Зеркало еретиков

      Что-то совершенно несвязное роилось в её голове. Удивление? Нет, это точно было не оно. Страх? И это чувство было ей знакомо. Возмущение, гнев? И снова мимо. Девочка назвала бы это чувство смесью весёлости и облегчения. Да, именно так. Потому что она была совершенно уверена: крёстная решила её разыграть. Конечно, шутки Саши и раньше были странными. Но сегодня женщина переплюнула саму себя! Девочка почувствовала, как на губах против воли расползается улыбка.       — Очень смешно, — протянула она. — Сейчас описаюсь от смеха. Крёстная, ну что за шутки такие? Я-то уже подумала, что и правда что-то случилось, а ты просто…       — Это не шутка! — злясь, перебила её Саша, заставив девочку растеряться.       — Ага, конечно. Только ты сама только что сказала, что с мамой всё хорошо. А теперь…       — Да при чём тут Вика, Боги! Я говорю тебе про твою настоящую маму, Аню Воронову, мою лучшую подругу.       Девочка ничего не ответила. Потому что теперь она почувствовала, как та самая улыбка сходит с лица, а волосы медленно поднимаются на затылке.       — Прекрати, — тихо начала она, — совсем не смешно.       — Девочка моя, — Саша крепче сжала руки крестницы, а по её щеке скатилась слеза, — мне так больно говорить это тебе. Но ты просто обязана была об этом узнать. Вишневская никогда бы не созналась.       Теперь пришёл черёд злиться девочке. Вырвав ладошки, она, как можно ниже склонившись над столом, уверенно ответила:       — Не надо так говорить про бабушку. Она очень сильно любила мою маму. И много-много лет горюет о ней.       Кривая неприятная ухмылка исказила красивое лицо Клюевой.       — Если она так её любила, почему Аня сбежала от неё?       На это девочке было, что ответить.       — Я всё знаю про это. Бабушка рассказала. Потому что она ничего от меня не скрывает. Они с мамой поругались из-за папы, потому что он… человек, а не маг. Бабушка боялась её с ним отпускать в Явь. Глупо, но нельзя говорить, что она этим кого-то убила. Я вообще сейчас её даже понимаю, потому что эта жизнь… очень разная. Поэтому возьми свои слова обратно!       Крёстная молчала. Лишь водила длинным тонким пальцем по столу, испачканному сахарной пудрой.       — Давай так, — начала она наконец, — я тебе расскажу всё, что знаю сама, а ты уж решишь, вру я или нет.       — По рукам! — ответила девочка, гордо вскидывая острый подбородок.       — Давай начнём с того, что мы с Аней знали друг друга всю жизнь. Выросли вместе. В одни куклы играли, в одном классе учились. Поэтому она бы ни за что не стала мне врать! А я знаю историю с её слов. И в тот год они с Эмирой действительно поругались. И действительно из-за твоего отца. Только не потому, что Вишневская боялась за дочь, а потому, что уже всю жизнь за неё решила! Ты не знаешь, каково было Аньке с ней жить. Эта... стерва ей шагу не давала свободно ступить, контролировала каждое действие, ходила по пятам. Да её парни до седьмого курса стороной обходили, потому что матери боялись! А из друзей была только я, потому что другие смеялись, маменькиной дочкой звали. Ты даже не представляешь, каково это, быть изгоем.       — Ещё как представляю! — зло буркнула Аня.       Саша отвела взгляд.       — Прости, я… забыла. Тогда мне не нужно объяснять тебе, как это больно и тяжело. И так она росла, училась. Училась отменно, скажу я тебе! Одна из лучших выпускниц, золотой значок. Мы когда в армию пошли, Анька такой надежды полна была. Думала, хоть тут от матери вырвется. Но нет. Эта с… Эмира и тут подхлопотала, чтобы дочь поближе оставить. Потом мы поступили на курсы экономики. А студенчество — пора весёлая! Скажу, как есть — пили мы, не просыхая. Ночью — кутёж, утром — пары. Но деньги-то не безграничны. И в какой-то момент закончились. Даже бумаги не на что купить. Анька сразу распаниковалась, что мать узнает. Ну и решили мы тогда пойти подзаработать. Чистильщики как раз стажёров набирали.       — Чистильщики? — удивилась девочка.       — Да. Управление по борьбе с чрезмерным использованием Энергии в Яви. Эти ребята ищут людей, пострадавших от магов-недоучек или просто перебравших с пивом. И ликвидируют последствия того, что они натворили. Вот к ним-то мы и пошли. Работа грязная, но платили неплохо.       — И там мама с папой встретились?       — В точку. Антону продали заколдованную гитару. Анька поехала разбираться. И всё.       — Что, «всё»?       — А то, что это была любовь с первого взгляда. Они сначала таились всех, но потом раскрыли карты. Я хорошо их помню. Как они смотрели друг на друга. — Саша нежно улыбнулась, предаваясь воспоминаниям. — Знаешь, девочка моя, на меня так Славка никогда не смотрел, как Антон на неё. Глаз отвести не мог. А она от него. Всё время рядом, рука об руку. Даже завидно было. Вот только бабка твоя даже слышать ничего не хотела. Накричала на неё, грязью полила. А ещё этот подручный Вишневской… как же его звали? Ратибор, кажется. Да, всё таскался за Анькой. Вынюхивал что-то, как верный пёс. Он её тогда схватить пытался, у моей подруги все руки в синяках были. Но она смогла вырваться и сбежать. Сначала пришла ко мне. Ненадолго. Антон её уже ждал. Так они и начали жить вместе. А потом узнали, что родишься ты.       — А потом мама сильно заболела и умерла. Эта часть истории мне известна. Всё ещё не вижу смертельной ловушки от бабушки, — перебила Аня.       — Потому что помалкивать надо, — сурово ответила крёстная. Затем продолжила: — Первые месяцы всё хорошо было, беременность проходила отлично. Твоя мама тогда в больнице работала санитаркой, поэтому к знахарям заглядывала регулярно. А потом просто одним утром нам позвонил Антон. Ни жив, ни мёртв: Аня в больнице. Мы со Славой помчались, полдня ждали. Наконец, нас пустили к ней. Только в палате лежала не моя подруга, красивая, с мраморной кожей и сияющими чёрными волосами, а бесплотный дух. Никто ничего не понимал. Но я уже тогда начала догадываться, что дело нечисто. Пыталась хоть слово из неё вытянуть. Без толку! Под конец, она даже ходить перестала, её на коляске возили. И вот однажды вечером, уже в зареве, незадолго до того, как она… в общем, я сидела с ней в палате, читала ей книгу. Как сейчас помню, «Робинзон Крузо». Вдруг Аня тихонечко так меня за рукав трясёт: «Слава, я тебе сейчас кое-что скажу, а ты пообещай это сохранить в тайне. А когда время придёт, передай сыну. Ты была права, это действительно убийственный заговор. И сотворила его моя мама. Только не против меня, а против ребёнка. Думала, наверное, что если моего мальчика убить, то я сразу к ней прибегу. Нет уж. Я обратный отговор сделала. Перенесла его на себя. Поэтому, я скоро умру. А с нашим сыном всё будет хорошо». Вот что она мне сказала. А потом уснула. И больше уже никогда не говорила со мной.       Прозвенел дверной колокольчик, оповещая всех о позднем посетителе.       Весёлая и шумная компания прошла мимо освещенных окон.       Улыбчивая хозяйка пекарни поприветствовала гостя.       Девочка вспомнила, как они с папой надували воздушные шарики к маминому дню рождения. Красные. Белые. Жёлтые. Зелёные. Папа сказал ей, чтобы она не надувала слишком сильно, ведь они могут лопнуть. Но девочке было всё равно. Она хотела, чтобы шарик был всё больше, и больше. Самым огромным! Таким же огромным, как настоящие воздушные шары. Те самые, к которым прикрепляют корзины и отправляются путешествовать по небу. Девочка так хотела отправиться в путешествие. Но в один момент, белый шарик лопнул. И мир вокруг перестал существовать. Бесконечный звон заменил его. Она затыкала уши, надеясь, что больше не услышит его. Но это не помогало. Папа что-то говорил, но она не знала, что. Девочка что-то кричала. Но было так тихо.       Воздушный шарик снова лопнул. И мир вокруг перестал существовать.       Прозвенел дверной колокольчик, оповещая всех о позднем посетителе.       Весёлая и шумная компания прошла мимо освещенных окон.       Улыбчивая хозяйка пекарни поприветствовала гостя.       — Ты мне врёшь, — тихо и неуверенно проговорила Аня. Жгучие слезинки уже просились из глаз, но она старалась их удержать. — Мама что-то напутала. Бабушка никогда бы так не сделала. Это всё неправда.       Саша, поднявшись с кресла, медленно подошла к девочке. Опустившись на корточки, она заглянула в полные грусти и неверия глаза.       Аня знала, крёстная просто обманывает её. Потому что такого просто не может быть. Бабушка не могла.       — Десять лет я готовилась к этому разговору, моя хорошая, — заговорила женщина. — Десять лет я боялась этого разговора. Сейчас, когда правда больше не тянет меня, легче мне не стало. Потому что теперь меня тянет твоя боль. Прости меня. Но больше никто не расскажет тебе правды.       Всё вокруг исчезло.       Исчезла маленькая уютная пекарня. Исчезла её улыбчивая хозяйка. Исчезла всегда весёлая крёстная. Исчез странный и яркий, никогда не засыпавший Китеж. Девочка осталась одна, наедине со своей странной пустотой внутри. Той, что родилась вместо этого лета и таинственной питерской квартиры, вместо долгих вечеров на берегу Невы. Она всё росла. Оттуда, где раньше было доверчивое сердце. Пустота высушила слёзы и прояснила голову, вернула способность думать и говорить.       — Мне-то что делать с этой правдой?       Грусть, полнившаяся в карих глазах женщины, в тот же миг уступила место непониманию.       — О чём ты?       — О том, что ты плохо думала все эти десять лет. — Худенькая девочка подняла на крёстную взгляд, в котором больше не было ничего. Только пустота. — Ты рассказала мне историю, которую перед смертью поведала тебе моя мама. А что же мне теперь делать с ней? Как мне быть дальше? Вернуться в академию? Или бежать? Может, мне надо пойти с тобой? Но ты ведь этого не хочешь. Ты ведь вообще не думала обо мне. Ты думала о себе. О том, как тебе будет трудно говорить со мной. А что теперь делать мне?       Растерянный взгляд крёстной был неотрывно прикован к детскому лицу. Что она сейчас ответит? Что та не права? Что она хотела как лучше? Все взрослые так говорят. Ты ещё маленькая, всё это сложно для тебя. Но потом, через годы, ты обязательно поймёшь, почему взрослые поступают именно так, как поступают. Так говорил папа, объясняя свой страх перед дочерью, своё к ней отвращение. Так, прощаясь весенней ночью, думала мама. Так сейчас думала крёстная. Но молчала.       — Ты права, — после бесконечного томительного ожидания сказала Саша, — я совсем не думала о том, что будет дальше. Так старательно подбирала слова, которыми тебе передам Анькины, что забыла поразмыслить над тем, что говорить после. Но ты же не одна, красотка. Я с тобой. И мы сможем пережить это вместе. Всё будет хорошо, вот увидишь.       Аня хотела верить. Она была готова просто ни о чём не думать, не забивать свои мысли тревогами и переживаниями. Девочке очень хотелось, чтобы сложный выбор сделал за неё кто-то другой. Она почти доверилась.       Но она не была бы собой без сложных решений, совсем не свойственных её юному возрасту. Она была Аней Вороновой. Той самой, которую травили одноклассники в школе, вынуждая сбегать снова и снова. Которую возненавидел родной отец, предпочтя отправить её в сумасшедший дом. А её мама, бывшая самым родным и близким человеком, бросила её, день за днём придумывая всё новые и новые оправдания своего отсутствия. Но также она была юной ведьмой и начинающей ведуньей. Была девочкой, оставившей всё грустное в Яви. Здесь, в Зазеркалье, она для себя решила начать всё заново. Нашла новых друзей, сохранила тех, с кем рука об руку прошла все трудности.       Поэтому сейчас девочка не собиралась так легко и просто верить в невероятную историю, рассказанную весёлой, но такой чужой крёстной.       — Отведи меня в академию, — попросила Аня.       — Я думала, мы ещё поговорим об этом… — начала было Саша, но девочка её перебила.       — Нет. Ты мне рассказала всё, что знаешь. А теперь я хочу услышать эту историю от бабушки Эмиры.       Женщина скривила красивое лицо.       — Она будет врать тебе.       — Или расскажет всю правду. Не спросишь — не узнаешь. Поэтому отведи меня, пожалуйста, в академию.