Мученик

      Не слишком долгий перелёт стал продолжением их медового месяца, поскольку кроме как молитвой, тренировками, учёбой, да постижением тел друг друга на борту заняться нечем. После у них двоих не было времени даже на краткие свидания — по прибытии на Гудрун инквизитор широко развернул свою деятельность, и не много времени прошло, как на планете обнаружились его стараниями неприятные признаки присутствия ереси. Само по себе это обстоятельство не было удивительным — Гудрун — древний мир, пусть по имперским меркам малонаселённый, но всё же многолюдный… Ересь всегда зарождалась там, где жили люди. Сколько ни корчуй её, из каждого крошечного семени, зароненного в нестабильный слабый ум, она прорастала вновь.       После долгой разведки было совершенно, одна за одной, несколько оперативных вылазок, направленных на уничтожение ячеек культа, и после каждой из них работы только прибавлялось, особенно у Трэверса. Дознавателя Хелдана он не видел уже давненько, если не считать того раза, когда мальчишка пришёл к нему в комнату, лег рядом в постель и сразу же уснул. Трэверс долго наблюдал, как он тихо бормочет, хмурится и постанывает во сне. Хелдан даже спал беспокойно, как большая глупая борзая. Но вот, в день, когда Трэверс добрался до своего обиталища, а значит до ванной и постели, за полночь, Хелдан пришёл к нему снова.

***

      Чёлка отросла. Затылок и виски он по привычке выбривал из соображения ухода за имплантами, но решил не стричь чёлку слишком коротко, почувствовав, что Трэверсу нравится, когда волосы чуть падают на бровь. Это казалось сексуальным. Хелдан провёл по волосам рукой и зачесал их вниз. Довольно неряшливо, небрежно как-то… Возбуждает. Трэверс внезапно почуял в себе силы. Всё-таки недаром выпил несколько чашек рекафа за ужином на ночь глядя, как чувствовал, что парень, со своей животной конституцией, не сможет терпеть воздержание от ласк слишком долго. Оперативная работа как-то нездорово распаляла Хелдана. Трэверс уже успел за ним это заметить. Иногда Хелдан демонстрировал вспыльчивость, граничащую с тягой к бессмысленным убийствам, и часто вызывался добровольным помощником в процессе дознания девятого уровня, то бишь в пытках. Плоть интересовала и притягивала его, и тем сильнее, чем сильнее он питал в себе духовность.       Он мялся и покусывал губы. Нервничал.       — Здравствуй, — сказал Трэверс, внимательно ловя каждый жест. Как с собакой — бедной бессловесной тварью — с парнем приходилось угадывать настроение. Да. Он пришёл за своей порцией чувственного удовольствия пополам с ритуальной болью. Стесняется этого в себе, вот и не может внятно сказать.       Хелдан просто прижался к Трэверсу грудью, толкнул его всем телом, припёр к стене, но не обнял. Трэверс усмехнулся.       — Что такое, детка?       Он только положил свою тяжёлую голову Трэверсу на плечо и прижался к шее лицом, будто прячась. На нём был плотно облегающий комбинезон из чёрной кожи, который он носил под лёгкую броню. От его волос пахло гарью.       — Пожалуйста… — прошептал он.       «Просто скажи, дурачок. Просто скажи вслух, чётко и ясно, не надо объяснять причин. Скажи: «Сделай сегодня всё сам, я устал и измаялся без твоего тепла, моё тело ломает от переполненности любовью. Я хочу, чтобы ты вырвал её из меня».       — Ты ничего не получишь, если будешь мямлить, — сказал Трэверс и крепкой рукой схватил его за подбородок, заставляя поднять голову. — Ну?       Хелдан смутился. Он приоткрыл рот, отчего указательный палец Трэверса скользнул по его мягкой красиво очерченной верхней губе и коснулся зубов. Трэверс обожал его неправильный прикус.       — Не опускай глаза, смотри на меня! Скажи, зачем пришёл.       Похоже, не столько робость, сколько упрямство сжимало ему горло.       Раздражённо выдохнув, Трэверс скорым шагом прошел к комоду и вынул из ящика одну из его любимых игрушек — ошейник. Он вернулся к Хелдану и без вопросов и нежных фраз затянул полосу кожи на его мощной шее. Тяжёлая холодная пряжка впилась в горло, когда Хелдан судорожно сглотнул, стремительно краснея. Трэверс дёрнул за ошейник вниз с силой. Хелдан припал на колени.       — Мне нужно закончить кое-что по отчётности за сегодня, — сказал Трэверс, — от работы с бумажками у меня голова болит!.. Но это даёт тебе некоторое время. Припёрся прямо в пыльной форме… Возвращайся к себе и приведи себя в надлежащее состояние.       Трэверс усмехнулся, увидев испуганный и удивлённый взгляд. Хелдан коснулся ошейника и хотел что-то прошептать.       — Да, прямо так, — перебил его Трэверс. — И под над «надлежащим состоянием» я подразумеваю, что тебе нужно не только вымыться. Когда я приду, ты будешь готов к тому, что я нагну и оттрахаю тебя быстро, без долгих прелюдий. Я слишком устал. Организуй их себе сам, если пожелаешь. В возможном дискомфорте будешь ты виноват. Свободен! Теперь уже бледнея, Хелдан поднялся и вышел в коридор. Ему нужно было пересечь это пространство, желательно не встретив никого из коллег. Впрочем, по позднему часу в этом риск был минимальный, так — щекотание нервов.       Оставалось выдержать его томление ещё хотя бы с полчаса. Это было непросто и для Трэверса тоже, поэтому он в самом деле начал дописывать отчёт для инквизитора, прилагаемый к протоколу сегодняшнего допроса. Чему-чему, а абстрагироваться от личных переживаний на службе он давно научился.

***

      В ванной на стене было большое зеркало. Вернее, это была сплошная узкая зеркальная панель в одной из мраморных стен. Он не смотрел на себя, когда обнажался, старательно отводил взгляд. Как обычно, он добился максимально возможной чистоты и опрятности своего тела довольно быстро, не изменяя привычкам человека, выросшего в казённом доме. Шум воды стих. Вот и всё.       Ошейник намок и потяжелел. Донёсся запах выделанной кожи… Так пахнет от Трэверса. Он приказал подготовить себя. Подготовить… Хелдан медленно прижал к губам мягкое белое полотенце. Вода стекала, щекоча кожу, капала на пол. Даже эти крошечные тактильные раздражители возжигали внутри нехороший огонь, боль, от которой слабели колени.       От горячего пара зеркало запотело. Это вызывало и облегчение, ибо он не хотел ударяться о неприглядную правду собственной несимпатичной внешности (всегда недостаточно хорошо, сколько ни прорабатывай мышцы — нескладной фигуры не исправишь), и неудовольствие — ему хотелось увидеть ошейник на своём горле. Вот он — мутная чёрная черта на призрачно-бледном силуэте. Он выпрямился, напомнив себе о правильной осанке, и провёл по стеклу. Рука коснулась зеркального отражения руки. А ведь это неудивительно, что Трэверс находит в нём… прелесть. Высокий и долговязый, словно чистокровный кадианец. Длинные руки и ноги, аристократичные пальцы, узкие лодыжки и запястья. Талия тонкая при мощном широком плечевом поясе. Одним ударом он мог сбить с ног человека любой комплекции. Он вспомнил отголоски эмоций Трэверса, когда тот смотрел на него во время их… слияний, вспомнил, какое горячее, захватывающее, какое сладкое чувство захлёстывало его. Обожание. Надо же. Как странно. Меня любит не только Император и учитель, и это такая острая любовь! Отчего-то воспоминания об эмоциях Трэверса имели нежный розовый цвет и окутывали теплом. Даже те из них, когда он наказывал… особенно, те, когда он наказывал.       