с ними, даже не смотрит ни на одного из них, когда покидает платформу.       — Я больше так не сделаю, — тихо говорит мальчик, останавливаясь. Шота тоже останавливается. —Если это то, о чем вы беспокоитесь, сэр. Мне правда очень жаль, что я доставляю вам неприятности, но я не буду… гм, да.       — Малыш… — тяжело вздыхает Шота, почёсывая голову. Он следит за тем, чтобы не запустить пальцы в волосы, боясь распустить неряшливый пучок, который он каким-то образом умудрялся держать на месте весь вечер. —Ты же знаешь, я не могу просто…       — Я не думал, — наконец поворачивается мальчик, и Шота с удивлением видит, что тусклость в его глазах сменилась бодрым зеленым цветом. —Честно. Я не… Я не планировал этого. Обещаю. Я больше ничего подобного не сделаю, просто… Просто был плохой день, понимаете? О-очень плохой… но, э-э, все в порядке! И я знаю, что мне даже не стоило д-думать о том, чтобы д-сделать что-то — что-то вроде этого . Я не д-думал, и я не хотел, просто… Я не знаю. Это было нерационально, и я на самом деле не х-хотел… Я имею в виду, мне нужно думать о маме, и я… Парень замолкает, сжав челюсти, словно понял, что заболтался. Он делает глубокий вдох, смотрит на свои ботинки, прежде чем прочищает горло, когда наконец впервые встречается взглядом с Шотой.       — Я просто хочу убедиться, что с тобой все в порядке, — честно говорит ему Шота, и мягкость в голосе он приберегает для школьных несчастных случаев с причудой и тех случаев, когда ученики перегружены.       — Я, — говорит ему мальчик, решительно кивая головой, — Мне действительно жаль, сэр. Я просто… я не думал. Я действительно не собирался, гм, ничего делать. Я даже не знаю, откуда… откуда пришла эта мысль. Но я обещаю, что снова здраво мыслю! Вам не следует беспокоиться… обо мне.       — Я обеспокоен, — медленно говорит ему Шота. — Это нездоровая реакция, малыш. Это нездоровая реакция на что-либо . Плохой день не должен заставлять тебя думать, даже на секунду , что ты должен прыгнуть под поезд. Что ты должен сделать что-то вредное для себя. Мне жаль, что я не могу просто проигнорировать это, малыш, это серьезно. Ты мог… ты мог умереть. Или, по крайней мере, сильно пострадать.       — Это был очень плохой день, — бормочет ребенок, словно это может оправдать все. — Я обещаю, что больше не буду пытаться прыгать под поезда - я п-правда не думал. Я не, я не хочу убивать себя. Я просто… — Ребенок проводит ушибленной рукой по своим кудрям, слегка морщась. Он молчит целую секунду, а потом ребенок вдруг смотрит на Шоту широко открытыми, вопросительными глазами.       — Почему… почему вас это вообще волнует, сэр? Сам Шота щетинится от этих слов, легко понимая мальчика. Это невинный вопрос, который напомнил Шоте, насколько жесток мир на самом деле. Что должно было случиться с этим мальчиком, чтобы он, ребенок, усомнился в элементарном сострадании. Шота на секунду задумывается над этим вопросом. Его инстинктивный ответ: "Потому что я Герой" , и это правда. Он не будет просто сидеть и смотреть, как кто-то ныряет со здания или под поезд . Если он может спасти чью-то жизнь, он это сделает. Второй ответ, который крутится у него на языке: "Потому что я учитель" , тоже правда. Шота — учитель, и он заботится о своих учениках. Возможно, этот мальчик пока не один из его детей, но кто скажет, что будет через пару лет? Это ребенок, которому больно, и Шота не знает ни одного учителя, который бы посмотрел в другую сторону. Однако, по мнению Шоты, третий ответ может понадобиться мальчику больше всего: "Потому что я порядочный человек." Вместо этого он говорит, глядя на мальчика сверху вниз: — Я порядочный человек, и я вижу, что ты расстроен. Что тебе больно. Я знаю, что что-то заставило тебя встать на эту платформу и подумать о том , чтобы покончить с собой. Ребенок встречается с ним взглядом и смотрит, как будто ищет нечестность. Он смотрит, пока Шота не видит слезы в его глазах, и мужчина не совсем уверен, что ребенок видит в его взгляде.       — Простите, — срывающимся голосом шепчет мальчик, опуская голову и прикрывая ладонью слезящиеся глаза. — Я-я не…       — Все в порядке, — тихо говорит Шота. Его рука дёргается, чтобы погладить ребенка по голове, но он сохраняет дистанцию. Он втягивает воздух, наблюдая, как у мальчика высушиваются глаза. — Не возражаешь, если я спрошу, что случилось с твоей рукой? Ребенок вздрагивает, отрываясь от мокрых глаз, чтобы посмотреть на свою руку, как будто он забыл, что она вообще была ранена. Он хмурится, прежде чем подсознательно хлопнуть второй рукой по ушибленной верхней части: — О, ах, н-ничего на самом деле. Просто… несчастный случай в школе.       — Несчастный случай, — тихо повторяет Шота, не веря в оправдание, но надеясь, что это не отразится на его тоне, — тебя осматривали? Кажется, это больно. В твоей руке много мелких костей, которые могут быть сломаны.       — А… — мальчик смущенно улыбается, — нет, но… все в порядке. Я просто приложу к нему лед дома, и он будет, гм, как новенький.       — А твоё плечо?       — М-моё плечо? Шота хмыкнул, игнорируя удивление мальчика: — Да. То, которое ты подсознательно поддерживал с тех пор, как мы сошли с поезда. Полагаю, когда ты прижимаешь его к телу и облегчаешь вес руки, это немного облегчает боль, верно?       — Эм, — хмурится мальчик. Он выглядит так, будто пытается решить, быть ли ему правдивым или солгать и сбежать. — Я не… Я просто поранился в школе.       — Тот же несчастный случай? — Шота приподнимает бровь.       — Да, — выдыхает мальчик, играя собственными пальцами. — Я действительно в порядке. Это-это даже не так уж и больно.       — Ты не против, если я взгляну?       — В-взглянете? — кричит мальчик, вздрагивая от удивления. — Здесь?       — Нет, — Шота сдерживает лёгкую улыбку, — в квартале от этой станции есть кафе. Оно работает до полуночи. Там хорошее освещение и хорошие напитки. Я даже могу принести тебе кофе, или чай, горячий шоколад или что-нибудь еще. Компенсация за то, что ты позволил мне осмотреть твои травмы. Теперь ребенок выглядит настороженно, чего Шота не хочет. Он прочищает горло: — Я могу поискать адрес, чтобы ты сам увидел кафе, прежде чем согласишься, и я порекомендую тебе написать родителю или опекуну о своем местонахождении. Это… откровенно странная просьба, и я это знаю, но я просто хотел бы убедиться, что с тобой все в порядке; в общественном, густонаселенном месте. Если ты что-то сломал, это должно быть исправлено. Мальчик колеблется: — Что… что вы?       — Что я? — повторяет Шота, моргая в замешательстве.       — Чем ты занимаешься? — повторяет мальчик. — Э-э, работой?       — О! Я преподаю, — честно отвечает Шота. — Старшая школа. Но я прошёл курс оказания первой помощи, а также меры предосторожности. Никогда не бывает слишком много осторожности, особенно когда в классе полно двадцати непослушных подростков, которые представляют абсолютную угрозу для моего класса. На долю секунды на губах мальчика появляется шутливая улыбка, и Шота не уверен, что он сказал хоть что-то смешное, но он засчитает это победой. Улыбка так же быстро, как и появляется, исчезает.       — И ты просто хочешь… посмотреть на них? Мои, гм, травмы, я имею в виду? Больше ничего-ничего?       — Ничего больше, — кивает Шота, — ну, осмотрю твои травмы и предложу тебе теплый напиток; мое угощение. Горячий напиток всегда поднимает мне настроение после тяжелого дня. Горячий шоколад очень хорош, мой муж его обожает. Подаётся со взбитыми сливками и стружкой шоколада в качестве украшения. Ребенок снова изучает лицо Шоты, словно не может в это поверить. Шота не двигается, только наклоняет голову набок. Глаза ребенка сужаются, прежде чем он, кажется, приходит к выводу: — Как тебя зовут?       — Айзава, — Шота моргает один раз, прежде чем поспешно добавить: — Айзава Шота.       — Изуку, — почти застенчиво предлагает мальчик, — эм, п-просто Изуку. Я-я не…       — Изуку-кун, это так, — Шота склоняет голову в знак кивка, — мудро не называть своего полного имени. Ты умный ребенок.       — Неразумно следовать за незнакомцем ночью, — мягко отвечает мальчик, но Шота чувствует, как его губы слегка кривятся в улыбке. Кажется, ребенок отступает, когда понимает, что сказал, — не то чтобы я думал , что что-то будет…       — Нет, — легкомысленно соглашается Шота, — это не так. Ты прав. Но, в связи с этим, ты должен сообщить своему опекуну о своем местонахождении. Уже довольно поздно. Ранее ты упоминал свою мать.       — Это неважно, — отмахивается мальчик, шаркая носком ботинка по бетону внизу. — Она все равно на работе. Она не заметит, если я немного опоздаю. Не то чтобы я и так не опаздываю… Шота ждет, что ребенок продолжит, но он этого не делает. Он сдерживает вздох. Ребенок сильно прикусывает нижнюю губу, прежде чем наклонить голову в сторону Шоты, напоминая мужчине щенка: «По пути нет никаких темных переулков или чего-то еще, верно?»       — Нет, — фыркает Шота, хватаясь за ремешок своей сумки, — все это вдоль главной дороги. Там будут проезжать машины, и еще достаточно рано, чтобы было много пешеходов. Я также уверен, что в кафе будет несколько клиентов. Мир не выключается после девяти вечера.       — Ладно, — наконец соглашается мальчик, пожимая плечами свое здоровое плечо       — Тебе придется оставить мне свой отзыв, чтобы я мог передать его Хизаши, — отвечает Шота, хмуря брови, когда ребенок моргает в замешательстве. — Кстати, это мой муж. Он клянётся, что это лучший горячий шоколад, который он когда-либо пробовал, но из тех кого мы знаем, он единственный, кто это делал. Изуку издает легкий звук типа "а", и уголок губ Шоты дёргается в почти улыбке от этого звука. Трудно поверить, что это тот же ребенок, который менее чем полчаса назад был в нескольких секундах от того, чтобы прыгнуть под поезд. Шота делает пару шагов к выходу с вокзала, замедляясь, пока не чувствует кого-то рядом. Ребенок идет в ногу с ним, поэтому Шота продолжает.       — Знаешь, Изуку-кун, тебе действительно не стоит доверять взрослым, которых ты не знаешь, — тихо бормочет Шота, лишь слегка неодобрительно. Мальчик рядом с ним пожимает плечами: — А что мне терять? И это… это беспокоит.

~~~**~~~

***