Мученик

      Прошло ещё два беспокойных дня, в течение которых Трэверс плавал в розовом тумане. Постоянно взвинченные нервы делали его оглохшим к внешнему миру и одновременно чрезвычайно чувствительным к свежим воспоминаниям о своём молодом подопечном, о его теле, о его странной загадочной душе, о том, что им ещё предстоит. Как заведено, днями Хелдан или пропадал в библиотеке с наставником, или общался с Трэверсом очень холодно и официально, но ночами они встречались, и мальчик, отводя глаза, падал Трэверсу в объятья и вцеплялся в него мёртвой хваткой. Память полнилась образами: вот грубая чёрная кожа стягивает его горло, вот он нависает над ним совсем обнажённый, дыхание его тяжело, и сам он очень тяжёлый, его бёдра дрожат, внутри его тело горячо невыносимо…       Сколько бы они ни делали это, оба бесконечно хотели ещё.       Но вот мечтательного Трэверса ошарашило, впрочем, не такое уж неожиданное, известие, что инквизитор в содействии местного ИИ и Адептус Министорум готовится к аутодафе.       Поскольку до сих пор Трэверс успешно самоустранялся от помощи Воку в работе, подробности, к моменту, когда его-таки припрягли, были ему не известны. Единственное, что он знал — будет уничтожен еретичный том. Дело торжественное. По таким случаям представители Экклезиархии всякий раз устраивают процессии, публичные выступления проповедников и, после казни, пышное богослужение в местном кафедральном соборе. На Трэверса легла гора мелких, но важных организационных моментов, и к самому ключевому часу, когда на площади перед храмом толпилось не меньше пяти или шести тысяч человек — практически всё население научного городка вместе со служащими — и на брусчатке выстроили помост, и на огороженной лентами с гроздьями печатей чистоты горе свежих дров, обильно облитой освящённым прометиумом, уже лежала для пущей надёжности упакованная в ящик книга, Трэверс совсем замотался. Он пропустил несколько первых проповедей, протолкавшись ближе к помосту и, собственно, костру уже почти к самым минутам казни. Несмотря на суету и усталость, им владело то ощущение торжественного праздника, какое всегда наступает в дни больших массовых мероприятий. Приятное волнение, атмосфера единения и ожидание чуда… И он оказался не совсем готов к тому чуду, какое узрел.       Он слышал его голос издалека, когда шёл к собору, когда протискивался через массу прихожан, чем ближе, тем явственнее звучали слова страстной проповеди. Молодой, но грозный, многократно усиленный аппаратурой голос звучал настолько уверенно, что это вызывало невольное уважение и заставляло вникать в слова. Иногда на повышениях тона оратор очаровательно срывался, и эти модуляции вдруг показались Трэверсу знакомыми. Какая горячая вера… Голос, полный огня.       Совсем недавно я слышал, как его голос срывается в крике, когда он, закрыв глаза, запрокинув голову, весь дрожит и кончает.       На помосте за кафедрой он увидел Хелдана. На нём была чёрная жреческая сутана, перехваченная широким церемониальным поясом, на плечах лежал омофор. Трэверс знал, что Хелдан, имея за спиной обязательные курсы богословия и права в Схоле Прогениум, считается судебным викарием и в своё время исполнял должность уставщика при храме, но доселе не видел его в церковном облачении.       Прекрасное зрелище. Он — фанатик… Я уже успел понять это, но подтверждения почти пугают. Он — лучшее наказание, что Император ниспослал мне.       — И сказал Он: «Я свет. Кто следует за Мной, тот не ходит во мраке, но будет иметь Свет жизни».       Его слегка охрипший голос понизился на конце фразы до рыка и ненадолго стих, заглушённый писком и серией помех. Хелдан открыл лежащую перед ним на пюпитре книгу хвалений Императору, но, как любой имперец зная молитву наизусть, он опустил ресницы, заканчивая проповедь:       — Я был рождён во тьме невежества, но мой Бог-Император через моего духовного учителя и учение Церкви открыл мои глаза и рассеял мрак факелом знания. Я в глубоком почтении склоняюсь пред ним. Славься, Бог-Император, нетленный и вечный владыка людей!       