Хелдан тихо простонал от привычной боли. От мыслей он успел возбудиться, вообще был давно возбуждён — взбудораженность, ломота в мышцах, томительное потягивание внизу живота — всё это мешало службе, но одновременно нездорово подстёгивало энтузиазм. Он нехотя, со страхом почувствовать удовольствие, провёл рукой по бедру и медленно коснулся пальцами своего члена, ведя по стволу снизу-вверх. Он был уже довольно твёрдым, и кожу, схваченную кольцами, тянуло. Нужно было обработать свежие проколы. Рутина. Снова каждодневная рутина, но как же каждое действие мучительно! Он склонил голову, невольно пытаясь поправить жёсткий ошейник, и осмотрел новый пирсинг, стараясь не тревожить себя слишком сильно — каждое касание стимулировало чувствительные места до дрожи во всём теле. Маленькая стальная гантель была продета сквозь уздечку, и этот прокол уже совсем зажил. Два других пирсинга чуть ниже, пущенных по срединному шву, были ещё болезненными. Хелдан вынул из своей объёмной аптечки хлоргексидин и обработал их дотошно, неосознанно оттягивая момент, когда нужно будет заняться другими частями тела. Проклятье!.. Он уже просто каменно-твёрдый! Такой горячий… Будто назло, в ответ на мысли, его похотливый член потёк. На ладонь стекала антисептическая жидкость, смешиваясь с густыми прозрачными естественными выделениями, тёкшими всегда так обильно… Хелдан прикрыл глаза ладонью и закусил губу.       Он очень хотел поласкать себя пальцами — даже просто провести пальцем по головке было бы достаточно — но мешала и стыдливость, и осознание, что это прерогатива Трэверса. Скорее бы он пришёл!.. Нет! Нужно ещё время, чтобы…       Если не коснуться себя там, это сделает Трэверс. Он не станет жалеть — ворвётся жестоко, да ещё накажет за непослушание. Нужно выполнить его приказ. В конце концов… сегодня наступит долгожданное облегчение. Так или иначе. Лишь бы не сорваться и не испортить всё — тело может просто предать… Кажется, и малейшего касания достаточно, чтобы…       Дыхание его участилось, соски затвердели, по влажной коже прошлись мурашки. Он всё осторожно касался пальцами своего члена, а вернее робко проводил по металлу, удивляясь тому, каким горячим был он в соприкосновении с телом. Пальцы скользили по смазке. Шагнув чуть ближе к запотевшему зеркалу, Хелдан протёр его на уровне пояса. Собственного лица он не видел, но теперь взгляду предстал этот странный, такой притягательный, такой отвратительный орган — его мужество — доставляющий столько мучений и столько удовольствия. Хелдан тихо выдохнул.       В зеркале ракурс такой необычный! Вот так он выглядит со стороны. Огромный. Такие же рельефные жилы, как на члене Трэверса, только нет рисунка «жемчужин». От этого он кажется ещё более обнажённым. Бусины украшений в проколах совсем маленькие… Они только подчёркивают его безобразные размеры. Но… выглядят уместно. Этот член не может быть не наполнен металлом — слишком много в нём сладострастия. Надо же — малейшее прикосновение, одна единственная мысль о близости, и он мгновенно поднимается и истекает соками. Хелдан, внезапно поддавшись пароксизму ненависти к себе, круто замешанном на желании сексуальной разрядки, при этом очень глубоко втиснутом в подсознание, сжал свой член в кулаке. Сильно. До боли. Влага капнула с головки, потекла на ладонь. На миг ему показалось, что он вот-вот сорвётся в оргазм, и это его испугало. Он отвёл руку и укусил себя за костяшку. «Чуть не кончил, просто схватившись за себя!.. Что за извращенец!..»       