До Вас. III Навсегда?

Казалось, потерянная частичка семьи вернулась на свое законное место, словно дополнив пазл недостающей деталью, восстановив картинку семьи — маленькой, неполноценной, но всё же хорошей… Да, всё же хорошей.

******

Мужчина, не ощутив солнечных лучей, которые он сильно и невыносимо ждал каждое утро, тяжело поднялся с постели. Семейный ужин плавно перетек в мужские посиделки до глубокой ночи, а его верная подруга бессонница «скрасила» и без того помятую физиономию. Приезд в учреждение не сулил ничего, кроме немой неловкости, отчаянья и оставшейся обиды, разгоревшуюся и такую противную. Больше всего он боялся увидеть жалостливые женские глаза, которые невольно просят прощения за нелепость, произошедшую между ними… Лишь бы сдержаться, чтобы не крикнуть «Ненавижу…».

******

Директор статистического учреждения прибыла ровно к назначенному времени, видимо накопившаяся усталость и турбулентность личной жизни не позволяет прийти к истокам, когда приходить на работу за полчаса было прямой обязанностью, беспрекословно выполняемой несмотря ни на что. Сердце больно кололо невидимыми иголками, оставляющими неприятные ощущения. Мысли, крутящиеся, как зажеванная пленка, вокруг одной и той же темы, раздражали свой бесконтрольностью. Вызвать заместителя в кабинет не представлялось чем-то сверхъестественным, всё-таки он ещё её подчиненный, ещё… Что может произойти сегодня, она даже боялась представить. Возможно, наилучшим решением возникшего недопонимания, директор старалась оставаться оптимисткой, как же несвойственно… было оставить всё, как есть, однако внезапно впихнувшие чувства, которые, казалось, было уже невозможно унять, побуждали подумывать в голове речь, с которой она выступит перед суровым, но справедливым судом, надеясь, что в этот раз Станиславский поверит. Зайдя в приемную, глаза сразу наткнулись на Веру, выглядевшую, впрочем, как всегда, прекрасно, тем не менее более празднично, чем обычно. Глаза, отдающее предвкушением, искрились мучительным ожиданием, правда сил на то, чтобы гадать над причиной подобного странного внимания, у директора не осталось. — Доброе утро, Людмила Прокофьевна, как настрой? — затараторила она. — Доброе, Вера, рабочий. — улыбнулась женщина странному вопросу. — Надеюсь, у вас тоже? — Бе-зу-слов-но. — произнесла секретарша по слогам, грозя пальчиком. — Кофе? — Да, пожалуй. — Людмила, задержав взгляд на ходячей энциклопедии, скрылась за дверью. Приятный аромат горячего кофе помог собраться с мыслями, однако, открыв отчет, рабочий настрой улетучился сам собой, а взгляд прилип к телефонной трубке. Сколько бы раз она не притрагивалась к предмету, пальцы резко отдёргивались, словно при встрече с горячей посудой. Стук в дверь прервал мучительный час, проведенный за столом, сердце, сделав прыжок, замерло где-то у горла, неужели это он… — Людмила Прокофьевна, цветы! — бедная Верочка с корзиной на перевес зашла внутрь, с грохотом ставя букет посередине. — Министерство. — смаковала она, глядя на начальницу. — Министерство?! — глаза невольно округлились, а брови, словно под невидимым давлением, свелись к середине. — По какому поводу? — от возмущения она даже привстала из-за стола. — Так свадьба же, Людмила Прокофьевна… — секретарша в изумлении развела руками, вот что