Эти слова подхватил многоголосый людской хор, и Трэверс с внутренним трепетом повторил их и осенил грудь знамением Аквилы, уже почти не обращая внимание на то, что делается на площади. Тем временем же, инквизитор Вок произнёс небольшую речь, благодаря за содействие и помощь в организации главу местных Арбитров, а потом зачитал приговор. Хелдан, до этого торчавший за его плечом как длинная чёрная тень, учтиво придерживая под руку, помог инквизитору спуститься с помоста. Епископ дал отмашку, и костёр взревел и запылал ярким пламенем. Лица Треверса, что стоял в первых рядах, коснулся привычный жар. Уж которое это аутодафе на его памяти, но только сегодня чувствуется настолько остро… Трэверс бросил ещё один опасливый, поскольку он грозил болью в сердце, быстрый взгляд. Хелдан, осторожно трогая горло под тугим воротом, смотрел в огонь, и его чёрные глаза сверкали. Он почуял взгляд Трэверса и подошёл ближе.       Пожалуйста, нет… Я бы хотел смотреть издалека — слишком близко, значит слишком жарко. Почему он касается горла? В ту последнюю ночь я слишком сильно придушил его?       Но так сложно оставлять без внимания это его нескончаемое «Ещё! Ещё!», он всё просит больше, даже когда уже и говорить не может, когда от недостатка дыхания закатываются глаза и из горла доносится только хрип.       — Я не ожидал от тебя такой пламенной проповеди, — сказал Трэверс, чувствуя лицом то ли тепло огня, то ли прилив крови. — За кафедрой ты выглядел, как во время секса.       Хелдан метнул на него свирепый взгляд.       — Понимаю. Но для меня это и есть секс, — еле слышно обронил он и с суровым видом поджал губы.       Теперь будет шептать, как обычно. Он или говорил тихо, будто стесняясь подать голос, или, когда приходил в ярость, орал, как оглашённый, да ещё и вкладывал в слова Волю, чего, вообще-то, по отношению к коллегам он делать не должен был. Хельга рассказала Трэверсу не так давно, как однажды он едва не подрался с Шегртом из-за этого.       «Дай-ка угадаю, — сказал тогда Трэверс. — Конфликт был на почве подходов к работе у разных фракций?»       В свите Вока, пожалуй, все понимали, что Шегрт, несмотря на великое уважение к учителю и столь долгий срок послушания, вероятнее склонится к одной из «умеренных» фракций, нежели станет добропорядочным монодоминантом. Хелдан обвинял Шегрта в маловерии. Что думал Вок не знал никто. Трэверс же был неизменен в этом вопросе. Он считал, что инквизиторы, предпочитающие осторожно «подкапываться» под свою жертву, работающие малыми группами и часто попадающие в опасные ситуации, так или иначе паразитируют на грозном имидже Инквизиции, создание которого было заслугой исключительно и всецело одних только монодоминантов, работающих огнём и мечом, а не хитростью и обманом. Довольно сложно донести до еретика горящий факел, пряча его под одеждой, знаете ли.       «А ты-то как думаешь? Само-собой! Шегрт, клянясь Императором, пригрозил дать ему в зубы, если он ещё раз посмеет применить к нему Волю. Хелдан посоветовал не кидать пустых угроз и назвал его богохульником».       «И чем это закончилось? Дуэлью?»        «Ещё чего! — сказала Хельга. — Инквизитор разнял их и наказал обоих». Вдруг Трэверса отвлекло от задумчивости прикосновение горячего дыхания Хелдана у самого уха. Пользуясь теснотой в толпе и шумом пламени, он тихо прошептал:       — Я хочу тебя.       — Двух суток не прошло, как ты кончил на моём члене, мальчик, — ответил Трэверс, оскалившись, — и ты снова голоден?       — Это так больно… — снова прошептал Хелдан. — Я всегда возбуждён во время богослужений, и боль в проколах только усиливает возбуждение… это замкнутый круг…       — Прекрати. Иначе я заведу тебя в ближайший переулок и оттрахаю прямо там.       Хелдан то ли судорожно выдохнул, то ли рассмеялся.       — И в этот раз мне не придётся делать всё самому? — прошептал он.       — А тебе не понравилось?       Ответом ему был только негромкий грудной звук: он то ли хмыкнул, то ли простонал. Впрочем, Трэверс и без внятного ответа знал, как сильно ему понравилось быть сверху.

