Зеркало еретиков

      Слава проснулась от того, что кто-то настойчиво трясёт её за плечо. Борясь с невероятным желанием послать этого кого-то, с трудом открыв болевшие после бессонной ночи глаза, она встретилась с ошарашенным взглядом Кости, ещё всклокоченного после сна. Сама же девушка сидела на полу возле дивана, привалившись головой к свисающей руке Миши.       — Кажется, будет длинная история? — улыбаясь уголками губ, сказал парень.       Слава ничего не ответила. Не было сил. Тяжело поднявшись на ноги, она отбросила в сторону одеяло, открывая перетянутое окровавленными бинтами тело.       — Мать твою за ноги, — пробормотал Костя, — какого…       — Ничего не говори. Просто помогай.       Костя кивнул. Присохшие повязки пришлось отрывать, от чего вновь начала сочиться кровь.       — Блять, — Слава очень устала, голова совершенно не работала. Поэтому сейчас она почувствовала, как жгучие слёзы отчаяния подбираются к глазам.       — Надо мазь наложить. Она и кровь остановит, и как антисептик сработает. Он же делал её для меня и для тебя. Я сейчас принесу.       Парень выбежал в кухню, оставив их вдвоём. Девушка приложила руку к телу Миши. Он весь горел, поднялась температура. Под глазами залегли тени, лицо осунулось. Казалось, что он похудел сразу килограмм на десять. Необходимо было раздобыть антибиотики. Наверняка в его знахарском складе есть всё необходимое. Но Слава ничего в этом не понимала. Через пару минут вернулся Костя, неся в руке стеклянную баночку с мазью, которой совсем недавно обрабатывали её раны. И почему она не подумала о ней?       Попадая на волдыри, жгучая мазь сначала доставляла дикую боль, но почти сразу становилось легче.       — Антибиотики у него есть какие-нибудь? — спросила Гростом, обрабатывая жуткий рваный шов.       — Кажется, я видел кленник и марьянницу…       — Знаешь, что с ними делать?       — Да, конечно. Надо взять двести грамм…       — Костя, пожалуйста, избавь меня от подробностей. Просто помоги, прошу.       — Хорошо, Слав. — Парень минуту переводил взгляд с Гростом на Упыря и обратно. — Расскажешь, что случилось?       — Лучше спросить у него. Я сама знаю немного.       — Ты бы поспала. А я присмотрю за ним.       Слава отрицательно мотнула головой.       — Лучше сделай мне кофе.       Костя снова ушёл. Но потом вернулся. И так раз за разом, помогая ей.       Так прошёл первый день. А за ним ещё один. Благодаря мази и некоторым познаниям Кости в алхимии, жуткая рваная рана определённо стала выглядеть лучше, чего нельзя было сказать о её обладателе.       — Тяжело дышит, — опускаясь в кресло напротив, на третий день сказал Изгнанник. — Как бы не загнулся.       — Не загнётся, — неожиданно резко, удивив саму себя, отрезала девушка.       Сочувствующе взглянув на неё, Костя как можно нежнее взял девушку за руку. Слава так сильно была вымотана, что не отстранилась.       — Мне тоже не хочется об этом думать, — начав издалека, заговорил Бахаев, — но исключать такой вариант не стоит.       — И что будем делать? — Гростом твёрдо и уверенно посмотрела парню в глаза. В его взгляде она видела смущение и страх, перемешанное с искренним непониманием, что же действительно делать. В её же глазах был огонь. — Бросим его здесь умирать, а сами соберём чемоданчики, угоним тачку и будь, что будет? Ты же сам говорил, что идти нам некуда. Что он — наш единственный шанс. Так что же изменилось?       Резко отпустив руку девушки, Костя вскочил на ноги:       — Да ничего не изменилось! Если хочешь знать, я, как никто другой, желаю ему скорейшего выздоровления, потому что сам обязан Мише жизнью! Но если он сейчас отправится к праотцам, то…       — Так ты знал, как его зовут, — перебила его Слава.       