делает волнение с женщиной на кануне праздника. Людмила, прикусив губу, опустила глаза, наконец, найдя объяснение утренней тошноте и тремору в руках. Дата свадьбы, видимо отложилась где-то на подкорке сознания, так или иначе невольно напомнив о себе. Что же сказать о неосведомлённости министерства, и по какой причине товарищ Басманов решил умолчал о столь важном факте собственной биографии, наверное, подобный вопрос не нуждается ни в ответе, ни тем более в объяснении, видимо основание «не сошлись характерами» могло испачкать его блестящую репутацию, а потом само как-нибудь… Современные мужчины. Застыв, она продолжала смотреть в бумаги, на содержание которых она впервые обратила внимание, глупость положения была губительно неловкой, теперь внешний вид Верочки и странные вопросы уже не казались чудными, а подходящие слова так и не нашлись в голове. — Спасибо, Вера. — собрав всю невозмутимость, холодно ответила она, присаживаясь на место. Секретарша, находя чудной исключительно начальницу, улыбнулась, списав всё на волнение. — Ах, да! Я совсем забыла. Уборщица нашла ваше кольцо, наверное, оно случайно соскользнуло с пальца, какая удача, не правда ли? — украшение, с ненавистью выкинутое в мусорное ведро, появилось на столе, отчего хотелось зарыдать в ту же секунду. — Есть же честные люди! — Не говорите, Вера… — Людмила, подняв мокрый взгляд, продолжительно посмотрела на неё. Былое задорство испарилось, а перманентная улыбка сползла с лица, несомненно, она поняла всё без слов, иначе это не была бы Вера. Образовавшийся ком в горле заставил говорливую женщину стихнуть. При всей внешней стервозности, внутри таился чуткий и глубоко сострадательный человек, который искренне жалел сильную, казалось, никогда не нуждающуюся в поддержке, начальницу, практически плачущую у неё на глазах. С трудом сдержав внутренний порыв обнять хрупкое, трясущееся тело, Вера стремительно зашагала к выходу, не посмев нарушить рабочие границы. — Заберите цветы. — секретарша, кивнув головой, быстро скрылась за дверью. Упав на спинку кресла, слезы покатились сами собой, нет, не от упущенного шанса удачно выйти замуж и не от очередного мужского предательства, к коим она практически привыкла, и даже не от разгоревшихся в секунду прошлых чувств, какие человек иногда испытывает в виду приятной ностальгии, во всем виновато время, неумолимо утекающее сквозь пальцы, потраченное на мимолетное увлечение, которое показалось ей вполне разумным решением убежать от того, кто действительно близок и любим, от того, кто причиняет боль, от кого, кто прочно засел в голове, и которого нужно, наконец, забыть. Находясь на пределе, в уши ударила волна белого шума, обволакивающая и защищающая от посторонних звуков, являясь защитной реакцией организма на эмоциональные перегрузки. Красные болящие глаза остановились на одной точке, выплевывая слезы несколько реже, мысли стихли, образовав полное опустошение, даже страх внезапного визита очередного министра, который ненароком может застать лишенного чувств, железного директора в слезах, не мог заставить её пошевелиться. Покой, словно ровная линия на мониторе, означающая отставку сердца. Активные движение по коленке, трясущие ногу из стороны в сторону, вывели из транса, обращая взгляд на сидящего на корточках.