Но он никуда не мог деться от возбуждения от металла в собственном теле, ему хватало даже одного знания, просто осознания этого, чтобы боль в низу живота и в бёдрах стала постыдной. Сквозь него проходила игла, пронизывал его насквозь.       О, да… Хочу, чтобы в меня вонзались!..       Он снова томно простонал от всех невыраженных чувств и, главным образом, от стыда, видя, как член нетерпеливо пульсирует. Черт возьми, его член был наказан вполне заслуженно! Такая похотливость достойна куда большей жестокости. На самом деле, куда большей жестокости достойны другие части тела, оттого он всё тянул с подготовкой. Он не только жутко стеснялся касаться себя сзади. В тайне он очень хотел этого. Хотел быть наказанным именно там.       Вошёл Трэверс, и его глазами Хелдан увидел себя — растерянного. Трэверс приблизился осторожно, и коснулся его очень нежно.       — Ты не поласкал себя? Если я ворвусь насухую, ты будешь плакать от боли.       — Я никогда не плачу от боли, — огрызнулся Хелдан.       Тут же он чуть нагнул голову и испуганно прикрыл глаза, ожидая удара по лицу. Раздражение Трэверса, смешанное с вожделением, омыло его горячей волной, но, в отличие от него, Трэверс был куда более сдержан. Он умел держать эмоции в узде, по крайней мере, у него они никогда не перерастали в мышечный импульс. Если он бил кого-то, и уж тем более — убивал, он делал это расчётливо. В его профессии — смерть вручённого ему преступника — это большая оплошность. Еретики бывали только казнимы по приговору Священной Инквизиции. Так и только так. Хелдан знал его превосходство, и это заводило. Человеку, которого он не уважал, он никогда бы не подчинился.       — Так подчиняйся, — мягко, но очень внушительно проговорил Трэверс, угадав, а не прочитав его мысли. — Давай. Я хочу, чтобы ты сделал это сам.       Он стёр с зеркала остатки влаги, открыв отражения на тёмной поверхности.       — Смотри на себя.       Трэверс вынул из аптечки флакон с лубрикантом и вылил на его ладонь порцию густой прозрачной влаги. Она была чуть-чуть розоватая и пахла как-то химически. От этого знакомого аромата у Хелдана заломило за грудиной, так участился пульс. Он, медленно отведя руку за спину, прикоснулся к себе, умирая от стыда. Провёл пальцами. Это прикосновение было желанным.       — Глубже, — приказал Трэверс. Он стоял очень близко, согревая горячим дыханием шею. Его рука, подталкивая, легла на запястье.       Хелдан сперва тяжело облокотился о зеркало, потом прижался грудью, вздрогнув от ледяного прикосновения. Пирсинг тихо звякнул о стекло. Пальцы проникли внутрь. Он двинулся нерешительно, подвигался внутри, тихо млея от этого болезненного, но приятного чувства. Сильная рука Трэверса заставляла толкаться глубже, заставляла растягивать себя. Смелее, чем он смог бы сам… Просто невыносимо!..       — Не смей. Терпи. Ты же хороший мальчик? Тогда не разочаруй меня.       Он прижался к холодной глади лицом, и от его дыхания стекло мгновенно запотело и так же стремительно прояснилось. Он смотрел в собственные глаза — бездонно-чёрные, умоляющие, помутневшие от желания, видел этот болезненный румянец на бледных высоких скулах. Кровь Императора, как же красиво!.. Он касался своих холодных губ. Это был почти поцелуй. А там… Там было так приятно. Разве он не этого хотел? Не сам, но будучи вынужденным… Хелдан начал двигать рукой смелее, в трансе горячего возбуждения стремясь к разрядке. Он забыл, почти не слышал, что кончать сейчас ему запрещено. Но разве такие ласки заставят его кончить? Нет, это просто очень, почти остро приятно, там так горячо!..       