Костя, понимая, что ляпнул лишнего, осёкся, но быстро взял себя в руки.       — Конечно, знал. Или ты думаешь, что я только про старенькие «Жигули» умею информацию искать?       — Тогда почему молчал?       — Потому что он меня чуть живьём не поджарил, когда понял, что я в курсе, кто он!       — И кто же? — не отставала заинтересованная Слава.       — Хер в пальто, — раздался слабый, хриплый голос. Одновременно обернувшись, Гростом и Бахаев столкнулись с бегающим, силящимся выхватить их лица из тумана небытия, взглядом иссиня-голубых глаз.       — Слава Макоши, очнулся! — воскликнул Костя. — А мы уже думали угонять твою тачку и валить в Украину.       — Тронешь мою машину, и я повешу тебя на берёзе за окном.       — За что ты мне нравишься, так это за отменное чувство юмора.       — Бахаев, замолчи! Лучше воды принеси! — неожиданно зло встряла Гростом. Затем девушка обратилась к Упырю: — А если без шуток, мы тебя правда почти похоронили.       — Почти — это если бы я очнулся на заднем дворе, завёрнутый в ковёр.       — Шутишь — хорошо. Значит правда полегчало и ты, мать твою, всё нам расскажешь!       — А, может, ты лучше пять минут помолчишь?       — Ты всегда такой милый?       — Нет, только по большим праздникам.       — О, и что же сегодня за праздник?       — Непиздень.       Костя, в этот самый момент зашедший в комнату, выразительно посмотрел на девушку своими серыми, большими, а из-за стёкол очков казавшихся просто огромными, глазами. Слава была готова спорить дальше, но решила промолчать. Залпом осушив стакан воды, Миша пробормотал что-то про некую Милу, забывшую ключи, и снова отключился.       Следующим утром Костя отправился на поиски ближайшего магазина, предварительно натянув до самых бровей неизвестно откуда взявшуюся шляпу, и замотав лицо шарфом. Слава же продолжила нести свой пост. Сидя на краю дивана, рядом с Мишей, она неотрывно смотрела на лежащего перед ней мужчину. Почти незнакомого, но с которым они уже пережили больше, чем со всеми друзьями. Сейчас, когда он был в отключке, Гростом рассматривала его без зазрения совести. Взгляд скользил по крепким мышцам груди и живота, задерживался на многочисленных шрамах, оставленных пулями и то ли очередными режущими наговорами, то ли тупым тесаком. На правом предплечье была татуировка змеи, на плече — шут. На левой руке шли три абсолютно бессмысленных для девушки даты, цепочкой обвивающие запястье. И эти иссиня-голубые глаза, показавшиеся поначалу холодными, мёртвыми, но ставшими для неё за эти недели совсем иными.       Иссиня-голубые глаза, смотревшие сейчас на неё.       — Всё рассмотрела? — с трудом разлепив растрескавшиеся губы, еле слышно спросил мужчина.       Она не отвела взгляд, не смутилась, как было бы раньше. Потому что Мирослава Гростом боялась Упыря. Таинственного, опасного наёмного убийцу, вломившегося рано утром к ней в дом и убившего семерых Изгнанников. А сейчас перед ней был просто Миша.       — Почти. Одеялко могу подвинуть? Там дальше самое интересное.       — Иди на хер, — слабо бросил наёмник, но, при этом, улыбнулся.       Она хотела что-нибудь сказать ему. Или спросить. Но не могла подобрать слов. Понимала, как сейчас, должно быть, дерьмово тому. Поэтому просто молча сидела рядом. Мужчина лежал, закрыв глаза, но Слава точно знала, что он в сознании. За три дня, на протяжении которых она практически не отходила от наёмника, порой, даже засыпая рядом, Мише явно стало лучше. Он всё ещё выглядел измождённым, осунувшимся, а трехдневная щетина покрывала лицо. Но дышал мужчина теперь ровно, жар спал, вернулся более живой цвет кожи.       — Кучерявый где? — после долгого, показавшегося Гростом бесконечным, молчания спросил Упырь.       — В магазин ушёл.       — Рискованно, — тяжело выдохнул он.       