***

      Трэверс наблюдал его ещё совсем свежие проколы и обрабатывал их. Хелдан сидел на его кровати совсем обнажённый, низко склонив голову, и пытался не смотреть. Он откровенно возбуждался от вида собственного члена, украшенного сталью, пытался это предотвратить, но получалось у него плохо. Он, к тому же, знал, зачем Трэверс приказал ему раздеться донага. Сейчас на его огромном мощном теле не было ничего, кроме металла: в руках, шее, висках и затылке… и здесь.       — Воспаления нет… — тихо сказал он. — Если ты продолжишь его тискать… мне станет больно.       Трэверс сильно сжал его уже недурно налившийся член в ладони, и Хелдан простонал. Он прижал костяшки правой руки к губам, чтобы сдержать всякие невольные возгласы, — жест, исполненный какой-то неуловимой женственности, Трэверса приведший в неистовство.       — Не делай этого, — прошептал Хелдан.       — Он встанет так или иначе, — сказал Трэверс, поднимаясь с колен. — Мы оба понимаем, зачем ты здесь. Ты просил у меня секса.       Хелдан поднял на него глаза, хмурясь с несчастным видом и нервно облизывая губы. На нижней у него высыпались пузырьки герпеса. «Если этот ребёнок сейчас обнимет подушку и загородится ей, ничего я не смогу с ним сделать», — подумалось Трэверсу. Иногда его отеческое чувство просыпалось совсем некстати.       — Неужели у меня настолько жалкий вид? — спросил Хелдан. — Я… я не отказываюсь от своих слов и не боюсь тебя. Я… думаю, ты тоже хочешь этого…       — Безумно, — прорычал Трэверс, слыша себя как со стороны.       По горящему румянцем лицу Хелдана прошлась тень задумчивости, а затем щека дёрнулась в той презрительной гримасе, которая всегда выдавала свойственные ему пароксизмы ненависти к себе, жалости и разрывающего плотского желания. Трэверс почувствовал эту смесь эмоций, исторгнутую могучей психикой псайкера, отголоском, эхом, но даже этого хватило, чтобы ужаснуться и восхититься. Сложно поверить, что можно испытывать такую сильную ненависть и такую горячую страсть одновременно.       — Сделай для меня кое-что. — Мягкий тон Хелдана, тем не менее, давал понять, что он не потерпит пререканий.       — Я сделаю для тебя всё, что угодно.       — Я хочу, чтобы ты сковал мне руки за спиной, — сказал Хелдан, не глядя в глаза. — Но я не принёс свой комплект наручников… Они были на еретике, которого инквизитор сжёг. После я освящал их, но всё равно неприятно.       Трэверс усмехнулся:       — Думаю, я вполне способен так связать руки, что даже ты не сможешь освободиться, господин дознаватель.       Он выдернул из брюк свой ремень змеиной кожи, бросил его на постель.       — Но сперва это, — сказал он и достал из ящика стола довольно массивный и грубоватый кожаный ошейник с тупыми металлическими заклёпками. — Как видишь, моя фантазия тоже довольно пытлива. Мне так нравится играть с тобой!..       Ноздри Хелдана затрепетали, как у разгорячённого зверя, он даже тревожно покосился на ошейник, чуть отвернувшись в сторону, в точности, как боевой конь, увидавший пугающий предмет. Почему-то Трэверс крепко запомнил эту его реакцию, и годами позднее иногда испытывал как будто дежавю: Хелдан из-за формы изуродованного черепа злобно косился одним глазом, вздёрнув голову и скаля зубы. Да, началось всё с ошейника и двух маленьких стальных колечек, но чем дальше во времени продвигалась их любовь, тем больше становилось пирсинга, боли, ран, боевых ситуаций, шрамов, хирургических вмешательств, аугментики, страха за его жизнь, ударов по лицу ему и Трэверсу, покорности, слёз и покаяний, безумия, обсессий и абсцессов, ремней, затянутых на теле и на его чудовищном лице. Он грыз металлические удила, вставленные в пасть, и не мог говорить из-за тугих ремней уздечки, но в мыслях был слышен его шёпот. И Трэверсу всегда нравилось это.       Хелдан шумно выдохнул и бросил:       — Надень.       