И он назвал меня… хорошим мальчиком… это просто… Да, да!.. Боже, да!       Содрогнувшись в мучительной судороге, он прижался к зеркалу всем телом, сквозь туман видя выражение своего лица: глаза закатываются, как у человека без сознания, рот приоткрыт.       Полное безволие. Отсутствие мыслей. Только вспышка эмоций, яркая, как обломок льда, вошедший в грудь. Он задохнулся от этого холода, забыл, как дышать. Глаза наполнились слезами беспомощности и, наверное, облегчения, и слёзы эти, сбежав вниз, мгновенно замёрзли. Хелдан приникал лицом к стеклу, и по поверхности ложились, на глазах рождаясь, сложные морозные узоры.       Тихо выругавшись, Трэверс дёрнул его за ошейник, и мальчишка, здорово тяжёлый, рухнул на пол, как куль. Со злостью, смешанной с желанием, от которого тряслись руки, Трэверс увидел на зеркале обильные следы эякуляции, что текли жемчугом по псионической изморози.       — Как ты посмел! Все твои оргазмы принадлежат мне, — процедил Трэверс. Это было и правда досадно. Ему нравилось, когда Хелдан кончает на его члене, нравилось чувствовать содрогания его огромного тела.       — Прости, прости меня! Прости!..       — Ты эгоистичен, как ребёнок, — оборвал Трэверс его жалкий скулёж. — Встань на колени!

***

      Хелдан подчинился, всё ещё тяжко дыша, и лицо его выражало муку, но не вину. Он стоял сгорбившись, прикрывая одной рукой пах. По вискам проскакивали искры. Приказав дожидаться, Трэверс вышел в спальню, неся в сердце чувство мести. Чтобы выплеснуть его в полной мере и до конца удовлетворить этого жадного ребёнка, рука искала инструмента.       В спальной Хелдана в углу стояло два больших багажных кофра, в которых он транспортировал с квартиры на квартиру свои пожитки. В меньшем хранились его носильные вещи и книги, в большем — здоровенном и длинном, как гроб, — покоилась его амуниция и оружие. Большую часть одежды и брони Хелдан развесил в шкафу, но Трэверс знал, что на дне кофра лежит обтянутая чёрным сукном коробка с медными замками. Там хранились плети: одна более лёгкая, с уже истёртой рукоятью и растрепавшаяся, и относительно новая — жуткая штука — тяжёлая, больше похожая на кнут для скота, с тремя длинными хвостами, унизанными мелкими металлическими бусинами. Даже Трэверса в дрожь бросало от одного взгляда на этот пыточный инструмент. Калечить себя таким — просто извращение. Он взял старую потрёпанную плётку, с приятным холодом осознания того, что концы кожаных лент пропитаны его потом и кровью. Вообще-то Хелдану очень нравилось, хоть он и не признавался, когда Трэверс драл его собственным брючным ремнём, но сегодня порка — это не столько преддверие секса. Это наказание.       Трэверса поражало, насколько противоречивыми становились его собственные чувства в соприкосновении с Хелданом. Словно контрастность одновременных эмоций становилась заразительной. Сейчас телом он страстно желал удовлетвориться, использовать мальчишку именно так, как тому хочется — как глупую голодную до члена шлюху, но ему и хотелось дать Хелдану всю полноту катарсиса. Секс для мальчика не был просто сексом. Это куда большее, почти исповедь. Значит, снова придётся подарить ему боль… Впрочем, тем лучше. Возбудившись от боли, Хелдан, быть может, не выдержит и кончит снова, так, как кончает всегда — только от стимуляции сзади, и не касаясь своего члена. В этом огромном теле накопилось достаточно страсти и телесных жидкостей, чтобы фонтанировать ими при малейшей ласке. Глупый… Трэверс, лаская рукоять плети, уже почти видел, как по милому, искажённому предоргазменной истомой лицу Хелдана текут слёзы и слюна. Задыхаясь в этом взаимном движении навстречу друг другу, он всегда дышал открытым ртом.       