Мирослава пожала худыми плечами.       — Мы решили, что пакет молока и пара десятков яиц стоят его жизни.       — А деньги где взяли?       — У тебя в куртке, — помолчав, призналась девушка.       — Про сигареты, надеюсь, не забыли?       — Мы не всё скурили.       — Принесёшь? Пожалуйста.       — Думаешь, это хорошая идея?       — Охуительная.       Через минуту комнату наполнил тяжёлый сигаретный дым. Славе безумно хотелось поспорить с разумностью этого решения, но она молчала. Потому что была уверена: спорить с Упырём бесполезно.       — Мне надо рану осмотреть, — начала девушка, — ты не против?       — Хочешь изучить меня и под бинтами?       — Знаешь что, Упырь, — разозлилась Гростом, — пока ты три дня лежал в отключке, я тебя рассмотрела и вдоль, и поперёк, и снизу, и сверху, и как мне хотелось! Поэтому, поверь, тебе меня удивить больше нечем!       — Надеюсь, не разочаровал? Просто, тогда можно бы перейти и к следующей фазе знакомства.       — Пошёл ты знаешь куда?       — Ладно, прости, прости, пожалуйста, — хватая за руку уже собравшуюся было уйти девушку, проговорил мужчина. Мирослава почувствовала, как при его прикосновении сердце пропустило удар, заставив её вздрогнуть. Она надеялась, что Миша ничего не заметил. — Я пошутил. Больше так не буду. Просто ты так смешно краснеешь.       — Как-то быстро тебе полегчало, — колко заметила Слава, вновь опускаясь рядом.       — Сочту за комплимент своему дерьмовому состоянию, — прикрывая слезящиеся от непривычно яркого света глаза, пробормотал наёмник.       — А мне уже можно спрашивать, как прошёл тот вечер?       Мужчина жутковато усмехнулся.       — Спрашивай.       — Что я слышу? — наигранно удивилась девушка, театрально всплеснув руками. — Мне можно задать кучу вопросов? И ты на все ответишь? И даже честно?       Миша слегка приподнял веки.       — Ты мне жизнь спасла. Возможно, я идеалист, но, как по мне, именно с такого начинается крепкая дружба.       — Только дружба? — слова вылетели раньше, чем девушка успела как следует над ними подумать. Боги, ну какая же она дура! Кто вообще говорит такие вещи? Какого лешего она ведёт себя, как недалёкая студентка?       Мужчина же слабо улыбнулся.       — Дай мне пару дней, и мы вернёмся к этому вопросу.       Гростом почувствовала, как бесстыдно заполыхали огнём щёки. Мечтая со стыда провалиться сквозь скрипучий пол, она поспешила навстречу так вовремя вернувшемуся Косте.       Бахаев стоял в дверях, смахивая с одежды первый снег. Странный и нелепый в этой фетровой шляпе и драповом пальто, широком ему в плечах. Где он вообще это откопал?       — Ты долго, — сказала очевидное Гростом.       — Пришлось прогуляться, — ответил Костя, разматывая шерстяной клетчатый шарф. — В ближайшем магазине кроме тушёнки и макарон ничего нет. Поэтому, по наводке Василия Степановича, я отправился в «Ромашку», оказавшуюся на другом конце посёлка.       — Кто такой Василий Степанович?       — Это, хоть и пьяный, но весьма приятный старичок, участливо подсказавший мне дорогу.       — Бахаев, а ты уже забыл про осторожность?       — Во-первых, Гростом, у меня есть имя, а, во-вторых, ты что такая зануда? Это не тебя хотят убить и Изгнанники, и Стражи, и ещё не пойми кто. Я уже почти два месяца сижу в этом лесу в компании малообщительного наёмного убийцы! Поверь, надоедает. Так что даже компания дяди Васи мне дорога, как глоток кислорода. А чтобы ты поменьше бурчала, я купил тебе шоколадку. Девочки же любят сладкое?       — Боги, Костик, ты когда-нибудь вообще молчишь?       — Во сне и за обедом. А вообще, это баланс, Мирослава. Мне нравится поговорить, Мише нравится помолчать. Тебе же не нравится ничего. Поэтому предлагаю заняться делом. Как насчёт спагетти?