И Трэверс послушно затянул ошейник на его горле. Он был предназначен для служебных собак крупных пород и пришёлся в пору. Грудь Хелдана часто взволнованно вздымалась.       — Вот ты и снова весь раскраснелся, мальчик, — ласково прошептал Трэверс. — Мне тебя силой уложить лицом вниз или ты сам заложишь руки за спину?       Да. Остальное он сегодня делал сам. Он позволил уложить себя лицом вниз и с профессиональной техничностью связать. Он искоса, страдальчески сведя брови, смотрел, как Трэверс раздевается, садится к изголовью и протягивает ему руку.       — Иди ко мне, — сказал Трэверс. — Ты просил его, ты хотел его, не правда ли? Можешь получить то, что так сильно хочешь…       — Я… мне сложно поверить…       Он не говорил, а сдавленно сипел, скованный и стыдом, и хваткой ошейника. Стеснялся себя, но всё же не сводил затуманенного вожделением взгляда со вздыбленного члена, со странного пугающего рельефа по всей поверхности ствола.       — Что такое?..       — Не могу поверить, что такая… толщина и… его размеры…       — Ты хочешь его?       — Д-да… я думаю, что да… но… О, Терра, он в самом деле был во мне?       Рука Трэверса прошлась по члену, гель лубрикант стекал, делая пронизанную венами кожу поверх твёрдости металла привлекательно глянцевой. При единственном взгляде кажется, что он войдёт нежно.       — Я помню твое тело, — прошептал Трэверс, уже сам охрипший от возбуждения, но поклявшийся себе, что заманит его на эту столь желанную игрушку, — оно очаровательно тугое, но впускает в себя так гладко, что хочется проваливаться под корень снова и снова. Обещаю, тебе даже больно не будет.       — Я боюсь не этого.       — Чего ты боишься, любовь моя? — Трэверс, вновь протянув к нему ладонь, коснулся его нежной щеки, перечерченной тонким шрамом, провёл пальцами по линии челюсти. Хелдан тяжко вдохнул, приоткрыв рот.       — Я боюсь, что… не стерплю… я хочу разрядиться, Трэверс, я уже очень давно хочу этого!..       — Садись, — приказал Трэверс.       Вид был таким суровым и таким мученическим, что Трэверс сам испугался не выдержать этого достаточно долго. Хелдан насадился, его трепетная невыносимо горячая плоть обнимала и стискивала, поддавалась, расступаясь легко и гостеприимно. Пульсировала кровью. Он был ни жив, ни мёртв, и ещё никогда Трэверс не чувствовал к нему такой острой похоти — впрочем, он думал так всякий раз, когда удавалось впихнуть член в этого невероятно чувственного парня. Будто насаженный на клинок, а не на приятно распирающую твёрдость, он едва-едва дышал, ошейник впивался в его напряжённую шею и давил на горло. Его ресницы дрожали, правый глаз чуть подёргивался, левый всё сильнее закатывался под свод черепа.       Да… Да, да, варп побери, вот оно, так ведь, мальчик? Знаю и я, как жемчужины трутся о уязвимое место там внутри, как сладко и остро они стимулируют, когда входят…       Трэверс знал, что ещё немного, и мальчик совсем растеряет солидность, задыхаясь, приоткроет рот, и с языка будет капать слюна. Желая увидеть это поскорее, Трэверс всунул между ошейником и влажной горячей кожей два пальца и потянул на себя. И Хелдан поддался, двинул бёдрами, привстал. И насадился снова. Тихонько простонал. Начать делать это быстрее, сильнее… Милый до отвращения — так самозабвенно он себя трахал.       — Ещё… — прохрипел он, — е-ещё… я… я не могу!.. это невыносимо!       Его член едва не прижимался к животу, покачивался, страдая и от собственного немалого веса, и от коварства этой ловушки — от колец, врезавшихся в нежную чувствительную плоть, немилосердно натягивающих кожу. Из проколов сочилась кровь. Вдруг он так рванулся, что невозможно удержать, запрокинул голову, выгнулся в пояснице. Это запомнилось… Блеск его влажного гладкого тела в приглушенном свете… Гордая Аквила, молнии, хищные когти, легшие по рельефу мышц, капли пота, горячие капли семени… Его хриплый крик наслаждения и боли.

