Нуждающийся в герое

***

Изуку спокойно следует за мужчиной, наполовину рядом, наполовину отставая. Мужчина кажется достаточно любезным, останавливаясь, когда он теряет темп, но не делая никаких попыток приблизиться к нему. Маленькая часть его мозга кричит об опасности, которой он себя подвергает — он не знает этого человека. Он слепо следует за ним в какое-то кафе. Изуку нравится думать, что он хороший знаток людей, а большая часть его мозга посчитала этого человека безвредным, по крайней мере, сейчас. Но он ничего не знает об этом человеке, кроме того, что его зовут Айзава Шота, и что он учитель старшей школы, что странно. Учителя не очень любят Изуку, но этот человек пока довольно мил. Но... опять же, он не знает, кто такой Изуку. Что он... Изуку думает, что он, вероятно, должен нервничать или даже колебаться, чтобы следовать за этим незнакомцем, но он не нервничает. Он был честен, когда пробормотал себе под нос: "Что мне терять?" , не уверенный, услышал ли его этот человек. Если мужчина его слышит, он никак это не комментирует. Айзава-сан выводит его из вокзала, и, как он и сказал, они идут по главному тротуару до самого кафе, которое находится почти в квартале от выхода со станции. Там есть пешеходы, они проходят мимо некоторых людей, но Изуку просто немного сворачивается и хватается за лямки своего рюкзака. Айзава-сан, кажется, не обеспокоен, и даже глазом не моргнул, когда Изуку почти толкает его в бок, чтобы не врезаться в спешащего человека. Мимо проезжает несколько машин, но движения не слишком много. Кафе маленькое и почти спрятано. Если бы он не следовал за Айзавой-саном, он, вероятно, прошел бы мимо. Снаружи он не выглядит чем-то особенным, но внутри светло и тепло, и там слабо пахнет свежеобжаренным кофе и выпечкой. Желудок Изуку урчит от этого запаха, и он хочет, чтобы мир поглотил его целиком, когда Айзава-сан бросает на него косой взгляд.       — Извини, — Изуку наклоняет голову, надеясь, что волосы скроют красноту, разливающуюся по его щекам.       — Айзава-сан! — радостно поздоровалась одна из двух бариста, прежде чем мужчина успел ответить. Она выглядит довольно молодой — может быть, на пару лет старше самого Изуку. Он бы предположил, что ей около двадцати, но трудно сказать. — Давненько я тебя не видела! Тебе еще рановато приходить, ты обычно один из моих последних клиентов за вечер. Добро пожаловать обратно! Айзава-сан меняет положение, глядя на бариста с простым выражением лица. Он не улыбается, не хмурится, но в его выражении нет ничего, что выражало бы какие-либо эмоции, кроме нейтральности. Изуку задаётся вопросом, как он может делать это, не выглядя сварливым или раздраженным. Мальчику кажется, что мужчина рядом с ним не так уж часто улыбается.       — Всё ещё не очень разговорчив, — со смехом, не обижаясь, размышляет женщина. — Я так понимаю, ты хочешь как обычно? Черный кофе?       — Да, — наконец говорит мужчина, скользя взглядом по меню на доске над головой, прежде чем осмотреть витрину с выпечкой, — и горячий шоколад тоже. Я бы хотел два... — мужчина делает паузу, морща нос, разглядывая выпечку, — почему бы тебе не выбрать что-нибудь из витрины, чтобы мы попробовали, Изуку-кун?       — Так точно! — щебечет женщина, слишком уж бодро для почти десяти вечера. — Дай мне знать, что ты решишь, ладно, милый? — она широко улыбается Изуку, указывая на витрину, прежде чем повернуться и заняться тем, что, судя по всему, является его горячим шоколадом.       — Тебе разве не нужно оплатить? — спрашивает Изуку тонким голосом, глядя на учителя, который поворачивается, чтобы направиться к одному из столов, разбросанных по открытому пространству. — И, эм, т-ты действительно хочешь, чтобы я, эм, выбрал? И для тебя тоже? Я имею в виду, что ты уже достаточно любезен, чтобы принести мне горячий шоколад, тебе-тебе не нужно меня еще и кормить...       — Не беспокойся об этом, — пренебрежительно машет рукой Айзава-сан. — Я иногда захожу сюда и проверяю задания, и поверь мне, мне нужно как минимум три чашки кофе, чтобы выдержать это и не потерять рассудок. Я также захожу сюда, как сейчас, по пути домой. И, как я уже упоминал, моему мужу тоже нравится сюда заходить. У нас есть своего рода счет, где мы платим за напитки и еду перед уходом. Мужчина замолкает, как будто обдумывая свои следующие слова: — Выбирай, что хочешь, Изуку-кун. Я настаиваю. Я перепробовал большую часть выпечки, и она вся очень хороша. Я уверен, что в этом ящике есть что-то, что хорошо подойдёт к твоему горячему шоколаду. Изуку колеблется, когда мужчина наконец отворачивается, садясь за столик в глубине кафе. Он опускается в кресло, кладет сумку с плеча на пол, скрещивает руки на груди и позволяет глазам закрыться. Изуку моргает в его сторону в течение долгой секунды, изучая его, прежде чем окинуть взглядом комнату. Там всего три других посетителя, один в очереди за Изуку и двое сидят за одним из столов у двери.       — Хороший парень, не правда ли? — вздрагивает Изуку, поворачиваясь к бариста. Она кивает сама себе, улыбаясь Изуку: — В любом случае, ты уже придумал, что хочешь попробовать?       — Эм, — Изуку осматривает угощения, прищурившись на глазированных булочках с корицей. Его рот наполняется слюной при виде этого, а желудок снова отчаянно урчит. Он съел завтрак этим утром, но вырвало его прежде, чем он смог его переварить. И он не осмелился есть за обедом, и за ужином... ну, не так уж много еды в кладовке.       — Ну как вам булочки с корицей? — кротко спрашивает он.       — Вкусно, — щебечет бариста, заставляя второго бариста усмехнуться, — их пекут каждое утро! Вот что я тебе скажу: почему бы тебе не присоединиться к Айзаве-сану, и я разогрею их для тебя? Они намного вкуснее, когда они тягучие внутри! Я принесу их и ваши напитки к вашему столу, как только они будут готовы.       — Спасибо, — Изуку склоняет голову, сжимая лямки рюкзака, как спасательный круг. Когда люди добры к нему, он всегда нервничает, даже если эта девушка его не знает.       — Все для тебя, милашка! Изуку бросает ей полуулыбку, не давая взамен и близко такую же, какую она дает, но бариста, кажется, не обеспокоена. Он наблюдает, как она берет две булочки с корицей из коробки с куском вощёной бумаги, прежде чем он поворачивается и медленно идет к Айзаве-сану. Он медленно садится на стул напротив мужчины, снимая рюкзак и ставя его на пол между ног. Глаза мужчины приоткрываются только тогда, когда плечо Изуку неуверенно опускается, морщась от того, что что-то в его плече болезненно хрустит.       — Выбрал что-нибудь? — спокойно спрашивает Айзава-сан, глаза снова полностью открываются, когда он проводит взглядом по плечу Изуку. Плечи мальчика поднимаются к шее от спокойного, но расчётливого взгляда.       — Э-э, булочки с корицей? — предлагает мальчик, заламывая руки. — Женщина сказала, что она... что она разогреет их для нас. Я надеюсь, что ты, э-э, я надеюсь, что ты любишь булочки с корицей...       — Хороший выбор, — кивает мужчина. Изуку наблюдает, как он еще больше откидывается назад в своем кресле, снова закрывая глаза. Он не двигается, пока бариста не оказывается у их стола, ставя две кружки кофе и горячего шоколада, а также две небольшие тарелки; на каждой из них дымящаяся и откровенно вкусно пахнущая булочка с корицей.       — Вот и мы, — она ставит кофе, совершенно черный, первым, и Айзава-сан, не теряя времени, открывает глаза и делает глоток. Он благодарно склоняет голову, и Изуку делает то же самое с писклявым  "спасибо!" , когда его горячий шоколад скользит перед ним. Он просто знает, что его щеки темнеют от румянца, но улыбка бариста только смягчается.       — Не за что, милашка! Я вернусь через некоторое время, чтобы узнать, не нужна ли кому-нибудь из вас добавка, мне принести кофейник, как обычно, Айзава-сан? Мужчина напротив Изуку издает хриплое мычание и слегка кивает головой. Он сжимает свою кофейную кружку, по-видимому, наслаждаясь ее теплом. Изуку обхватывает кружку руками, и кажется, что он сдувается, когда тепло впитывается в его руки. Бариста тихонько смеется и почтительно кланяется, прежде чем отойти и занять свое место у стойки, приветливо приветствуя следующего клиента в очереди.       — Итак, — наконец заговорил мужчина напротив него, и внимание Изуку резко оторвалось от его взгляда на пенистые взбитые сливки, посыпанные крошечными вкраплениями тёртого шоколада, — как, ты сказал, ты пострадал?       — Я не говорил этого, — говорит Изуку со вдохом. Он сжимает кружку в ладонях, тепло просачивается в них. Он почти думает перевернуть руку и положить синяк на керамику, но это привлечет к нему внимание — не то чтобы он не думает, что Айзава-сан не знает, что делает. Губы мужчины дёргаются вверх, прежде чем снова выровняться: — Правильно. Мужчина напротив Изуку на секунду замолкает, глядя в свой напиток, а затем снова поднимает взгляд: — Ты можешь ухватиться за ручку кружки своей ушибленной рукой? Изуку вздрагивает во второй раз за столь короткое время, чувствуя себя глупо из-за того, что вздрогнул, когда он буквально наблюдал за мужчиной. Он опускает взгляд вниз, туда, где его руки все еще сложены вокруг внешней стороны кружки, хмурясь про себя. Казалось бы, все достаточно просто. Он кивает, перехватывая его, и вздрагивает, когда резкий толчок боли поднимается по его руке, когда он пытается поднять кружку. Керамика едва поднимается, но все равно слегка звенит, когда хватка Изуку ослабевает. Он втягивает воздух и баюкает травму. Мужчина напротив него издает тихий звук "хм", наклоняясь вперед, чтобы вытереть салфеткой немного пролитого горячего шоколада.       — Сомневаюсь, что ты что-то сломал в руке; ты все еще можешь двигать пальцами, и все выглядит на месте, — медленно предлагает мужчина, глядя на ушибленную руку, которую Изуку крепко прижимает к груди, — но ты мог сломать кость — я бы предположил, что это трещина. Стало хуже, когда ты так на неё надавил, верно? Мальчик медленно кивает, глядя на взрослого напротив него. Изуку с опаской наблюдает, как мужчина прижимает свою руку к столу ладонью вниз, и ему требуется не больше секунды, чтобы понять, что он молча просит Изуку сделать то же самое. Мальчик делает, как и было смоделировано, прижимая руку к центру стола всего в дюйме или около того от руки Айзавы-сана. Мужчина немного пошевелился, наклонился над столом, чтобы осмотреть темные синяки. Они почти черные в том месте, где ботинки старшего мальчика были изношены, с краями уродливого жёлто-зелёного цвета. Изуку чувствует себя неловко, когда глаза Айзавы-сана мелькают над раной, а рот напряжён в задумчивости.       — Я не могу быть уверен, есть ли скрытый перелом или это просто сильный ушиб и раздражение — я не врач, — наконец говорит мужчина, потратив секунду на изучение ушиба, — обучение оказанию первой помощи не компенсирует отсутствие рентгеновских снимков. Это довольно сильный ушиб, какая-то травма от удара. Если бы ты был одним из моих учеников, я бы, вероятно, отправил тебя к медсестре, так что тебе, вероятно, следует провериться. У тебя будут проблемы, если он неправильно заживёт или ухудшится; тебе может понадобиться корсет или гипс. Ты должен попросить своего опекуна отвезти тебя в больницу, просто чтобы убедиться. Изуку качает головой: — Моя мама — медсестра, так что я просто попрошу ее принести домой корсет и завтра осмотреть руку. Но, ах, если она начнет болеть сильнее, или, эм, или сломается еще сильнее, я попрошу её отвести меня к врачу. Он пришлет ей сообщение, когда будет дома, и она захочет проверить его, что будет означать, что она либо не будет спать и будет ждать, пока он проснется, либо поставит будильник на время, когда он проснется в школу. В любом случае, она будет терять сон, и он будет ее беспокоить. Опять. Мужчина пристально наблюдает за Изуку, и у мальчика, по какой-то причине, возникает ощущение, что учитель напротив него пытается оценить честность его слов. Или пытается решить, действительно ли Изуку поднимет этот вопрос перед матерью или нет.       — Я обещаю, — осторожно добавляет Изуку, на что мужчина приподнимает бровь.       — Ты много чего обещал, — хмурится Айзава-сан, отпивая глоток кофе. Он на мгновение замолкает, смотрит в свой кофе, а затем снова смотрит туда, где Изуку глядит на свои пальцы, — твое плечо, можешь поднять руку над головой? Изуку моргает, прежде чем сделать то, о чем его безучастно просят. Это немного жжет, но не так, как когда он следовал первым указаниям Айзавы-сана: — Это, эм, немного больно — н-но я думаю, это просто ушиб? Мужчина кивает, глядя на напряженное плечо Изуку. — Ты можешь его повернуть? Изуку морщит нос, но снова делает то, что ему говорят. Это немного больнее, и кажется, что кости в плече трутся друг о друга. — То же самое, но... Я думаю, мышцы просто раздражены — я имею в виду, они у меня болели от физкультуры, а потом он просто... ну... — Челюсть мальчика резко захлопывается, зубы цепляются за губу.       — Он? — подсказывает мужчина, и Изуку действительно не понимает, почему этот мужчина такой проницательный. Это была такая маленькая, крошечная оговорка. Как он мог мгновенно на неё нацелиться ?       — Эм, п-просто... школьный друг, — Изуку поднимает свой напиток, чтобы сделать глоток, растворяясь в его сладком шоколадном тепле.       — Друг? — Айзава-сан приподнимает бровь. — Друг в школе сделал это с твоим плечом? Знаешь, малыш, эта твоя травма не выглядит особенно дружеской. Мужчина замолкает, на секунду моргая, прежде чем снова посмотреть на Изуку: — Разве ты не говорил, что обе твои травмы произошли одновременно? Я не понимаю, как друг мог случайно повредить твое плечо и руку каким-то тупым предметом.       — Ладно, — выдыхает Изуку, и он не паникует, — так, эм, может быть, мы не совсем друзья, н-но я, они, ах, они не это имели в виду?       — Они, — хмыкает Айзава-сан, и Изуку замыкается в себе. Как он продолжает говорить не то? Он не дает человеку практически ничего, с чем можно было бы работать, но он всё равно как-то складывает все воедино. Как? — Значит, там был не один человек? Как именно ты получил эти травмы?       — Он просто, — Изуку сглатывает, не понимая, почему он чувствует себя обязанным рассказать об этом мужчине, — немного ущипнул меня за плечо? И я... я... ну, мои колени просто немного подогнулись, а потом, когда я п-упал, кто-то с-случайно наступил мне на руку? Это был несчастный случай! Я думаю, он просто... схватил меня слишком сильно, и я... не знаю, почему мои колени подогнулись. Айзава-сан тупо смотрит на Изуку. Он молчит секунду, потом две, прежде чем издает ровный вздох: — В плече есть точка-триггер, которая может иметь такой эффект, если намеренно целиться в нее. Это полезная техника, но ее не следует использовать на детях. Твои мышцы еще растут и довольно слабы — их легко повредить. Изуку слегка морщится, потирая плечо. Оно пульсирует от раздражения — ему не нравится допрос, через который его провел Айзава-сан. Тем не менее, он сомневается, что это что-то большее, чем синяк — может быть, даже ушибленные кости, если ему не повезет, но он честно не верит, что в его плече что-то сломано.       — Это не похоже на дружеские шутки на школьном дворе, — Изуку обнаруживает, что сжимается в комок, когда ловит взгляд мужчины, сидящего напротив, и кусает внутреннюю часть щеки, когда мужчина, кажется, немного ссутулился. — Изуку-кун, ты действительно говоришь здесь о друзьях? Изуку втягивает воздух, опускает голову и слегка качает головой: — Я, н-нет.       — Значит, хулиганы.       — Старшеклассники, — неловко поправляет Изуку. — Я бы не... Я бы не сказал, что они задиры. Это нормально, я имею в виду, это-это нормально, да? Айзава-сан смотрит на него взглядом, который Изуку не может не расшифровать: — нет. Изуку замирает, сгорбившись над своим горячим шоколадом, чтобы иметь возможность смотреть на него почти со стыдом.       — Тебе стоит съесть свою булочку, — тихо говорит мужчина напротив, и Изуку вздрагивает от этих слов. Он смотрит на уже немного остывшую булочку с корицей, но его желудок скручивает в знак протеста. — Они действительно лучше тёплыми, — предлагает мужчина. Несмотря на кислое ощущение в желудке, Изуку подносит выпечку ко рту. Он не хотел бы, чтобы она пропала — Айзава-сан купил её для него, и он сам её выбрал. И она всё ещё очень вкусно пахнет. После первого нерешительного укуса голод Изуку обрушивается на него со всей силой. Он не осознавал, что настолько голоден. Тревожное скручивание в его желудке переходит в алчное требование еще еды, и Изуку вздрагивает от осознания того, что он был настолько голоден, что его тошнило . Он жадно поглощает свою булочку, не уверенный, чувствует ли он её на самом деле. Он почти забывает, что Айзава-сан здесь и наблюдает, пока вторая тарелка не подкатывается к нему, с нетронутой плюшкой. Изуку замирает.       — Я собирался привезти его домой для мужа, но сомневаюсь, что она хорошо перенесёт транспортировку после разогрева, — пожимает плечами мужчина, даже не глядя в широко раскрытые от удивления глаза Изуку. — Угощайся, малыш. Изуку сглатывает, сначала глядя на булочку с корицей, а затем на мужчину напротив него: — Ты... ты правда её не хочешь?       — У меня есть планы на вечер, — наконец, мужчина смотрит на Изуку, — Сахар меня утомляет. Хизаши обожает её, но он вернулся домой задолго до меня. В любом случае, это был сюрприз, он ничего и не заметит. Ты все еще голоден, все в порядке. Изуку колеблется, отстраняясь от булочки с корицей, словно это своего рода тест. Айзава-сан не делает никаких движений, чтобы отодвинуть тарелку или взять свои слова обратно, поэтому дрожащей, нервной рукой Изуку берет вторую выпечку.       — Тебя разве в школе не кормят? — Изуку качает головой, проглатывая кусочек вкусного лакомства. Вторую он ест медленнее, смакуя её. На вкус она так же хороша, как и на запах, и маленькая часть Изуку сожалела, что он не смаковал первую.       — Нет, кормят, — он пожимает плечами. — Я просто... обычно не хожу в кафетерий. Мужчина издает еще один тихий хмыкающий звук, пока Изуку отвлекается, откусывая ещё один кусочек булочки с корицей. Глазурь тает на его языке, а начинка из корицы и сахара представляет собой идеальный баланс теплого коричного и сладкого вкусов, но не подавляющего сахара. Даже хлебная часть булочки с корицей идеальна: слегка подслащенная, легкая и пушистая внутри, при этом идеально пропечённая снаружи.       — Ты сегодня вообще ел, Изуку-кун?       — Завтрак, — хмурится подросток, отставляя недоеденный рулет, чтобы отхлебнуть горячего шоколада, который теперь имеет идеальную температуру для питья. Изуку на секунду задумывается, прежде чем покачать головой: Но меня вырвало, так что не думаю, что это считается.       — Тебя сегодня рвало? — мужчина немного выпрямляется, сутулясь, глаза его слегка блестят от беспокойства. — Тебе нездоровится? Тебе, наверное, стоит съесть что-нибудь более питательное, если ты болен.       — Нет, — качает головой Изуку, вытирая с губ растаявшие взбитые сливки. Сейчас он чувствует себя намного лучше, чем когда шел в кафе. — Меня вырвало на физкультуре, когда я бежал, и... не знаю, просто немного заболел. Я продолжал бежать, не волнуйся.       — Ты продолжал бежать? — мужчина моргает, как сова.       — У меня были бы проблемы, если бы я этого не сделал, — говорит Изуку с легкой улыбкой. — Это было наказание. Я опоздал на урок, поэтому мой учитель заставил меня бежать. Это нормально.       — Что именно было наказанием, которое вызвало у тебя рвоту ? Как долго ты должен был бежать?       — Эм, Изуку наклоняет голову набок, тревожно почёсывая за ухом, — весь урок? Изуку заметил, что Айзава-сан не очень выразителен. Его глаза не меняются, а рот по большей части остается прямой линией. Максимум, чего он добился до сих пор, — это дёргающаяся улыбка и поднятая бровь, но теперь лицо мужчины сморщивается в нечто, вроде тупой ярости. Это исчезло прежде, чем Изуку успел извиниться за то, что расстроил его, и исчезло достаточно быстро, чтобы мальчик задался вопросом, действительно ли он это видел. Гнев на лице мужчины сменяется бесстрастной нейтральностью так быстро, что это почти наносит Изуку удар хлыстом.       — Ты чередовал бег и ходьбу, чтобы задать себе темп? Время на заминку? … перерывы? Изуку неуверенно ёрзает: — Он злится, когда я так делаю. Рот мужчины сжимается в прямую линию: — Ты бежал целый час? Твой учитель заставил тебя бегать целый час? За опоздание ? Насколько ты опоздал? Почему ты опоздал? Эта мысль вызывает у Шоты что-то неприятное в животе. Конечно, он поручает бегать опоздавшим ученикам, а в зависимости от дня и его терпения, возможно, даже совершать самоубийственные забеги, чтобы по-настоящему вдолбить своим тупоголовым ученикам последствия опоздания на занятиях по героизму, но это граничило с жестоким обращением с детьми. Жестоко заставлять кого-то, кого-то молодого и нетренированного, бежать целый час без надлежащей техники. Без законной подготовки по темпу и дыханию. Заставлять ребенка бегать до тех пор, пока его не вырвет , а потом не только не позволить ребенку остановиться, но и настаивать на том, чтобы он продолжал. Было бы жестоко поступать так и со взрослым человеком, который не тренировался и не привык бегать в течение длительного времени. Физические наказания Шоты никогда не вызывали рвоту ни у одного ученика, потому что он назначал методы темпа и перерывы. Если ученики чувствовали, что им нужно остановиться и сделать перерыв на секунду, он поощрял это. Он позволял им следовать некоторым дыхательным техникам и пить воду, а затем отправлял их обратно заканчивать наказание. Это не должно было быть пыткой , это должно было быть дисциплиной .       — Я потерял форму, — медленное бормотание мальчика вырывает Шоту из его мыслей. — Я опоздал лишь немного, потому что мне нужно было найти ее в раздевалке, а затем, э-э, надеть ее и догнать класс, но... я опоздал достаточно, чтобы все уже разделились на команды и разминались. Я заслужил это. Шота на секунду замолкает, перебирая в памяти все, что ему рассказывал ребенок.             — Ты потерял форму или кто-то потерял ее за тебя?       — А есть разница? — качает головой мальчик, вздыхая в свой напиток. — Для моего учителя это не имело значения — он даже не позволил мне... — Парень выдыхает ещё раз, более подавленно, глядя на мужчину блестящими глазами, — Опоздал я, и никто другой. Я нашел свою форму в конце концов, но уже опоздал. Я думаю, мои одноклассники просто не хотели иметь меня в своей команде.       — Итак, они тебя саботировали?       — Это была просто шутка, — плечи Изуку опускаются.       — Это не очень смешно, — парирует учитель с невесёлым видом.       — Да, — Изуку наклоняет голову так, что его кудри скрывают глаза. —Думаю, нет. Наступает момент, когда никто из них не говорит. Мидория хочет рухнуть на стул и надеяться, что земля разверзнется и поглотит его целиком, но шансы на это ничтожны. Айзава-сан, с другой стороны, выглядит задумчивым, сцепив руки вокруг почти пустой кофейной кружки.       — А как насчет перекуса? — спрашивает мужчина после еще одной долгой секунды. —Ты разве ничего не ел между окончанием школы и сегодняшним днем? Уже почти десять вечера.       — Нет, — выдавливает Изуку. — Я не был... Я не... Я был... занят. Эм, н-нет времени. Чтобы, э-э, поесть. Мальчик чувствует, как его охватывает смущение, когда он вспоминает кладовку с припасами. Это чувство страха и изоляции сдавливает его легкие и затрудняет дыхание. Он не уверен, как долго он будет сидеть там молча под бдительным оком Айзавы-сана — он уверен, что этот человек разбирает его на части и анализирует его слова, молчание и его напряжённую форму. Изуку не дает дальнейших объяснений и молча благодарит божество, которое существует, за то, что человек напротив него позволяет этому нерешительному оправданию ускользнуть. Глаза Айзавы-сана расчетливо сужаются, и он даже открывает рот, чтобы заговорить, но, кажется, передумав, снова закрывает рот, пока отпивает кофе. Изуку проводит пальцем по краю кружки — горячий шоколад уже остыл. Верх его напитка мутный от растаявших взбитых сливок и вкраплений полурасплавленной шоколадной стружки. Остался только один глоток, может, два. Изуку смотрит на свой напиток достаточно долго, чтобы внезапно вздрогнуть, когда рядом с его рукой появляется вторая кружка. Он резко встаёт смирно, переводя взгляд на бариста, который смущенно смотрит на него, рука все еще на новой кружке рядом с его текущей, а Айзава-сан жестом попросил второй раунд. Внимание Изуку переключается на мужчину, который уже потягивает дымящуюся порцию кофе. Бровь мужчины выгибается в ответ на вопросительный взгляд Изуку.       — Тебе не обязательно его пить, — серьезно говорит ему Айзава-сан, — твой холодный, поэтому я подумал, что ты захочешь выпить еще, пока мы разговариваем. Я не против в любом случае. Никаких обязательств.       — О, — Изуку наконец справляется с шоком от испуга, — эм, спасибо. Он адресовал это и бариста, и Айзаве-сану. Мужчина наклоняет голову, отпивая свой кофе, а бариста слегка улыбается Изуку, собирая пустые тарелки и его почти пустую кружку. Кружка Айзавы-сана уже была наполнена свежим кофе, поэтому она не взяла его. Мужчина напротив него молчит в течение долгой секунды, пока Изуку прихлёбывает пушистые взбитые сливки. — Что-то ещё случилось? Изуку резко переключает внимание, отвисает челюсть, глядя на мужчину, равнодушно потягивающего кофе: — Ч-что?       — Ты сказал, что это был очень плохой день, — Айзава-сан внимательно смотрит на мальчика, — и это действительно так. У тебя сегодня был ужасный день; я просто хотел узнать, что еще произошло, если вообще произошло. Мозг Изуку зависает, пытаясь решить, что именно он хочет рассказать учителю. Есть небольшая часть его, которая твердо верит, что все учителя одинаковы. Конечно, Айзава-сан довольно милый, но он не знает Изуку — он никогда не ходил с ним в класс; никогда не заглядывал в папку размером с учебник, которая есть в офисе Альдеры, где на него задокументированы все его проделки и то, как он подстрекает своих сверстников. Все учителя одинаковы. Они всегда одинаковы. Изуку снова замолкает, когда думает о том, чтобы раскрыть что-то ещё, съёжившись на своем месте. Мальчик впивается зубами в нижнюю губу и отвлекается от учителя напротив него. В разговоре снова произошёл сбой, на этот раз полностью по вине Изуку. Айзава-сан тоже некоторое время тихо сидит напротив него, спокойно потягивая свой кофе. Изуку делает пару глотков своего горячего шоколада, но его мозг затуманен мыслями. Сомнениями.       — Кем ты хочешь стать, когда вырастешь, Изуку-кун? Мальчик вздрагивает от резкой смены темы разговора. Существует большая разница между «что случилось в школе?» и «кем ты хочешь стать, когда вырастешь?»       — Эм, — Изуку на секунду запинается, а затем пренебрежительно пожимает плечами. — Я хотел стать героем, когда был маленьким, но... это... — мальчик втягивает воздух, уставившись на свои ботинки под столом, — это нереально.       — Почему? На секунду Изуку шокирован искренним вопросом в голосе мужчины. Его спина выгибается, а голова резко поднимается, чтобы с благоговением посмотреть на человека напротив. Айзава-сан по-совиному моргнул в ответ, удерживая зрительный контакт, когда глаза Изуку встречаются с его собственными. Изуку требуется на секунду больше, чем, вероятно, должно быть, чтобы вспомнить, что Айзава-сан не знает, что он без причуды . Ребенок без причуды не может быть героем. Это невозможно. Если бы человек напротив него знал, они бы даже не разговаривали.       — Я просто... Мальчик снова опустил глаза, снова поникнув, на этот раз в знак поражения. — Я не могу.       — Кто сказал? — легко спрашивает Айзава, вопросительно приподняв бровь.       — А кто нет? — съязвил мальчик в ответ, прежде чем вскинуть голову, извиняясь: —Извините, я просто...       — Любой, кто сказал тебе, что ты не сможешь стать героем, — идиот, — прямо говорит ему Айзава-сан. — Чтобы стать героем, нужно все, и, конечно, обучение интенсивное и строгое. Обучение изнурительное и порой может быть жестоким, и это не для слабонервных. Это опасно, но любой может стать героем, если он готов действительно постараться. Многие люди занимаются этим по неправильным причинам, поэтому так много студентов каждый год не допускаются к экзаменам на героизм, но если вы настроены серьезно и готовы упорно трудиться, я не вижу никаких причин, по которым вы не сможете стать героем.       — Я не могу, — надломленно настаивает Изуку, сердце сжимается в груди. Как ему заставить этого человека понять, не бросаясь при этом под автобус?       — Я уверен, что ты сможешь, — тут же отвечает мужчина, почти ободряюще. Он делает медленный глоток кофе, выражение лица смягчается: — Знаешь, Изуку-кун... Причуда — это всего лишь инструмент. Хотя они полезны, и я не могу утверждать, что они не таковы, когда дело касается героев, причуды не единственное, что имеет значение на поле боя. У тебя может быть самая сильная причуда в мире, но если ты не потратишь время и усилия на ее укрепление — если ты не хочешь стать лучше — ты этого не сделаешь. Взгляд Изуку снова поднимается к учителю, сидящему напротив него, глаза его слезятся, пока он слушает. Мужчина небрежно продолжает: — Героизм не в том, чтобы иметь броскую причуду — она помогает, не пойми меня неправильно, — но это не единственное, что нужно учитывать. То, что здесь, — мужчина постукивает средним и указательным пальцами по виску, — и вот здесь, — его рука двигается, чтобы прижать ее к сердцу, — это самое важное.       — Н-но… Мужчина внимательно смотрит на Изуку, пока мальчик пытается подобрать слова, вообще какие-либо слова, прежде чем тяжело вздохнуть.       — Причуда — это всего лишь инструмент; важно то, что вы с ней делаете, а не то, что она может делать. Есть много героев, у которых нет ярких причуд, но они все равно пробились в высшую лигу. Возможно, они не герои в центре внимания, но они делают хорошую работу. Важную работу. Мужчина колеблется: — Некоторые даже сражаются без причуды. Без причуд. Это слово на мгновение звенит в голове Изуку, а затем его мысли резко обрываются. Почему он посчитал нужным упомянуть об этом? Без причуд. ...он знает. Айзава-сан знает.       —В-вы знаете, — слова покидают легкие Изуку прежде, чем он их осознаёт. Осознаёт нарастающую панику. Он знает. Изуку хочет поднять руку и потянуть себя за волосы, тревога гудит в его сердце и гудит по коже. Айзава-сан знает. Он знает. Мужчина медленно моргает, склоняя голову в знак кивка: — Я заметил твои туфли в поезде.       — И вы все ещё... — Изуку обрывает себя, прикусив язык. Айзава-сан все это время знал, и он все еще... — Почему? Он ставит кружку на стол с мягким звоном керамики, встречающейся с твёрдым деревом. Его руки отрываются от кружки впервые с тех пор, как он ее получил, и его внимание сосредоточено исключительно на Изуку. — Потому что ты не определяешься причудой или её отсутствием, Изуку-кун. Изуку открывает рот, чтобы возразить, что да, он вроде как такой, но не осмеливается произнести свои слова вслух; не из-за того пристального взгляда, которым его изучает учитель напротив.       — Отсутствие причуды не делает тебя менее достойным помощи. Ты человек, с причудой или без, и мне жаль, что мир забывает об этом. Мне жаль, что люди так глубоко засунули головы в задницы, что забывают об этом. Ты важен, Изуку-кун; и ты заслуживаешь, чтобы к тебе относились с обычной порядочностью. С состраданием. Изуку чувствует, как слёзы наворачиваются на глаза, но он даже не думает отводить взгляд от человека напротив. Айзава-сан на мгновение выглядит поражённым первой слезой, которая скользнула по щеке Изуку, но он смягчается, как только влага капает на ушибленную руку Изуку, где он сжимает пустоту, вместе с его другой рукой на бедре. Никто, кроме его мамы, никогда ничего подобного не говорил. Изуку поднимает обе руки, чтобы провести основаниями ладоней по глазам, вытирая большую часть влаги. Он проводит руками по бёдрам, чтобы избавиться от прилипших полосок слез, прежде чем шмыгнуть носом: — Спасибо, Айзава-сан. Мужчина на мгновение отводит взгляд, потирая затылок: — Это не то, за что стоит благодарить, Малыш... Простые правила приличия должны быть само собой разумеющимися.       — Но это не так. Не для меня, — шепчет Изуку, наклоняя голову так, что его кудри снова скрывают глаза. — Моя мама — единственная, кто когда-либо... так что спасибо. Я... я думаю, мне действительно нужно было услышать это сегодня... Мужчина снова смотрит на мальчика, выражение его лица снова смягчается: —Пожалуйста. Глаза Изуку снова слезятся, но на этот раз это не что иное, как благодарность, которая заставляет его глаза затуманиваться. Он подносит кружку горячего шоколада к губам и делает медленный глоток, желая, чтобы его глаза высохли.       — Я говорил серьезно, ты знаешь, — спокойно бормочет мужчина, не сводя глаз с ребенка. Изуку смотрит вверх, кивнув головой, и встречается взглядом с мужчиной. — О героях. Это будет трудно, и тебе, вероятно, придется работать больше, чем кому-либо другому, чтобы сделать это; и я уверен, что ты столкнёшься с трудностями, с которыми никто другой не столкнётся, но если ты действительно хочешь стать героем, ты сможешь.       — Я правда не могу, — тяжело вздыхает Изуку, глаза закрываются от усталости. —Большинство школ героев даже не принимают учеников без причуды. И я никогда не смогу сдать вступительный экзамен. Мужчина хмыкает в знак подтверждения: — Знаешь, я слышал слух, что UA и несколько других школ скоро разрешат приём беспричудных. Предполагается, что это будет введено в следующем году.       — Правда? — Изуку немного оживляется, глаза его светятся интересом. — Так скоро?       — Вот что я слышал, — пожимает плечами учитель. — Как и в случае с любым вступительным экзаменом: старайся изо всех сил, но не отчаивася. Прилагай усилия и в других областях; иди в бизнес, или в службу поддержки, или даже в общее образование. Покажи им, что вы принадлежите к этому месту, и, возможно, тебя переведут на курс геройки. Это уже случалось раньше, это может случиться снова. Чем больше учитель говорит, тем больше надежд у Изуку. Чем больше времени он проводит с Айзавой-саном, тем больше он начинает думать, что... может быть, это возможно . Но потом он вспоминает, почему этого не произойдет. Интерес улетучивается из него, и он чувствует, как будто он сдувается в своем кресле. Айзава-сан хмурится: — Что случилось, Изуку-кун?       — Я просто... — вздыхает мальчик, потирая лицо, — сомневаюсь, что это произойдет. Не для меня.       — Почему, малыш? — тихо, но доброжелательно спрашивает Айзава-сан. — Что заставляет тебя так думать?       — У меня не очень хорошие оценки, — бормочет Изуку, ковыряя кожу вокруг ногтя. — Сомневаюсь, что смогу поступить в какую-либо среднюю школу, тем более в школу Героев, и особенно в UA. Это школа Героев номер один в Японии!       — Что ты имеешь в виду под плохими оценками? — Айзава-сан изогнул бровь.       — Я едва сдаю — самая низкая оценка, которую можно получить, не провалив экзамен. Иногда я дохожу до семидесяти процентов, но не... не часто.       — Твоя школьная работа слишком тяжела? — мужчина наклоняет голову, искренне обдумывая слова мальчика. — Твои учителя не пытались помочь тебе лучше понимать? Они не спрашивали, почему ты не получаешь хороших оценок?       — Не совсем, — Изуку пожимает плечами. — Я учусь и... думаю, что понимаю, но на самом деле никогда не понимаю. Я был в одном балле от того, чтобы провалить тест, который получил сегодня, и я был так уверен, что это будет хорошая оценка.       — О? — Айзава-сан ставит локти на стол и слегка наклоняется вперёд. — Ну, если ты не понимаешь, может, я смогу помочь. Могу я увидеть твой тест? Изуку колеблется секунду, прежде чем остановиться на "какого черта? ", когда он расстёгивает сумку и достает тестовую работу. Он хмурится, глядя на оценку, прежде чем положить работу на стол и отодвинуть ее, откидываясь на спинку стула, когда тест больше не находится в пределах его досягаемости.       — Вот в чем проблема, — угрюмо говорит он учителю, — я думал, что понял. Айзава-сан замолкает, пока слова Изуку доходят до него, а затем мужчина поднимает лист, взгляд сначала останавливается на оценке в 61% в правом верхнем углу теста. Уголки его рта слегка опускаются вниз, прежде чем вернуться в прямую линию, которую он носил весь вечер. Изуку наблюдает, как глаза мужчины сканируют его работу, чем больше он читает, тем больше хмурятся брови. Прямое выражение медленно трансформируется в нечто среднее между замешательством и недоверием. Мужчина кладет бумагу обратно на стол, поднимая взгляд на нервничающего Изуку.       — Знаете, где я ошибся? — спрашивает мальчик, с тревогой теребя свои пальцы. Мужчина долгое время ничего не говорит. Он моргает, глядя на мальчика, затем его взгляд падает на бумагу, прежде чем он снова смотрит на него, а затем он внезапно поворачивается к своей сумке и достает красную ручку. Изуку замечает в сумке мужчины бумаги с красными надписями, поэтому он предполагает, что Айзава-сан говорил правду о том, что он учитель. Изуку отвлекается от своих мыслей, когда мужчина быстро начинает что-то записывать на бумаге. Изуку думает, что ему, вероятно, следует беспокоиться о том, что какой-то незнакомец рисует красные линии по всему тесту, который ему позже нужно будет показать матери, но его это не волнует. Оценка — это единственное, что ее волнует в любом случае. Это единственное, на что она обращает внимание. Айзава-сан пролетает через вопросы, оставляя полосы красной ручки по мере продвижения. Изуку наклоняет голову, втягивая успокаивающие вдохи, слушая скрип ручки. Это много, он, должно быть, сделал больше ошибок, чем осознавал. Звук переворачиваемых бумаг наполняет уши Изуку, а затем мужчина прочищает горло. Изуку все еще не поднимает глаз, даже когда бумага возвращается к нему.       —Да, — наконец отвечает Айзава-сан на нервный вопрос Изуку, — Мне кажется, ты неправильно прочитал двенадцатый вопрос.       — А? — Изуку наконец поднял взгляд на учителя напротив него — О, эм, ладно, но как насчет всего остального... Его слова колеблются, когда он наконец опускает взгляд. Черная маркировка его учителя смотрит на него, но что еще более удивительно, так это яркие 98%, аккуратно нацарапанные красным. Изуку моргает пару раз, прежде чем пролистать вопросы, все неправильные ответы теперь отмечены красными галочками — за исключением двенадцатого вопроса, где часть была подчёркнута красным.       — Я... не понимаю, — рассеянно бормочет Изуку.       — Я тоже, малыш, потому что это не нормально. Изуку просматривает бумагу, в ушах звенит статический шум: — Всё... в порядке? Ты уверен?       — Ну, — пожимает плечами мужчина, — математика не была моим сильным предметом в школе, но у меня были достаточно хорошие оценки, и это, что, твой первый год в средней школе? Я изучал эту же самую концепцию много лет назад. Я помню, как делал что-то подобное. Сердце Изуку сильно и нервно забилось в груди от того, какой вывод сделал учитель напротив него, мельком взглянув на тест: — Как вы…       — Я понял по вопросам, — отмахивается от него Айзава-сан. — Дело в том, — мужчина тыкает в оценку в ​​верхнюю часть работы Изуку. — ты знаешь информацию, но получил едва проходной балл. Тебя заставили поверить, что ты едва сдал. — Пауза, во время которой Айзава-сан пристально смотрит на тестовую работу, как будто ее общий вид оскорбляет его, — Изуку-кун, сколько тестов ты почти провалил в этом году? Изуку прищурился, глядя на мужчину, прежде чем покачать головой: — Все они? Мужчина медленно кивает, словно не может в это поверить. — Ты когда-нибудь спрашивал об этом своего учителя? Изуку кивает смиренно, прочищая горло, — это, э-э, первый тест, который мы сдавали в этом году. Мне не хватило двух баллов до провала, но я... я знал материал, поэтому я спросил, почему у меня такая низкая оценка. Он разозлился и... и сказал, что видел, как я списывал, — н-но я клянусь, что не списывал! Я бы никогда не списывал! Он сказал, что отметил ответы, которые я не получил откуда-то еще; что я должен быть счастлив, что он просто не поставил мне ноль за списывание, и...       — И? — подсказывает Айзава-сан почти мрачным тоном.       — И он сказал мне, что если я когда-нибудь снова поставлю под сомнение его педагогические способности или оценки, он поднимет этот вопрос перед директором. Часто я даже не знаю, что я делаю не так. Я стараюсь учиться и никогда не списываю, но я не... мои оценки остаются прежними. Я просто всегда думал, что на самом деле не понимаю, ясно?       — Ясно, — тихо говорит Айзава-сан. Его глаза смотрят поверх плеча Изуку, а один палец выбивает узор на кружке, — ты уже рассказал об этом своей матери? Очевидно, что твой учитель либо некомпетентный идиот, либо неправильно оценивает твои задания из-за твоего статуса причуды. В любом случае, оставлять это дело без внимания совершенно нерационально. Фальсифицированные неудовлетворительные оценки могут разрушить все твое будущее, Изуку-кун.       — Я не могу этого сделать! — вскрикивает Изуку, отчаянно мотая головой. — Я уже цель, Айзава-сан! Он уже меня не любит; я не хочу усугублять ситуацию! И-и моя мама и так очень занята, я не могу просить её об этом. Все... все в порядке, я... — мальчик сглатывает, горло сжимается от эмоций. — Это... неважно. Я уже смирился с этим. Я уверен, что... какая-нибудь старшая школа меня возьмёт. В-вероятно... Изуку намеренно отводит взгляд, надеясь, что это положит конец разговору. Он смотрит в свою кружку горячего шоколада, закусив нижнюю губу. Он теребит губу зубами, пока она не становится потрёпанной, а на языке не появляется почти металлический привкус; предупреждение, что если он укусит сильнее, то потечёт кровь. Мужчина медленно выдыхает, прежде чем заговорить: — Я предполагаю, что ничто из того, что я скажу, вас не убедит, да? Изуку даже не поднимает глаз, качая головой: — Извините, Айзава-сан. Краем глаза Изуку замечает, как мужчина кивнул. Он не смеет поднять глаза, но он благодарен, что Айзава-сан не давит. Школьная жизнь Изуку и так ад, что будет, если он сделает ее хуже? Что хуже ада?        — Изуку-кун, — голос мужчины отрывает Изуку от его мыслей. Мальчик снова смотрит на мужчину, сдвинув брови в немом вопросе. — Я собираюсь задать тебе серьезный вопрос, и мне нужно, чтобы ты ответил честно, хорошо? Мальчик нервно сглатывает, но тем не менее кивает.        — Ваш учитель когда-нибудь физически применял к вам насилие? Кто-нибудь из учителей или лиц, обладающих высшим авторитетом в вашей школе, когда-нибудь заставлял вас чувствовать себя небезопасно? Изуку качает головой, пока учитель напротив говорит медленно и спокойно — его учитель может быть грубым, подлым и просто не очень хорошим парнем, когда дело касается Изуку, но он никогда не причинит ему физическую боль. Ничего, кроме как схватить его за плечо и выпроводить из класса, когда Изуку мешает, или сжать его предплечье в знак угрозы, когда он лезет Изуку в лицо с единственным намерением заставить Изуку съежиться, но это было нормально. Изуку качает головой, пока внезапно не замирает, когда Айзава-сан расширяет свой вопрос. Небезопасно? Он всегда чувствовал себя небезопасно . Небезопасно его общее состояние в школе, да и в жизни в целом как известного человека без причуды. Они, возможно, не причиняют ему физического вреда, но они игнорируют тех, кто причиняет. Они игнорируют его мольбы и просьбы. Он уверен, что учителя слышали, как его запихивают в кладовку, и никто ничего не сделал по этому поводу. Они проигнорировали его и посмотрели в другую сторону. Оставив его страдать в руках одноклассников. Мысли Изуку возвращаются к шкафу — въевшийся запах химических очистителей и грязной воды проникает в его чувства. Как же темно было. Он подсознательно сворачивается калачиком, словно просидел несколько часов в этом маленьком шкафу. Он был так напуган — все только что так внезапно обострилось. Это был первый раз, когда они его где-то оставили.       — Ты можешь сделать вдох для меня, Изуку-кун? — слова далеки, и Изуку требуется несколько секунд, чтобы отделиться от кружащегося воспоминания о кладовке и сосредоточиться на этой тревожной просьбе. Голос так мягок напротив него, и когда его голова наконец немного проясняется, он понимает, что это просто Айзава-сан. Его больше нет в шкафу. Мальчик делает глоток воздуха и крепко зажмуривается. Он там не застрял. Он вышел, он в кафе, и есть что-то в Айзаве-сан, что заставляет его чувствовать себя в безопасности. Он выпил горячий шоколад и ел булочки с корицей. Его там больше нет. Он чувствует запах сладкой выпечки и свежего кофе, несмотря на поздний час, а не грязной воды от швабры и химикатов. В кафе светло и тепло, и он не один.       — Извините, — выдыхает Изуку, когда обретает голос. Он внезапно осознает, что одна из его рук, его ушибленная, доминирующая рука, сжата в кулак в гакуране на груди. Он пытается высвободить напряженные пальцы, но они только сильнее напрягаются.        — Все в порядке, — настаивает мужчина после того, как дыхание Изуку несколько нормализовалось, — теперь ты в порядке. Ты в безопасности.       — Да, — хрипло выдавливает Изуку, заставляя голову склониться в кивке, хотя он не чувствует себя хорошо. Воспоминание все еще остро в его голове, и если он думает об этом слишком много, то он как будто переносится назад. — Я в порядке.       — Я правда не думаю, что это так, малыш, — качает головой Айзава-сан, сжимая кружку, словно сопротивляясь желанию утешить Изуку. Изуку не уверен, благодарен ли он за то, что мужчина почтительно держится на расстоянии, или расстроен этим. — Мне нужно, чтобы ты рассказал мне, что произошло сегодня в школе, Изуку-кун. Это важно. Зубы Изуку сжимают нижнюю губу, и на этот раз он чувствует вкус крови. Он опускается в кресло, ссутулившись, отказываясь смотреть в глаза.       — Изуку-кун, — продолжает Айзава-сан, после того как Изуку не пробормотал ни слова, — почему ты так поздно ушел из школы сегодня? Изуку не хочет морщиться — он должен привыкнуть к тому, что Айзава-сан читает его как открытую книгу в этот момент. Он снова попал в точку. Подбородок Изуку опускается ниже, пока не упирается в его собственную грудину, глаза сосредоточены на его коленях. Мальчик держит рот закрытым, пока тихое, умоляющее "пожалуйста" не прерывает жужжащую тишину, и Изуку не останавливается .        — Я... не мог, — слабо шепчет мальчик, тревожно заламывая руки, — Это-это просто... Я не мог , Айзава-сан. Я не мог уйти.       — Почему ты не мог? Изуку почти хочется плакать от того, насколько терпеливым кажется мужчина напротив него. Он такой милый и добрый, и Изуку хочет сказать ему — в конце концов, что может сделать какой-то школьный учитель, которого он, вероятно, больше никогда не увидит?       — Я оказался в ловушке, — бормочет мальчик себе под нос, не отрывая взгляда от стола. Краем глаза он видит, как мужчина наклоняется ближе, напрягая слух, чтобы услышать слова, и когда они наконец, кажется, произнеслись, мужчина судорожно вздыхает. — В ловушке где?       — Эм, к-кладовая, — срывающимся голосом шепчет Изуку, темный и пыльный шкаф снова вспыхивает в его сознании, а страх сжимает его сердце. Мальчик чувствует, как на глаза наворачиваются слезы ужаса, но он быстро проводит по глазам ладонями, чтобы стереть влагу — Они-они заперли меня там после школы, и я не мог- я не мог выбраться. Я так ис-испугался, Айзава-сан.       — Учителя? — в голосе мужчины слышится напряженный, несдержанный гнев, но Изуку качает головой и шмыгает носом. Он трёт лицо: — Н-нет. Каччан и его... и его друзья сделали это. Учителя ничего не сделали , Айзава-сан. Они не помогли. Им было всё равно , и я... я застрял там. Весь вечер; пока уборщик не выпустил меня. Изуку снова смахивает слёзы с глаз, поднимая взгляд на учителя напротив него. Глаза Айзавы-сана пылают плохо скрываемой яростью — Изуку почти может подумать, что его глаза почти светятся красным. Цвет, горящий в глазах учителя, мигает, когда Айзава-сан делает успокаивающий вдох и зажмуривается, прежде чем снова открыть их и сосредоточиться на ребёнке напротив него.       — Спасибо, что рассказал мне, Изуку-кун. Голос Айзавы-сана был суровым, но спокойным и собранным. — То, что сделали твои одноклассники, было жестоким и незаконным. Это нападение, Изуку-кун. Их можно обвинить.       — Н-нет! — тут же запротестовал Изуку, выпрямляясь в защитном жесте. — Вы не можете! О-они же просто дети! Это было... это было безобидно . Я не п-пострадал или что-то в этом роде. К тому же, Каччан... он станет героем, Айзава-сан. Лучшим героем. Если его в чем-нибудь обвинят, его могут не принять на курс героя!       — Герой? — усмехается Айзава-сан, и это, вероятно, самая сильная эмоция, которую Изуку видел от этого человека. — Изуку-кун, запирать кого-то в кладовке — это не героизм. Это действительно тот герой, которого ты хочешь видеть в мире?       — Но он этого не сделал, — упрямо настаивает Изуку. — Каччан подлый, но не настолько . Он хороший человек — ну, в основном. Он просто... наблюдал? Он не запер меня в шкафу, это сделали его друзья.       — Наблюдать и ничего не делать , чтобы помочь, почти так же плохо, как и сделать это на самом деле.       — Он не знает ничего лучшего, — снова настаивает Изуку, опираясь на стол, ближе к мужчине с защитной интенсивностью, сверкающей в его глазах, — учителя поощряют это, на самом деле, и никто не говорит ему, что то, что он делает, неправильно. У него хорошая причуда для героизма, и он действительно хороший парень под всей этой... эм, интенсивностью. Мы были друзьями, так что я бы знал... д-доверьтесь мне. Мужчина напротив него слегка сдувается, опускаясь обратно в кресло, словно слова Изуку украли всю энергию из его тела. — Я поверю тебе на слово, но просто знай, что этого ребенка ждет жестокое разочарование, если он планирует попытаться стать героем с плохим отношением и очевидным дискриминационным мышлением.       — Если он разрушит свое будущее, это его вина, — тихо говорит Изуку. — Я отказываюсь портить ему жизнь. Что-то в сердце Шоты цепляется за этого ребенка. Сломанный школой и обществом из-за чего-то, что он даже не может изменить в себе, что-то, что должно быть тривиальным, но явно не таковым — через несколько минут после панической атаки и все еще защищая других. Все еще защищая того, кто причинил ему боль. У Шоты нет ни малейших сомнений, что когда-нибудь этот ребенок станет настоящим героем. Айзава молчит, размышляя. Он допивает остатки кофе и думает о том, чтобы попросить третью чашку, но уже поздно. Время приближается к полуночи, и мысль о том, что этот ребенок, который учится в первом классе средней школы, вероятно, не старше двенадцати лет , сидит в кафе с незнакомцем, вызывает беспокойство. Он находится в кафе с Изуку уже чуть больше двух часов, и сейчас он даже не уверен, что у него будет хоть секунда, чтобы поприветствовать мужа, прежде чем переодеться в запасной костюм и отправиться на патрулирование. Он уже знает, что Хизаши волнуется — его телефон вибрировал в кармане каждые полчаса. Шота чувствует себя виноватым за то, что игнорирует своего мужа, конечно, он чувствует себя виноватым, но он знает, что Ямада простит, как только услышит причину. Изуку нужно было его внимание. Этому ребенку без причуды нужен был кто-то, кто его выслушает. Ему нужен был кто-то, кто покажет ему, что он не одинок в этом мире, и Шота просто рад, что ему удалось вовремя добраться до ребенка. Он такой милый, собранный ребенок. Спокойный, умный, уважительный. Мир был бы темнее без этого мальчика. Воспоминание о том, как он нашел ребенка, рухнуло в его мыслях, словно кирпич. Изуку был в нескольких секундах от того, чтобы прыгнуть под поезд. Буквальные секунды. Честно говоря, тот ребенок, которого он встретил на платформе станции, не тот ребенок, который сидит напротив него сейчас, и он так невероятно обеспокоен. Что ребенок прочитал на листке бумаги, что заставило Изуку впасть в такое состояние? Что толкнуло его за край? Он не мог уйти, не получив всю информацию. Он никогда не оставит ребенка с пустым взглядом в глазах, как у Изуку, когда Шота впервые посмотрел на него перед тем, как они сели в поезд. Каким героем — не человеком — он был бы, если бы просто ушел от этого сейчас?       — На станции... — уголки губ мужчины слегка опускаются вниз, когда он замолкает, словно пытаясь придумать, как что-то сформулировать, — ты что-то вытащил из кармана, прочитал, а потом что-то в тебе — язык твоего тела — изменилось, прямо перед тем, как ты... — мужчина хмурится, выпрямляется и прочищает горло. Он продолжает говорить тише, понимая, что они не одни в кафе, — пытался покончить с собой. Что было на той бумаге? Изуку вздрагивает от неожиданности, напоминание о записке в кармане внезапно давит на него, как кирпич. Его рука дёргается, чтобы вытащить записку, чтобы перечитать ее снова и снова, но вместо этого он распластывает руку на столе, пытаясь игнорировать ее тяжесть.       — Ничего особенного — бормочет мальчик, надеясь, что его слова прозвучат убедительно, хотя он уверен, что помехи в голове и внезапная одышка мешают его голосу, — просто... глупая записка. Н-но, эм, как долго вы были... на станции?       — Ты пришёл позже меня, малыш, — тихо говорит ему Айзава-сан.       — Ох, — Изуку сглатывает, переплетая пальцы на столешнице, — Я даже не заметил. Я думал, что я... один.       — Я не... — голос мужчины звучит почти сдавленно, — я не верю, что эта записка была ничем. Руки Изуку нервно напрягаются, он нервно сжимает свои собственные переплетённые пальцы, пока его кожа не становится бледной, как кость, а затем — затем рука мужчины, большая и мозолистая, но мягкая и нежная, осторожно ложится на обе руки Изуку — его маленькие руки накрываются более крупной, которая приземляет его. Айзава-сан слегка сжимает его, и Изуку чувствует, как напряжение уходит из его рук, хватка ослабевает под легким сжатием.       — Это действительно была просто глупая записка, — говорит Изуку почти как робот. Его взгляд сосредоточен на руке Айзавы-сан на его руке, его грудь вздымалась от чуждого чувства комфорта. — Я нашел ее в своем шкафчике после школы, и я... Я не знаю. Думаю, это была просто последняя капля.       — Что там сказано? — от этого мягкого тона на глазах Изуку застывают слезы. Его глаза слезятся, но он не плачет. Он уже слишком много плакал; он даже не уверен, что он действительно может плакать еще в этот момент, что удивительно, учитывая его унаследованную неспособность свести слёзы к минимуму. Он сейчас чувствует себя довольно онемевшим в любом случае. Он чувствует себя унылым и глупым из-за того, что позволил маленькой записке довести его до края железнодорожных путей. Он честно не знает, о чем он думал. Мысли Изуку возвращаются к вопросу учителя. Изуку вытаскивает руку из-под руки Айзавы-сана и роется в своём кармане. Кончики его пальцев нащупывают записку, прежде чем он наконец вытаскивает ее со вздохом. Рука мужчины не отдёрнулась, и он не так уж сильно поднимает эту руку, когда Изуку протягивает ему скомканный шар издевательств, отрывая вторую руку от кружки, чтобы взять бумагу. Изуку осторожно вытаскивает другую руку из-под Айзавы-сана, хотя его разум протестует. Её вес приземлился, и осторожные сжатия напомнили Изуку, что он не один. Рука Айзавы-сана остается в центре стола еще секунду, прежде чем он, наконец, притягивает ее обратно. Своей освободившейся рукой Айзава разворачивает записку и замирает. Изуку морщит нос, когда человек напротив него полностью замирает, его рот разевается, а грудь замирает, пока он несколько раз просматривает слова.       — Это провокация самоубийства, — шепчет мужчина после еще одной долгой секунды. Изуку кивает, не говоря ни слова. Он снова кладет руки на колени и сопротивляется желанию снова свернуться в клубок.       — Кто, черт возьми, мог оставить что-то подобное в твоём шкафчике? — в голосе мужчины снова слышится гнев, но на этот раз он даже не пытается его сдержать. Его глаза мерцают красным, и Изуку невольно думает, что это какая-то причуда. Волосы мужчины невесомо поднимаются над головой, и если бы Изуку не был так эмоционально истощён, он бы задавал вопросы о его причуде.       — Я не знаю, кто это оставил, — тихо говорит Изуку, — Я не узнал почерк. Это мог быть кто угодно — всем известно, что я без причуды; вся школа знает. Это последний кусочек пазла, который был нужен Шоте, чтобы понять мальчика, сидящего перед ним. Он видит все в новом свете — почему язык тела мальчика так внезапно изменился, что за движущая сила заставила его замереть на краю этих путей. Он прекрасно понимает, почему Изуку задумался о самоубийстве, и мрачная реальность этого заставляет Шоту чувствовать, что он не может дышать. У Изуку был паршивый день, во всех смыслах этого слова. Над ним издевались и учителя, и ученики. Его загнали в кладовку и оставили там на несколько часов , большую часть дня он голодал. Его обижали и унижали, заставляли верить, что он глупый, кто-то, кто должен был учить и защищать его. И в завершение дня, он нашёл записку, которая предлагала ему совершить самоубийство через несколько часов после того, как он должен был вернуться домой. На самом деле неудивительно, что у этого ребёнка, буквально ребёнка, случился сбой в психическом здоровье.       — Я правда не буду пытаться сделать это снова, Айзава-сан, — тихо настаивает ребенок, этот маленький ребенок, словно утешая Шоту. В голосе ребенка — резкая честность, спокойствие и уравновешенность. — Я не хочу умирать. Шота оказался в своего рода тупике. Это не то, что он может просто забыть. Логично, что он знает, что ему нужно связаться с полицией. Ему нужно связаться с больницей и опекуном этого ребенка — он был в нескольких секундах от того, чтобы покончить с собой. Изуку нужна терапия. Ему нужна помощь — но это тоже ненормальные обстоятельства. Дискриминация по признаку причуды — это реальная проблема. Людям без причуды отказывают в медицинской помощи и в ресурсах психического здоровья. Черт, новости всегда освещают только смерти и самоубийства людей без причуды из чувства долга. Миру просто наплевать на тех, кого считают низшими из-за статуса причуды. На самом деле, мало кому из людей Шота доверил бы этого ребенка, который повидал не понаслышке, насколько ужасен может быть мир. Он также искренне не думает, что ребенок предпримет еще одну попытку покончить с собой. Он даже не думает, что ребенок действительно думал, когда он сделал первую попытку — он так молод. Он молод, впечатлителен и получил абсолютный удар за день. Одно за другим свалилось на плечи бедного ребенка — честно говоря, удивительно, что он все еще такой сообразительный. Никто не застрахован от жестоких слов и призывов к самоубийству. Шота отвлекается от своих мыслей: — Позволь мне проводить тебя домой. Это звучит скорее как требование, чем вопрос, но он действительно спрашивает. Мальчик мог бы сказать "нет", и Шота бы это уважал — он уже доверял ему достаточно, чтобы пойти с ним в какое-то кафе, но это совершенно новый уровень доверия. Тем не менее, ребенок не остался безнаказанным. Если он не хочет помощи Шоты, мужчина будет вынужден сообщить о попытке самоубийства в полицию. На данный момент у него достаточно информации, чтобы быть уверенным, что Цукаучи и полиция смогут установить полную личность ребенка, связаться с ним и оказать ему помощь. Помощь, от которой он не может отказаться. Мальчик морщит нос, размышляя над вопросом. На секунду Шота думает, что он действительно может сказать "нет", но затем плечи мальчика опускаются, и он слабо кивает: — хорошо. Шота облегченно кивнул, встал и схватил свою сумку. Мальчик последовал его примеру, закинул на плечо свой чудовищный желтый рюкзак и пошел в ногу с Шотой. Мужчина платит за напитки и булочки с корицей, а бариста с усталой улыбкой предлагает им обоим немного оставшейся выпечки, которую они в любом случае выбросят. И тут Шота понимает, что в кафе никого нет, кроме них двоих и бариста, и что уже за полночь. Кафе должно было закрыться более пятнадцати минут назад. Он кланяется в знак извинения, но от него отмахиваются, улыбка бариста меркнет, когда она устало смеется. Он оставляет ей чаевые вдвое больше обычного, пытаясь компенсировать её опоздание, и обязательно благодарно кланяется, когда Изуку прижимает к груди два бумажных пакета: один с булочкой с корицей, которую, по настоянию ребенка, Шота должен отнести домой для своего мужа, а другой с тремя разными видами кексов. Они вдвоем выходят из кафе, а бариста следует за ними к двери, чтобы запереть её, поскольку официально заведение закрыто на ночь. Изуку ведет Шоту по тёмным, теперь пустым улицам, пока они не прибывают в жилой комплекс. Он останавливается, и Шота разрывается между беспокойством, что ребенок не показывает ему точно, где он живет, но также и гордостью, что у ребенка есть хоть какое-то чувство опасности от незнакомцев. Изуку останавливается у двери, беспокойно переминаясь с ноги на ногу: — Я не знаю, хотел ли ты поговорить с моей мамой, но она... эм...       — Мне казалось, ты сказал, что её нет дома? — Шота наклоняет голову набок. Изуку торопливо кивает, отчего зелёные кудри падают ему на глаза: — Это так, я просто... ты же не скажешь ей, да? Что я... я не хочу ее беспокоить, а она и так очень занята. Она не вернется домой еще пару часов, по крайней мере, и она... она заплачет, если узнает. Я не хочу, чтобы моя мама плакала, Айзава-сан.       — Я скажу тебе вот что, — тихо предлагает ему Шота, доставая из кармана сумки липкую записку и красную ручку, — Я дам тебе свой номер, и ты будешь связываться со мной. Каждый день. Просто сообщение. Я не должен этого делать — я должен отвезти тебя в больницу и связаться с твоей матерью или с полицией — сообщить об этом и получить помощь сейчас , но я знаю, что для тебя всё по-другому. Шота замолкает, а Изуку бледнеет с каждой секундой. Шота протягивает исписанную на липкой бумаге записку, и Изуку берет ее вялой рукой.       — Ты умный парень, ты должен знать, что я не могу просто уйти, даже если я не думаю, что ты представляешь опасность для себя; я думаю, ты знаешь, что совершил большую ошибку сегодня, которая могла закончиться плохо, и я думаю, ты сожалеешь об этом. Просто... сделай мне одолжение, сообщи, что ты жив, ладно? Я не могу обещать, что мне не придется рассказывать об этом другим в какой-то момент, но сейчас, пока ты снова не дашь мне повод усомниться в твоей безопасности, просто держи меня в курсе. Мне все равно, что ты пишешь, просто дай мне знать, что ты в безопасности. Мальчик колеблется, глядя на листок бумаги, который держит в руке. Шота нечасто дает свой номер телефона, и никогда людям, с которыми он только что познакомился, — мало у кого он есть, не говоря уже о том, чтобы им пользоваться. Хизаши — один из немногих, по очевидной причине. Но вся эта ситуация немного нетрадиционна.       — Я хочу помочь тебе, если ты позволишь, Изуку-кун, — честно говорит ему Шота, кладя руки на плечи мальчика и, помня о травме, легко, но уверенно сжимая их обеими руками. Изуку молчит, пристально глядя на Шоту. Он втягивает воздух через нос и слегка кивает: — хорошо.

~~~**~~~

Неизвестный номер 00:51 Я внутри, в безопасности. Шота щурится на текст, пока идет. Он сразу понимает, что это говорит с ним тот парень — он единственный, кому он дал свой номер за последние пару лет, и само сообщение очень показательно, даже если Изуку не называет себя. Шота, честно говоря, немного удивлен. Он не ожидал, что Изуку его послушает — или, по крайней мере, свяжется с ним так скоро. Он только что вышел из жилого комплекса Изуку. Шота тяжело вздыхает, легкая улыбка появляется на его губах, когда он меняет контактное имя мальчика, прежде чем ответить. Айзава Шота 00:53 Хорошо. Спокойной ночи, Изуку. Береги себя, пожалуйста. Изуку 00:54 Ой Ух ты вы действительно ответили? Айзава Шота 00:57 Почему бы и нет? Я же просил тебя написать мне. Изуку 00:58 Ага. Но люди обычно не имеют этого в виду. Я почти ожидал, что это будет случайный номер. Но в любом случае. Спасибо. За то, что... не являетесь случайным числом? Или за то, что не выдали случайный номер. Это было бы ужасно. Ой Я просто сказал это грубо. Мне очень жаль. Я никогда не сомневался в тебе, Айзава-сан. Мне действительно пора прекратить разговор. Текстовые сообщения. Это не разговор, это текстовые сообщения. Изуку 1:05 Спокойной ночи, Айзава-сан. Айзава Шота 1:06 Спокойной ночи, малыш. Шота останавливается, колеблясь, поводит плечом. Он прокручивает телефон, выбирает контакт и секунду смотрит на пустую строку текста. Айзава Шота 1:30 Мне нужна твоя помощь кое в чем. Он не стал долго ждать ответа — да он этого и не ожидал. Незу 1:30 Ах, доброе утро, Айзава-кун! Должно быть, это очень срочно, если ты просишь о помощи так рано утром, да еще и в ночь патрулирования. Ты не перестаешь меня удивлять! Что я могу для тебя сделать? :) Шота прикусывает губу, прислонившись плечом к стене здания, рядом с которым он стоит. Он уже опаздывает на патруль — что такое ещё пара минут? Сейчас он делает столько же геройской работы, сколько и после того, как переоденется и отправится на патруль. Он будет помогать Изуку, потому что если кто-то и заслуживает помощи, так это тот маленький мальчик , который слишком долго в одиночку терпел все дерьмо мира. Он имел в виду именно то, что сказал, когда сказал, что хочет помочь.

~~~**~~~

***