***

      Они и сами не заметили, как тонкий снежный покров, каждое утро укрывавший собой чёрную мёрзлую землю, перестал таять под последними лучами осеннего солнца, нашёптывая им о близости суровой зимы. Как растянулись ночи, и стали короче дни, а треск пламени в печи стал символом безопасности. Хорс, вступая на земле в свои права, поддерживал его, укрывая спрятавшуюся троицу от злых духов. Когда-то, много веков назад, когда всеотец Род только создавал их мир, он на долгие тысячелетия уснул, оставив молодую планету своим детям. В те годы на земле равно правили два его старших сына, Ярило и Хорс, рождённых из ясных глаз своего отца и повелевавших солнцем. Но Хорс пожелал властвовать больше своего брата, жаждал захватить и весь день, и всю ночь в свои руки. Тогда на землю свалились ужасные беды. То иссушающий жар, то нестерпимый холод окутывали её. Проснулся Род и, увидев, что натворили его дети, рассердился. Из гнева его родился новый сын, громовержец Перун. Он сокрушил горделивого старшего брата, изгнав его от земли так далеко, как светили звёзды. И остался Хорс совсем один в бескрайней тишине небес. Тогда его младшие сёстры, Макошь и Земля, заплакали, умоляя отца пощадить их брата. Род смилостивился, позволив Хорсу вновь согревать мир. Но лишь три месяца в году, не подходя близко к земле. Так появилась зима.       Поддерживая тяжело опирающегося на неё Мишу, обхватив его за талию, Слава помогла мужчине впервые за несколько дней выйти на улицу. Жадно вдохнув морозный воздух, наёмник поморщился от резкой боли, пронзившей заживающую грудь.       — Чувствую себя тепличным кабачком, — проворчал он.       — Кабачки не выращивают в теплице, — усмехнулась в ответ девушка.       — Много ты понимаешь в кабачках.       Рана, чуть было не отправившая наёмника к праотцам, заживала на удивление быстро, хотя и выглядела жутковато. Мирослава всё сетовала на то, что руки у неё растут совсем не из того места, и можно было бы зашить лучше. Миша же в ответ на это только смеялся.       — Госпожа Гростом, вы поджарили меня и заштопали, довольствуясь лишь ниткой с иглой, бутылкой водки и унылым светом той лампочки в ванной. Сказать, что я восхищён — это не сказать ничего.       — И добавим к этому, что ты не умер от заражения крови, — вставил Костя.       Девушке было нечего возразить.       Как только Миша оправился настолько, что смог долго и связно говорить, при этом выстраивая между предложениями логические цепочки, Слава и Костя накинулись на него с вопросами. К их обоюдному удивлению, тот отвечал охотно. Гростом только не могла понять: причина этого была в его безмерной благодарности, или же наёмник всё ещё не был до конца уверен, что эта парочка не закопает его на заднем дворе.       — Мне жуть как хочется пошутить про то, что Мясник был безмерно рад тебя видеть, — ехидничал развалившийся в кресле Бахаев.       — Его гостеприимство — выше всяких похвал, — осипшим голосом парировал Миша. — Меня кинулась встречать вся его королевская рать. Сам же он, как истинная хозяйка дома, ждал у очага.       — Даже думать не хочу о том, какая именно часть Говорова в этом очаге поджарилась, — сказав это, Костя тут же театрально всплеснул руками: — Ну вот, уже думаю об этом!       Запустив в парня подвернувшейся под руку книгой, Мирослава спросила:       — Он сказал что-то про Штейнову?       — И про Штейнову, и про Ульянова, про Мирзоева. Он был очень разговорчив. — Мирослава выжидающе буравила мужчину своими серыми глазами, заставляя продолжить: — Он не знает, где Агнесса. Она пропала со всех радаров года четыре назад. Ходят слухи, что её убрали свои же, но Мясник в это не верит. Как он сказал: «Тихомировские прихвостни скорее поцелуют подол её платья, чем поднимут свои головы». Охотно верю.       — Что значит «тихомировские прихвостни»? О ком это он?       — Ооо, — протянул Костя, — да вы, Мирослава Игоревна, вообще ничего не знаете!       Упырь бросил на парня короткий холодный взгляд, вынуждая заткнуться.       — Совет Одиннадцати, — начал он, — как ты, наверняка, знаешь, отвечает за всю работу Изгнанников. Начиная от громких покушений и заканчивая поставками китайских трав. Ни один ублюдок не смеет чихнуть без их одобрения. Только вот в самом Совете уже много лет раскол. Те, что настроены более радикально, любители убийств и насилия, навроде Говорова, на стороне Штейновой. Другие же, сторонники пропаганды, примкнули к Марфе Тихомировой. Расклад почти равный. Пожалуй, что лишь этот баланс и удерживает нас от того пиздеца, что светит стране, победи Агнесса.       — Так ты за Марфу болеешь? — пошутила Слава.       — Последние лет десять мне не по душе оба лагеря, — мрачно ответил мужчина, — но вернёмся к Мяснику. Где Штейнова, он не в курсе, но зато прекрасно осведомлён о перемещениях Иды Ром, Закира Мирзоева и Юрия Онегина, племянника его почившего друга Степнова. Ром и Мирзоев — из штейновских. Онегин же, уверенный в том, что это именно Агнесса заказала его спивающегося дядюшку, примкнул к Марфе. В любом случае, теперь мне известно, где искать этих троих. Так что их судьба решена.       — Не боишься, что после шума, наведённого тобой в Казани, эти трое будут тебя ждать? — поправляя дужку склеенных скотчем очков, спросил Бахаев.       — Нет, не боюсь, — пожал плечами Упырь. — Никто из них не знал, что Говоров следит за ними.       — После убийства одного из своих все члены Совета могут подготовиться, разве нет? — начала Мирослава.       — Ты не знаешь, что за люди в Совете, — самодовольная кривая усмешка отразилась на лице наёмника. — Они слишком уверены в себе, в своей непобедимости, недоступности. В их руках такая власть. Неограниченная. Они уверены в силе этой власти. Говоров для них — всего лишь несчастный случай, глупое совпадение. К тому же, благодаря его славе, никто не поверит, что он мог хоть что-то рассказать перед смертью.       — Ты был настолько убедителен? — от чего-то бледнея, спросил Костя. Упырь, неприятно улыбнувшись, промолчал.       С того разговора прошла уже пара дней, и вся история успела обрасти десятками фактов. Но одно Миша хранил от них в тайне: где именно искать Ром, Мирзоева и Онегина. Верил ли он в то, что Слава и Костя отправятся по их следу? Маловероятно, учитывая, что оба были в розыске. Но вот в том, что они могут наворотить глупостей и сидя дома, мужчина не сомневался.       — Зачем тебе это, госпожа Гростом? — спросил он вместо ответа на вопрос, уже в который раз заданный Мирославой. — Это не твоя война. То, что ты вообще оказалась здесь — просто глупое стечение обстоятельств. Извини, если обидел.       Они вдвоём медленно прогуливались вокруг дома. Выщербленные бетонные дорожки уже порядком запорошило снегом, от чего за ними цепочкой вились их же собственные следы, вот-вот готовые встретиться с другими, оставленными минуты назад. Крепкий стойкий мороз разукрасил стёкла выкрашенного жёлтой краской домика сказочными узорами, затягивая их, ослепляя. Голые ветви деревьев, зябко покачиваясь на ветру, клонились книзу под тяжестью налипающих на них белых хлопьев. А снег всё шёл и шёл.       — Не так-то просто обидеть девчонку, закончившую Царскосельскую академию, — улыбаясь, парировала Гростом.       — Велесова шуба! Я гуляю с мажоркой, — наигранно расстроился Миша. Приятная улыбка играла на его раскрасневшихся от мороза щеках, а узорные снежинки, падая, таяли на тёмных, коротко подстриженных волосах. Голубые глаза, хоть и щурились от непривычной белизны, смотрели на неё бодро и весело. Взгляд был… живым.       После нескольких дней, проведённых у постели умирающего, Слава никак не могла насладиться им. Она заглядывала в его глаза снова и снова. И улыбалась. Какого лешего она улыбалась? Ведь не может же быть так, чтобы Мирослава Игоревна Гростом вот так глупо влюбилась в мужчину, которого сама же практически не знает, бывшего старше неё на двенадцать лет, с тёмным прошлым, избравшим для себя ремесло наёмника. Но вот она шагает рядом с ним, бережно поддерживая, наслаждаясь его крепкой рукой, лежащей на её плече. Чтоб тебя, Гростом, не о том ты думаешь!       — А если серьёзно, то ты не прав, — вмиг посуровев, начала девушка важный для неё разговор. — Что это не моя война. Уверена, ты знаешь, что случилось с моим отцом, Игорем Гростом. Пятнадцать лет назад его застрелили в собственном доме, а обставили всё так, будто бы он сам покончил с собой после смерти мамы. Но, поверь, он бы не сделал этого. Ради меня.       — Можешь не объяснять. Да и нет нужды. Мне прекрасно известно, что его убили. Более того, я знаю, кто заказчик.       Слава замерла. Ей показалось, что она ослышалась. То есть, слышала-то сказанное она очень даже хорошо, но не могла поверить. Так просто? Спустя столько лет безрезультатных поисков, часов в мрачных пыльных архивах, опасной и незаконной связи с Костей, охоты, что устроили на неё Изгнанники, она вот так просто узнает настоящее имя заказчика убийства её отца?       — Кто? — онемевшими губами чуть слышно прошептала девушка. Вокруг было столь тихо, что даже это слово отскакивало от деревянных стен, стволов деревьев, скрипучей калитки, засыпанной снегом машины. И молотком било в её голове.       — Это была не Агнесса, — ответил Миша. — Твоего отца заказал его же друг, соратник по партии социалистов, Феликс Кракин. Он давно метил на место Игоря Рауфовича. Этот способ показался ему отличным вариантом. Только вот план оказался херовым, и на место Гростом уселся Астафьев. В итоге, Феликс сам не смог вынести того, что сделал, и через пару месяцев повесился. Тело нашёл его семилетний сын. Так что, если ты все эти годы искала мести, то боги давно отомстили за тебя.       — Откуда ты это знаешь? — всё ещё не желая поверить в услышанное, проговорила Слава. — Это же не…       — Твоего отца убил не я, если ты об этом. Пятнадцать лет назад у меня были другие планы на эту жизнь. Но, как видишь, мечты сбываются только у Газпрома.       Девушка стояла, словно бы её окатили ледяной водой. Не чувствуя собственного тела, боясь пошевелиться, уверенная в том, что всё это происходит не с ней, всё это не реально.       — Этого не может быть, — прошептала она вслух, озвучивая весь тот рой мыслей, что сейчас невыносимо свербел в голове, — так не бывает. Я… всю свою сознательную жизнь потратила на поиски убийц папы. Уверена была, что это дело рук Изгнанников. И Астафьева! Он давно продался, каждая собака в Думе знает об этом! Мой отец, он всегда был несгибаемым. Дядя рассказывал, сколько раз его пытались подкупить, но он гнал их всех прочь! Да, и тогда они тоже приходили. Не помню… не помню их лиц, имён. Всё как в тумане. — Мирослава почувствовала, что ей не хватает воздуха. Она, стоя здесь, среди этой тишины, природы, просто начала задыхаться. — Но я помню, как он прогнал их. Снова. А на следующее утро я нашла его. Он… лежал в гостиной, а вокруг всё было в крови. Всё в крови.       Она была не в силах сдерживать рвущиеся наружу рыдания. Горячие слёзы заливали лицо, ослепляли. Всё слилось воедино: деревья, дорога, снег, земля.       Не может быть, чтобы всё оказалось зря. Вся её жизнь.       Она почувствовала, как Миша аккуратно прижал её к себе. Уткнувшись носом в его пальто, девушка дала себе немного времени, чтобы успокоиться.       — Знаешь, — прервал затянувшееся молчание мужчина, — если бы я знал, что тебя это так расстроит, то промолчал бы. Женщины — загадки. Но мне чертовски любопытно, что именно тебя так зацепило. Расстроилась, что заказчик опередил тебя в его же ликвидации?       Мирослава сквозь слёзы издала нервный смешок, больше похожий на истерический возглас.       — Ты не поймёшь.       — Блять, вы с Кучерявым что, сговорились мне так отвечать? Дожил до седых волос, но так ничего и не понял. Запишите это на моём надгробии.       Наконец, отстранившись от Миши, девушка грустно улыбнулась.       — Прости. Это просто… сложно объяснить. То есть, я, пожалуй, вообще никогда об этом не говорила. Не было повода. Понимаешь, я всю свою жизнь прожила, уверенная в своей правоте. В том, что моего отца заказали Изгнанники, потому что он был неудобен им, несговорчив, опасен. Мне было девять лет, когда всё произошло. Дети в этом возрасте даже толком в себе-то разобраться не могут, а я уже решила для себя, чему посвящу жизнь. Борьбе. За правду, чтобы доказать, что мой отец не застрелился, что это действительно было убийство, а следователи просто закрыли глаза на все факты. Поискам убийц, чтобы виновные, наконец, понесли наказание. И я была готова ради этого на всё. Велес, да на меня даже родной дядя махнул рукой, когда понял, что не сможет переубедить. Он всегда был рядом, но никогда не верил в то, что у меня что-то получится. И так и вышло. После академии поступила на юрфак, окончила его с отличием. И, как думаешь, куда я попёрлась с этим дипломом? Верно, в следственный департамент. Вот только работа там оказалась не триумфальной победой добра над злом, света над тьмой, а обычным протиранием штанов в архиве и исполнением роли девочки на побегушках. Но я-то не за этим шла, понимаешь? Мирослава Гростом шла дело века раскрывать! Прямо видела, как все они смиренно склонят головы, признавая, что я была права все эти годы. На деле же меня просто попёрли из департамента за невыполнение должностных обязанностей. А я ещё была так возмущена! Да как они посмели! Меня! Будущее российского следствия! Ну ничего-ничего, подумала Слава, я вам всем ещё покажу. И начала своё расследование. Всё копала и копала. Тут ещё Костя подвернулся. Поверила в себя, называется. А знаешь, что на деле? На деле я просто жизнь свою просрала. За всеми этими мечтами и придуманными самой же сказками, я просрала свою жизнь. Друзей, работу, любовь, семью. Всё! Мирослава Гростом всё просрала!       Сердце бешено стучало в груди, готовое вот-вот выпрыгнуть наружу. Щёки полыхали, но не от колючего мороза, а от разрывавшей её изнутри злости на саму себя. Грудь тяжело поднималась и опускалась, лёгкие жадно хватали обжигающий горло воздух. Миша, не мигая, смотрел на неё. Смотрел внимательно, будто бы изучая. Так дикий зверь смотрит на забредшего на его землю чужака, решая, как с ним поступить: подпустить ближе, позволяя непрошенному гостю задержаться в своей стае, дать шанс показать себя, или же просто разорвать его. Он смотрел долго. Смотрел страшно.       — Моя фамилия Орлов, — сказал он, наконец. — Орлов Михаил Константинович. И я точно знаю, что это имя тебе знакомо.       Да. Она уже слышала его.

***

      — Вы спрашиваете меня, почему же я поднялся сегодня за эту трибуну? — обратился к Думе Анатолий Астафьев, лидер фракции социалистов, продолжая свой монолог. — Так я отвечу вам. Да потому, что больше нет сил видеть тот беспредел, который позволяют себе Тайные Стражи! Да-да, именно беспредел, вы не ослышались, дамы и господа. Мы привыкли думать о них, как о защитниках, спасителях. Каждый из нас с детства знает, что доблестные Тайные Стражи были созданы, чтобы не позволить мерзости заполонить наши улицы. И так оно и было. Когда-то. Но, должен сказать, что всё меняется. Меняется мир, и мы вместе с ним. Сегодня я с ужасом для себя вынужден говорить о том, что Тайные Стражи стали опасны!       По залу прокатилась волна возмущения. Астафьев поднял правую руку, призывая депутатов позволить ему договорить.       — Понимаю ваше возмущение. И я бы возмутился на вашем месте! Но лишь потому, что вы не знаете того, что знаю я. — Мужчина сделал театральную паузу, подстёгивая любопытство притихших коллег. — Всем нам известно, что Тайные Стражи день за днём выполняют грязную работу, рискуя своими жизнями, чтобы истреблять гниль, зовущую себя Изгнанниками. И порой чёрным, как прозвали Стражей в народе, приходится прибегать к крайним, жестоким мерам. Да, Ильдар Маратович, не кривите лица! Да, Тайным Стражам приходится принимать решения быстро. Зачастую, единственно верным оказывается убийство беззаконников. Не виню их. Всё