***

      Хелдан был настолько распалён, будто сражался в долгом изматывающем поединке: на лбу испарина, от покрасневшего лица пышет жаром, глаза горят мрачным исступлением. Этот мальчишка — дар, — думал Трэверс. — За что Бог-Император так щедр ко мне? Этот мальчишка — драгоценность, которую я буду беречь, как зеницу ока, до тех самых пор, пока ему не понадобится моя жизнь.       — Мне ещё нужно помочь… — хрипло начал Хелдан, оглядываясь на место казни, но Трэверс крепко схватил его за руку и дёрнул на себя.       — Не нужно, — сказал он, — слуги справятся.       Углубившись в тень безлюдного тупикового притвора, где их видели только статуи святых, они замерли напротив друг друга, близко, тело к телу. Совсем недавно он стоял у открытого пламени, и от него пахло прометиумом, копотью и церковным ладаном. За исключением смрада горящей плоти и костей, это сочетание всегда нравилось Трэверсу и теперь оно будет нравиться ещё больше, врежется в память как всё, что связано с ним, как каждая из этих особенных сцен. Дыхание Хелдана имело аромат камфоры и розмарина, — то самое аптечное сочетание, от которого Трэверс уже был зависим, — он прикладывал какой-то местный анальгетик к зубам или недавно снова разгрызал свои бесконечные таблетки. Трэверс дышал его дыханием и не мог им насытиться, прочувствовать до конца. С каждой секундой рядом с ним страсть и желание только росли, проваливались своей кошмарной глубиной в бездны и достигали божественных высот. Экзальтация. Так вот каково это состояние души! Так больно, оттого, что нет возможности выразить своё обожание в полной мере, и так ослепительно хорошо… Так вот, что чувствуешь ты, когда страдаешь от невыраженной любви к средоточию святости!       — Ты ещё никогда не был таким красивым, — прошептал Трэверс, беря в ладони его горячее лицо, — О, Бог-Император, как же я люблю тебя!       Обветренные губы Хелдана чуть подрагивали, он вздыхал, пытаясь что-то сказать. Почти по центру нижней губы темнела небольшая, но болезненная кровоточащая язва — проявление герпеса — которая не заживала и постоянно трескалась. Трэверс поцеловал его, сначала мягко обхватывая губами его раненные губы, потом впиваясь жестоко, до вкуса меди. От боли Хелдан застонал. Его руки легли Трэверсу на плечи, смяли ткань рукавов, он вцепился в него и всё тянул на себя, пытаясь быть ещё ближе, он подставлялся, склонялся к нему. Сложно было заставить его шире приоткрыть рот, он был неловким, когда языки их встретились, но Трэверс смог заставить. Глубже… Не будь таким робким, мальчик мой, впусти в своё тело, как впускал раньше!..       Странно, но целовать его в губы было едва ли не лучше, чем трахать.       Быть может, отлично выполненная работа его так распалила? Хелдан заходился от страсти, очень скоро его настигло то его особое состояние, когда Трэверс не мог понять, что с ним творится, хорошо ему или пора оказывать первую помощь. Он становился бессловесным и податливым, как вещь, таял, как горячий воск у Трэверса в руках, он отзывался на малейшую ласку состоянием, похожим на предсмертную агонию, слишком хорошо Трэверсу знакомую, что всякий раз пугало до жути и возбуждало до дрожи. Он бледнел и краснел, он дышал прерывисто хрипло. Трэверс выпустил его язык из плена и снова поцеловал в самую рану на губе, пытаясь и украсть вкус его крови, и из странного чувства мести, желая вернуть в сознание. Нет, не отдаляйся, не погружайся в свои безумные мечты. Будь со мной.       Хелдан снова притиснул Трэверса к себе, сжимая до хруста в рёбрах, загребая в объятья.       — Ещё!.. — прошептал он с отчаянием, — ещё, ещё! Целуй меня! Это так больно!..       Их попытки слиться вдруг стали похожи на противостояние. Трэверс разрывался между нежностью к нему и желанием его подчинить.       — Тише, тише… — Толкнув Хелдана к стене, Трэверс, даже несмотря на лихорадочное состояние, не потеряв ловкости рук, расстегнул частые застёжки на полах его сутаны и просунул ладонь под одежду. Член Хелдана, твёрдый, как предмет оружия, был прижат к бедру и очаровательным образом совсем не скрывался узкими брюками. Едва почуяв прикосновение, Хелдан тихо страдальчески зашипел сквозь зубы, закрыл глаза, медленно запрокинул голову.       — Не прикасайся!.. ты не понимаешь!.. — продолжал шептать он, — я не смогу дождаться вечера! Если ты сейчас…       Трэверс распахнул одежду на его груди, обнажил ему шею. Под порозовевшей кожей, над могучими мышцами хорошо читались вздувшиеся вены, совсем как позавчера, когда грубый ошейник схватывал его горло. Машинально, не в силах сдержать в себе всю эту огромную любовь, Трэверс оглаживал его грудь, но внимательность к мельчайшим изменениям уже говорила, что время остановиться и взять себя в руки. Он замер, внимательно глядя на Хелдана, тот, всё так же немного задыхаясь приоткрыл глаза, и Трэверс увидел полопавшиеся капилляры.       — Ч-что?.. — тихо спросил Хелдан.       — Иногда я ненавижу тебя за то, как небрежно ты относишься к себе, когда ведёшь работу, — сказал Трэверс. — Не беречь такую драгоценность, это почти преступление. Хелдан еле заметно улыбнулся и, пытаясь унять бешеное сердцебиение, неосознанно прижал кулак к груди. Он был в эти мгновения красивым, как никогда: уставший и разгорячённый, с волосами, небрежно упавшими на бровь. Скулы горели неестественной краснотой, как после хороших пощёчин.       — Сядь, — сказал Трэверс, указав на каменную скамью напротив арки, что вела внутрь притвора. — ставлю своё жалование, что у тебя сейчас начнётся назальное кровотечение. Как ты себя чувствуешь?       — Боль за грудиной, — ответил Хелдан, щупая левое плечо.       — Нитроглицерин, ацетилсалициловая кислота с собой?       — Конечно. — Хелдан тяжело опустился на скамью. Когда он достал из кармана свою громыхающую таблетницу, из обеих ноздрей у него медленно потекла тёмная густая кровь.       — Таким я увидел тебя впервые, — сказал Трэверс. — Почти две недели назад. Тогда я ещё был свободным… Говорят, когда Бог-Император очень любит кого-то, он посылает ему муки.

***

      Одним словом, он так отдался службе, что за весь день ни разу не попил воды, получил обезвоживание и приступ гипертонии. Хельга, осмотрев, обколов и снабдив Хелдана капельницей с физраствором, рекомендовала так же и терапевтическую гемоэксфузию.       — Я могу помочь, — тихо сказал Трэверс, ходивший с момента приступа за Хелданом неотлучно, как тень. Хелдан, услышав его, устало поднял ресницы и улыбнулся. Он лежал на кушетке с приподнятым изголовьем, и его руки — по левой от порта в предплечье змеится трубка капельницы, по правой только вены — были обнажены.       — Сделай милость, Итан, — ответила Хельга. — Я буду следить за давлением.       — Венепункция или венесекция?       — Кровь такая густая, что через иглу не потечёт. Придётся иссекать.       — Что ж… Ты не против? — спросил Трэверс.       — Будь нежным, — пробормотал Хелдан, лёжа с прикрытыми глазами.       — Обычно тебе нравится больнее.       — Именно так, поэтому анестезия не нужна.       Слушая их воркование, Хельга закатила глаза.       — Не нужна? Как прикажете, господин дознаватель, — сказала она и придвинула к кушетке столик с подготовленными инструментами. Трэверс к тому времени обработал руки, и сервитор-ассистент надел на него стерильный фартук.       Венесекция была для Трэверса несложной задачей, работа с живой плотью в иные дни — просто рутина. Он сделал надрез, обнажил вену, подвёл под неё в оба угла раны саморассасывающиеся лигатуры, чтобы быстро остановить кровотечение, и надсёк вену. Кровь прекрасного цвета — цвета вишнёвого сока потекла в металлическую кювету, но не слишком обильно.       — Опусти конечность ниже уровня сердца, — сказала Хельга.       — Может, стоило ввести катетер? — спросил Трэверс.       — Нет. Так безопаснее. С его иммунитетом, лучше лишний раз не вторгаться в организм. Пусть свободно вытекает.       Кровь побежала чуть бодрее. Трэверс невольно задумался, любуясь мальчишеским предплечьем — под кожей читалась каждая мышца, и Трэверс, зрением профессионала видел под тканями и срытые мышцы и сухожилия. Там, глубже, ближе к костям бурно текли полноводные пенные реки его артерий… Красный цвет на голубовато-белой коже. Контраст редкой красоты.       Некоторое время все молчали, но эта тишина была умиротворённой. Спокойствие Хелдана, млеющего от подобных процедур, как-то незаметно распространилось кругом, и Трэверс чувствовал то же, что и он: удовлетворение после выполненной работы и облегчение после кризиса. С кровью вытекали последние отголоски страстей. Эта венесекция была сродни катарсису. Иногда приятно дать выход лишней силе, особенно, если напряжение на службе так велико.       — Что ж, — сказал Трэверс, — несмотря на переработки и твоё недомогание, сегодня после аутодафе я почувствовал некоторое завершение. Хорошее дело так грандиозно и должно заканчиваться.       — Дело только начинается, — тихо заметил Хелдан, и спокойствие Трэверса тут же утекло, как вода из треснувшего сосуда.       И Трэверс, и Хельга, перестав позванивать стерилизуемыми инструментами, посмотрели на него.       — Мне мастер Вок пока ничего не говорил на этот счёт, — сказала Хельга. — Ты уже можешь рассказать подробности, Голеш?       — Да, — сказал он, подумав пару секунд. — Наставник инициировал расследование происхождения этого тома. Мы отправляемся туда, откуда книгу доставили.       — Известен этот мир?       — Да. Это Гудрун, сектор Скарус сегментума Обскурус.       — О, — воскликнул Трэверс с энтузиазмом, — Гудрун! Столица субсектора! Планета малонаселена, но очень богата, ею много веков владеют старые семьи и торговые кланы. Второй мир после возвращения на службу и снова аграрный, слава Владыке Галактики — никаких трущоб в подъулье, отвратительной атмосферы и кислотных дождей.       — Не разделяю твоего восторга, — сказал Хелдан, со свойственной, иногда проступающей язвительностью. — Есть основания полагать, что наше присутствие там очень желательно для морального здоровья Императору принадлежащего мира.       — Что инквизитор подозревает? — спросила Хельга. Она была очень практичной. Видно, хотела знать, к каким сопряжённым с работой травмам придётся готовиться.       — Культ поклонения Губительным Силам, — ответил Хелдан бесцветным тоном. Несмотря на нейтральность его внешних эмоций, после этих слов в кабинете повисла тишина глухая и тревожная.       — Что заставило мастера Вока заподозрить такую серьёзную ересь? — проговорил Трэверс. — Разве в сожженном томе был описан не один единственный какой-то древний ритуал, связанный с варпом?       Хелдан снова подумал, прежде чем ответить.       — Да, — сказал он, — это была просто этнографическая статья с описанием определённых ритуальных действий. — Хелдан вздохнул. — Вы знаете, что в иных мирах практикуют лечение болезней и даже примитивное воздействие на окружающий мир с помощью молитв имперским святым? Считается, что эти невинные суеверия могут быть неосознанным подражанием древним культам поклонников Хаоса, ведущим происхождение задолго до того, как Владыка Галактики пресвятой Бог-Император вернул под свою длань все населённые Человеком миры. Бывают случаи, когда молитвы и таинства церкви переплетаются с архаичными обычаями, извращаются, мутируют кошмарным образом… Такова природа варпа. — Хелдан чуть откашлялся. К нему возвращалась его всегдашняя бледность в свете кабинета Хельги, освещённого зеленоватыми холодными лампами, казавшаяся нездоровой. — С чем-то похожим мы с наставником и столкнулись. Есть способы понять, были ли действия, описанные на бумаге просто прочитаны, или же были выполнены… Это сложно описать, чтобы мог понять человек без псионических способностей… Обращение к Хаосу калечит саму реальность, и эти микроразрывы видны даже сквозь время и пространство. Кто-то, возможно на той планете, практиковал магию варпа. Не так давно. Он обращался к одной из враждебных сил. К сожалению…       Он вдруг снова замер, чуть нахмурился и плотно стиснул губы, будто слова, которые замерли на языке, были ему ненавистны.       — В нашей службе, — продолжил Хелдан совсем бесцветно, — приходится знакомиться со многими вещами, чтобы знать врага в лицо. Соприкосновение с ними омерзительно. И после единственной встречи их уже не забыть никогда.       Трэверс припомнил, что отчёты Вока, публикуемые для ознакомления внутри организации за последние несколько лет были даже для младших дознавателей засекречены, не то, что для сотрудников, не имевших чина. Кто знает, быть может, даже эта библиотечная командировка была только частью одного большого расследования.       — Выходит, ты сталкивался с Губительными Силами и раньше? — спросил Трэверс.       — Конечно, — сказал Хелдан. — Мы же Ордо Малеус, это наша работа.