До Вас. III Навсегда?

— Илья, накормите Людмилу Прокофьевну ужином, а после отправьте домой на такси. — Новосельцев, встретив молодого человека у входа в кабинет, остановился, доставая из кармана деньги. — Хорошо, Анатолий Ефремович. — молодой человек, кивнув головой, последовал по ступеням в зал. Мужчина, обернувшись, замер на несколько секунд, затем стремительно поспешил к чёрному входу, машина была готова, нужно было ехать.

******

Людмила, оставшись права без голоса, была намерена провести за столом столько, сколько это было необходимо, чтобы застать начальника отдела, который, кажется, поставил окончательную точку, не желая более спасать эти отношения, мучить и без того бедную женщину, которая до сих пор любила бессовестного мужчину, по его мнению, разумеется. Ужин был, впрочем, обыденно вкусным, после горячего вторая бутылка вина приземлилась на белоснежную скатерть — не самый плохой вариант скоротать время, что, впрочем, она и делала, высматривая нужную фигуру, которая определённо должна покинуть заведение через центральный вход. Гости начали постепенно расходится, остались только самые стойкие и самые пьяные, их было не мало, всё-таки пятница, вечер, а впереди целая ночь, и два выходных, чтобы отоспаться и как ни в чем не бывало явится на работу. Арагви всегда был наполнен людьми до самого закрытия, что безусловно радовало директора статистического учреждения, хоть где-то она не чувствует себя одиноко, хотя внутренне ощущения резко разнились с внешней картиной. — Я вернулся. — радостно произнес Новосельцев, скидывая пальто при входе в кабинет грузина. — Всё в порядке? — Как всегда. — усмехнулся мужчина, волочась хвостикам за начальником, который, попутно выходя из помещения, желал понаблюдать за публикой, оставшейся до позднего закрытия. — Вот и отлично. — ответил мужчина, облокачиваясь локтями на перила. — Ты мне лучше скажи, Анатолий Ефремович, сколько ты ещё будешь мучить эту прекрасную женщину ожиданием? — Георгий, обернувшись, внимательно посмотрел на него. Новосельцев, сделав крепкий затяг, наблюдал за фигурой, неустанно ожидающей и кажется несколько пьяной. — Она вольна уехать, когда ей благорассудится. — соврал он. — Кажется, она ждет именно вас. — усмехнулся грузин. — Вам кажется. — холодно ответил он. — Характер у тебя, Анатолий Ефремович, железный. — Какой есть. — И всё-таки… Поговори с ней. — как-то особенно тепло произнес Георгий, занимая позицию мудрого старшего товарища. — Нам нечего друг другу сказать… А повторяться в моем возрасте — это болезнь. — грустно усмехнулся он. — Я не герой её романа… С этим сложно смирится, но я смотрю правде в глаза. Эта женщина дала мне гораздо больше, чем я заслуживаю, намного… За что я ей бессрочно благодарен и навечно покорен. Но важно вовремя уйти. — мужчина, отпрянув от перил, хотел было уйти. — Наверное человек самое безжалостное существо на планете… Только человек может оставить того, кого всем сердцем хочет сохранить. — сказал грузин напоследок, качая головой и удалясь. Анатолий поднял глаза вниз, в зал, и снова увидел её. Людмила сидела, опустив голову, слегка прикрывая глаза. Поза — статуя терпения. Ни упрёка, ни каприза. Только женщина, которая ждёт. Смотреть на несколько вещей можно было действительно бесконечно — как горит огонь, как течет вода, и безусловно на эту женщину, до безумия красивую, но невзаимное любимую. Наверное, если бы он был несколько помладше, лет так на пятнадцать, он непременно бы, наплевав на гордость и благоразумие, сбежал по лестнице, настигнув её, впился в губы, но опыт прожитых лет накладывал свой отпечаток, неудачный брак, предательство, разбитое сердце, и постоянное ощущение, что любовь — это не его. Он выдохнул, тяжело и прерывисто, снял очки, протёр стекла не по необходимости, а чтобы занять руки, оправив пиджак, быстрым шагом сбежал по ступеням, ловко огибая официантов и гостей, вышел наружу, желая остаться незамеченным. Она заметила его сразу, даже не поднимая головы… Почувствовала. Сорвавшись с места, она кинулась к выходу, забыв про счет. Неужели ему снова удастся сбежать? Нет… Она не могла этого допустить. Накинув шубу на плечи, женщина вырвалась наружу, преодолев преграду в лице обеспокоенного официанта, который был твердо настроен справится о безопасности этой бойкой и не слишком трезвой особы, посадив её в такси. — Анатолий Ефремович! — кричала она, пытаясь преодолеть огромные сугробы. — Анатолий Ефремович! — слыша крик, он прибавил шаг, желая поскорее достигнуть автомобиля. Отчаявшись, она замерла на месте, видимо законы природы были не под силу даже этой обезумевшей женщине. Скинув сапоги, она кинулась за ним. Босые ноги оставляли горячие следы на рыхлом снегу, отмерзая уже на втором шаге, но она будто не замечала. Дыхание сбивалось, грудь сжимало от боли, но она бежала, она рвалась. Это уже не был поступок взрослой, рассудительной женщины, неимоверной силы надрыв сквозь годы гордости, скованности, недосказанностей. Казалось, этот момент был самым живым, самым стоящим в её жизни, будто не было большего счастья, нежели чем это обжигающее ощущение холода, которое усиливалось с каждым шагом, казалось, только за это можно было отдать всю жизнь… Пусть даже и безответно… Фигура впереди была всё ближе. Он шёл