******

Мужчина, остановись, глубоко вздохнул перед тем, как открыть тяжелую дверь, которая некогда была так легко и непринужденно распахнута им, что можно было назвать настоящим вероломством, казалось, никто и никогда не вламывался к ней в кабинет с таким ярым порывом, несмотря на все вытекающие подобного рода хулиганства и бесцеремонности. Когда-то он даже не задумывался о том, что она может с легкостью запустить в него графином за очередную выходку или глупость, сорвавшуюся с уст, хотя, наверное, предполагал, но отказать себе в удовольствии наблюдать побагровевшие щеки, увы не мог. Затем грозный взгляд и поджатые губы сменились теплой улыбкой и долгими свиданиями глаз, передающие безмолвные, самые сокровенные посылы, понятные только им. Тайные краткие свидания, горячие поцелуи, выпрыгивающее из груди сердце, волнующееся, что невольный гость застанет их чрезвычайно близкое и компрометирующее общение. Сколько секретов хранили эти светлые, где-то потрескавшиеся и требующие косметического ремонта стены, увы никогда не поведающие историю любви, чья нетривиальность перешла все границы. В один день всё сломалось, треснуло, раскололось и, кажется, уже никто не станет прежним. Что ты осень наделала с нами? Превозмогая гордость, обиду и любовь, с которой каждый день приходится вступать в неравный бой, мужчина нажал на ручку, толкнув препятствие перед собой. На бумах остался липковатый след от вспотевших ладоней, глаза, приколоченные к полу, замылились, каждый следующий шаг давался необычайно тяжело, слова нехотя родились из уст. — Людмила Прокофьевна, бумаги на подпись. — как только в поле зрения появился край стола, заместитель остановился, не вы силах приблизится более на миллиметр. Молчание. Подняв взгляд, поймавший бледно-мертвенное лицо, казалось лишенное какой-либо жизни, толпа неприятных мурашек прокатилась по телу. Кольцо, заплаканные глаза, всё было понятно без слов. Тяжелый вздох и ещё одна тщетная попытка привлечь к себе хоть каплю внимания. Щеки обдало жаром ненависти, чувство горькой несправедливости и жалости, которую Новосельцев не приемлет к себе ни в каких проявлениях, родилось внутри само собой, жгучее желание хлопнуть, что есть сил, по столу исключительно ради того, чтобы убедится, что она ещё жива, накатывало с каждой секундой, но собственное бессилие, что называется любовью, невольно заставило присесть перед ней на колени. Забавно утешать любимую женщину, страдающую по другому мужчине, даже горько, нет, жутко благородно. — Людмила Прокофьевна! — женщина, дернувшись, резко повернула голову, словно не сразу узнав заместителя. Пустые глаза глупо бегами, не в силах сфокусироваться на объекте. — Вам плохо? Может на свежий воздух? — слуховые рецепторы начали реагировать, а разум полностью пришел в себя. Людмила, убедившись в реальности происходящего, покачала головой. Кинув взгляд на стол и снова на Новосельцева, наконец, осознала, насколько глупо и анекдотично выглядит со стороны. Вселенская несправедливость заставила его зайти в самый неподходящий момент. Казалось, даже длинная исповедь об истинной причине эмоционального припадка не сможет спасти положение. Слезы от собственного бессилия искренне объясниться перед мужчиной полились из глаз, отчего она отчаянно закрыла лицо руками. — Ну что вы плачете?! Престаньте сейчас же! — повысив тон, сказал заместитель, попытка не удалась. Анатолий Ефремович, глубоко вздохнув, сжал коленку, мрачнея с каждой упавшей слезинкой, заставляющей сердце болезненно сжиматься. — Да вы знаете, сколько таких Басмановых?! Тысячи! Он просто вас не достоин и совершенно, поверьте мне, не стоит ваших слез, ни одной. Вы… Вы, Вы красивая, молодая, умная женщина… Вы самая лучшая женщина… — такого нежного и по-детски наивного признания она не слышала никогда. Шмыгая носом, Людмила смотрела в бегающие, смущенные глаза, в которых отражалось, как тяжело ему дается каждое слово. — …о которой любой мужчина может только мечтать. Даже вот такая. — он искренне засмеялся, прикладывая ладонь к щеке, утирая бегущую слезинку. — С красным носом и потекшей тушью. Вы еще обязательно встретите своего человека, который будет любить вас… А я… — Анатолий Ефремович, иронично хмыкнув, опустил взгляд. — А я всегда буду рядом. — видимо, приняв свою участь. Резко подавшись вперёд, женские губы впечатались с точностью до миллиметра, от чего отрицать жаркий поцелуй было бы бессмысленно, так же резко, слово обожглась, директор отпрянула назад, поймав изумленные глаза недоумевающего кардинальной смене настроения. Секунда растерянности, и он сорвался с места, руки, обхватив лацкан пиджака, плотно притянули к себе, исключая возможность вырваться. Мужчина, коснувшись щеки, провел пальцем по мокрой соленной коже, стирая следы отчаянья. Губы, сохранявшие все тот же солоновато-горький вкус, двигались медленно, словно растягивая мимолетный морок, настигнувший обоих. Сердце, пережившее отставку, стало биться с характерными сбоями ритма, пульсацию которого можно было ощутить даже через плотную ткань. Момент внутренней уязвимости внезапно сменился трезвость сознания, которое побудило отпрянуть от горьких губ. Сбивчивое дыхание не позволяло сказать ничего вразумительного, только безмолвное мотание головой из стороны в сторону сигнализировало об ожесточенной борьбе между истинным желанием и мужской гордостью. — Мне пора. — с тяжелым выдохом прошептал он, резко шарахнувшись от женщины, которая, как искуситель, путала рассудок. Стремительный шаг прервался на середине, обернувшись, Анатолий Ефремович продолжительно посмотрел на вскочившую за ним, прожигая взглядом. Приоткрыв рот, она вот-вот хотела что-то сказать в свое оправдание, однако кольцо, до сих пор лежавшее на столе, заставило неприятно съежиться, подвергая категорической критике все, что он может сейчас услышать. Противная тошнота подступило к самому горло, от чего хотелось бежать, как можно дальше и как можно быстрее, однако красные заплаканные глаза словно молили проявить добродетель и позволить пусть не поверить, но всё-таки выслушать. Мужчина, разрываясь на части от любви и ненависти, жалости и гордости, убеждения и опровержения, метался в разные стороны, как загнанный в клетку зверь, сохраняя внешнюю непоколебимость. — Не могу я так! Не могу… — вырвалось изнутри. Достигнув двери, холодная ручка обожгла ладонь, последний шанс вернуть всё назад. — Черт возьми! — кулак звонко ударил о тяжелую дверь, которая громко хлопнула за ним.