понимаю. Кровь за кровь. Закон суров, но един для всех. Но могут ли чёрные быть уверенными наверняка, что каждый стоящий пред ними маг — Изгнанник? Не отвечайте, не стоит! Просто подумайте об этом. Подумайте о том, что, совершенно случайно, в тот самый день, когда наши бравые защитники отправятся на очередной рейд, кто-то из ваших родных или друзей, совершенно случайно, повторюсь, окажется рядом. Просто ваша матушка будет идти мимо, спеша донести до дома свежеиспечённого хлеба. Или ваш сын будет мчаться на встречу с молодой красивой девушкой. А в этот момент Тайный Страж примет важное для него решение: бить на поражение. И всё. Не будет дома аромата сдобного хлеба. И не дождётся красавица своего возлюбленного.       Мёртвая тишина повисла в стенах Государственной Думы. Каждый из присутствующих и впрямь задумался: а что, если Астафьев прав?       — Да что ж ты, делюга, народ смущаешь? — донёсся с дальних рядов громогласный бас Ивана Тимофеева, народного депутата от Смоленского Зазеркалья. — Вышел к трибуне и стоишь там, балаболишь! Да когда ж такое было? Я тебе щас тоже выйду, да такого расскажу про Машку-дурочку, соседку свою, что слушать устанешь!       По залу прокатились смешки. Но лидер социалистов был к этому готов. Неприятная усмешка мелькнула на его тонких губах и тут же пропала.       — Верно говорите, Иван Демьянович, нечего попросту магов смущать. Но так я и не впустую говорю. У меня есть неопровержимые доказательства того, что это уже случилось! Прошу, передайте документы Эдуарду Рауфовичу.       Пока алую папку несли председателю Государственной Думы, в зале никто не смел и дышать, провожая её взглядом. Тучный мужчина, с поклоном приняв её, долго и внимательно изучал бумаги, становясь на глазах мрачнее. Затем, сняв очки, он коротко кивнул Астафьеву, позволяя продолжать.       — Двадцать шестого сеченя тысяча сто двадцать первого года Липовский боевой отдел Тайных Стражей был экстренно поднят по тревоге. Они отправились на задержание особо опасного Изгнанника, Орлова Михаила Константиновича, бывшего в ту пору правой рукой Штейновой Агнессы Ярославовны, одной из членов Верховного Совета Изгнанников. Отдел был прекрасно осведомлён о том, кого именно они идут арестовывать. Орлов выполнял для Штейновой самые грязные поручения, не гнушаясь ничем. Поэтому маги были подготовлены. Окружив дом беззаконника, они стали ждать. Но, вот ведь как распорядились боги: Орлов был женат на Сумароковой Людмиле Дмитриевне, уроженке города Воронежа. Человеке. — Тишина в зале была столь глубокой, что, казалось, слышно, как в унисон стучат четыре сотни сердец. — На своё несчастье, в тот вечер Людмила была дома. Она, кстати сказать, была беременна. Девятый месяц, родители ждали младенца со дня на день.       Астафьев тяжело вздохнул, собираясь с мыслями.       — Тайные Стражи в ту ночь убили Михаила Орлова. А вместе с ним неловким наговором была убита и Людмила.       Зал взорвался сотнями голосов. Одни были злыми, другие удивлёнными, третьи недоверчивыми. Но Дума бушевала, как пенящееся в шторм море.

***

      — Это были не чёрные, — спокойно продолжал Миша. — Точнее, чёрные, но Изгнанники. Да, и так бывает, как видишь. Они убили Милу не случайно. Так было надо, чтобы… сделать меня более послушным, более удобным. Мне же жизнь оставили. Я тогда не сразу всё понял. Продолжал работать на них. А как дошло, пытался всё исправить. И меня решили снова отправить к пращурам. Только, на этот раз, по-настоящему. А чтобы никто не вспоминал о моём предательстве, избавились от всех, кто хоть что-то знал. Изгнанники убили моих родных, друзей, с которыми я учился в академии, сослуживцев, державших связь после армии, своих же людей, посмевших мне помочь. Даже соседей. А мой брат…       Он так и не сказал, что случилось с его братом. Пошарив по карманам пальто, мужчина достал пачку сигарет. Закурил. Алый уголёк зашипел, когда на него упала крупная снежинка.       — Ну и кто из нас просрал свою жизнь?