Он встретил Трэверса испуганным взглядом. Лицо всё распалённое, словно он уже получил не одну хорошую пощёчину, на бледных губах ярко-красные трещины, огромные тёмные глаза покраснели. Претерпев первый оргазм, не выдержал нервного напряжения и расплакался, бедняжка… Трэверсу казалось, что он любит его только за это — за его удивительную способность плакать от полноты чувств, а вернее, за его безобразно непрофессиональную неспособность чувства в себе держать. Он плакал и во время церковных богослужений, и эти дрожащие губы и полные экстаза и слёз глаза, этот экзальтированный вид — всё это никак не сочеталось с постной рожей Хелдана во время рабочих будней. Иногда эта его двойственность и правда бесила Трэверса, но чаще вызывала почти болезненные приступы любви. Вот он хмурится и поджимает губы, но стоит уронить его на колени и поднести к этой суровой мордашке член — минуты не пройдёт, как взгляд переменится, помутнеет, и мальчик будет захлёбываться слюной и старательно пытаться расслабить горло.       Сейчас кроме несчастного голодного взгляда Трэверс видел его обнажённую спину. Кожа в мелких белых и красноватых рубцах. Размах плеч впечатляет ещё и проработанностью рельефа. Как у большого зверя широкие лопатки. Косые мышцы подробно бугрятся на боках под блестящим сатином кожи с холодным подтоном. Это тело хочется гладить. Вздрогнет ли он от прикосновения к бокам?       Голова его склонена покорно и выжидающе.       — Встань к зеркалу боком, — сказал Трэверс, — я хочу, чтобы ты себя видел.       Хелдан подчинился и, сидя на коленях всё так же — безвольно сложив руки и низко склонившись, повернул голову к своему отражению. Его резкий профиль был красив невыносимо — спинка носа с едва заметной бугринкой, длинные ресницы, рот приоткрыт. Он смотрел и дышал всё чаще, его рёбра так и ходили. На стекле, прямо на отражении лица холодели влажные студенистые следы.       — Ну и посмотри, что ты наделал, — прошептал Трэверс. — Надеюсь, вопросов не возникнет за что я тебя наказываю?       — Я понимаю…       Свистнула плеть.       — Ах!.. Прости!.. Трэверс, пожалуйста…       На лопатках Хелдана остался след. Он стремительно наливался краснотой. Трэверс, выдохнув, ударил ещё раз, и Хелдан застонал, мучительно запрокидывая голову. Это был не стон боли. Трэверс бил едва ли в половину силы от тех ударов, какие могли считаться телесным наказанием. Мальчик наслаждался этим горячим жжением. Оно будоражило в нём сладострастие и тут же сжигало вину за него. С каждым ударом — всё чище душой. Ближе к разодранной коже, и дальше от ловушек плоти. Всё ближе к своему идеалу. Это просто безумие какое-то, — думал Трэверс. — А я ведь тоже проникаюсь этим… наркотиком.       — Посмотри, как похотливо ты выглядишь, когда стонешь и извиваешься от удовольствия. — Трэверс присел рядом и, схватив Хелдана за отросшие волосы, вздёрнул голову вверх, прижался губами к шее за ухом, заставил глянуть в отражение.       Хелдан посмотрел, робко подняв ресницы. И тихонько заскулил. Он видел себя — растрёпанного, раскрасневшегося, с набухшими твёрдыми сосками и откровенно оголённым членом. Его было прекрасно видно. Член, налившийся силой, уже снова истекал и подрагивал. От порозовевшей головки к мрамору пола тянулась прозрачная нить.       — О, нет, ты совсем не хороший мальчик, младший дознаватель, — прорычал Трэверс. — Хорошие мальчики так не выглядят. Хорошие мальчики так себя не ведут.