******

Повисло гробовое недельное молчание, которое, казалось страшнее разъярённого крика. Учреждение так же продолжило свою работу без изменений, словно ничего и не произошло. Статистическое красавицы неизменно наводили марафет по утрам, тайком бегая в магазин в рабочее время и сплетничая даже по самым незначительным поводам, товарищ Бубликов, отвлекаясь на короткие юбки, слегка опаздывал с отчетами, вечная оптимистка продолжала мечтать о возвращении Юрия Григорьевича, который окончательно пошел на поправку и должен был в скором времени занять свой законный пост. Вера, иногда занимая телефонную линию значительно дольше, чем это было позволительно, ловила на себе грозный взгляд начальства, которое безусловно всегда право. Что же касается наших героев? Впрочем, ничего примечательного. Людмила Прокофьевна, выглядящая как всегда безукоризненно, приходила на работу чуть раньше, уходя сильно позже, как и положено директору. Заметная молчаливость списывалась на задумчивость и накопившую усталость, которая присутствовала у всех без исключения ввиду плохой погоды и отсутствия солнца. Анатолий Ефремович, крутясь, даже выкручиваясь, бегал из кабинета в отдел и обратно, ездил в министерство, часто оставаясь без обеда, заснув за столом, затем уже по привычке дружественно хлопал Георгия по плечу, в конце дня целуя две светлые макушки, впрочем, как это было и прежде. Оба пытались поскорее забыть произошедший инцидент, колющий болезненной неловкостью, разочарованием и очередной неудавшейся попыткой быть вместе, тем не менее возвращаясь к этому дню при каждой возможности. Никто так и не решался взять первое слово, выстраивая невидимый барьер между двумя крепко сплетенными, но уже, кажется, чужими жизнями. Может оно и к лучшему? Директор, сохраняя свою неприступность, закрывалась в кабинете, передавая приказы через секретаря, иногда проронив несколько слез на документы, мужчина, несмотря на внутреннюю разбитость, пытался сохранить былую живость, улыбаясь кривым министерским рожам, зная, как она их не переносит.