быстро, уверенно, будто гнал сам себя. И всё же она знала — он слышит. Наверное, где-то в глубине ранимой любящей души он и сам хотел быть настигнутым, правда это казалось неосуществимым. — Анатолий Ефремович! — крик сорвался с её губ вновь, с надрывом, будто последний. Он вздрогнул. На миг. Почти незаметно. Но она уловила это движение. Почувствовала, как что-то дрогнуло в его осанке. Он прибавил шаг, будто борясь сам с собой. Она споткнулась, чуть не упав, схватившись за ближайший заснеженный столб, чтобы отдышаться. На щеках горели слёзы… Она пошла снова. Уже не бежала, просто шла, в одном платье и накинутой на плечи шубе, которая продувалась ветром со всех сторон, с босыми ногами, оставлявшими алые отпечатки на белом снегу. Было больно. Самоотверженно. Красиво… Рука твердо схватилась за плечо, словно в этот жест были вложены последние силы. Новосельцев, резко обернувшись, замер, смотря на босые ноги, утопающие в снегу, до сих пор не веря в происходящее. Глаза невольно поднялись к дрожащим губам, с которых могло слететь, кажется, самые высокопарные ругательства, которые только мог придумать человек, впрочем, заслуженно. — Анатолий Ефремович… — слабый голос сорвался на шепот. Казалось, в этом обращении было всё. Повисла секунда тишины и словно весь мир остановился. Он смотрел на неё растерянно, даже с опаской, на что ещё готова пойти директор статистического учреждения, бегущая босиком в лютый мороз по центру Москвы, не взирая ни на статус, ни на гордость. Женщина, выпуская изо рта клубы горячего воздуха, пыталась отдышаться, не отпуская его взгляда, ни в силах произнести более ни слова. Снежинки, падая на плечи влюблённых, нежно ложились, словно сами ожидая развязки столь трагично-комичной истории. — Мне почти сорок лет… — неожиданно прервал он тишину, нахмурив брови. — За мной босиком по снегу никто никогда не бегал… — голова невольно покачалась. Людмила, опустив глаза, улыбнулась собственному порыву, за который позже наверняка будет себя упрекать. Губы, разомкнувшись, хотели сказать что-то очень важное, однако Новосельцев, придя в себя, затараторил. — Немедленно в машину! — прозвучало несколько грозно. Резко распахнув дверь стоящего по левую руку автомобиля, он усадил женщину внутрь, накрывая ноги собственным пальто, сорванного с себя. Плотно закрыв дверь, мужчина стремительно направился к противоположной, имея непреодолимое желание отчитать директора по полному разряду. — Анатолий Ефремович! Анатолий Ефремович! Сапоги! Сапоги! — молодой человек, запыхавшись, поднял над головой две промокшие туфли на меху, как трофей. — Я хотел было посадить её в такси, но она, она как рванула! К вам! Сумасшедшая женщина! — Новосельцев взял сапоги молча, сдерживая улыбку. — И в самом деле сумасшедшая. — пробормотал он, уже без иронии, а почти нежно. Илья вытянулся в струнку, словно хотел получить одобрение за усилия. — Спасибо, что добежал. — кивнув, произнес он, глядя на дрожащего парня. Илья поспешил обратно, чуть не проваливаясь в снег. Новосельцев обернулся. Она сидела за запотевшим стеклом, обхватив руками поджатые ноги, видимо весь спектр красочных ощущений только начинал добираться до тела. Он, обойдя машину, сел на водительское сиденье, включая мотор, который впустил горячий воздух в салон. Секунда молчания. — Вы… Вы… — выплясывал начальник отдела вокруг официального обращения, подбирая в голове нужное слово. — Вы в своем уме? — наконец, родилось. — Вы, не побоюсь этого слова, взрослая, разумная, в чем я уже начинаю сомневаться, женщина, директор, в конце концов! И вытворяете такие глупости! Это ж надо додуматься! Босиком, по снегу… Прогноз, вы слушаете прогноз?! На улице двадцать пять градусов мороза! А она босиком… — последние сорвалось особенно неформально. — А если вы заболеете? — он, наконец, повернулся к ней лицом, внимательно смотря за реакцией. Людмила, притихнув, как нашкодившая девчонка, съежилась под мужским пальто, слегка дорожа. — Кто вас лечить будет? Если вы намекаете на меня?! То извольте! Не буду! Так и знайте… — он замолк на несколько секунд, вылив поток собственного негодования. — По правде говоря… — с усмешкой начал он, видимо остыв. — Вы самый ужасный больной, которого мне когда-либо доводилось лечить. — в конце мужчина широко улыбнулся, смотря на красный нос. — У всех свои недостатки. — усмехнулась она, пряча глаза от смущения. — Домой… — со вздохом, но без капли сомнения озвучил он, выезжая на дорогу. На всем пути сохранялось молчание, без капли неловкости, наоборот, как будто мимолетная тишина была жизненна необходима, чтобы осмыслить произошедшее. Словно вздох облегчения и окончание некой глупой и затянувшейся игры, запутавшей героев окончательно. Однако чувство облегчения так и не наступило, обязывая их всё-таки объясниться перед друг другом, разве что оставалось найти нужные слова. Знакомый дом замелькал на темном горизонте, через пару минут вовсе был освещён автомобильным фарами. — Я провожу вас… — вырвалось вместе со звуком заглушенного мотора. — Мало ли вы вздумаете бежать до моего дома. — нервно усмехнулся он, словно придумав весомое оправдания для собственного желания. Женщина, ещё чувствуя нотку неловкости за инцидент, молча подчинилась, чему более способствовал выпитый алкоголь, превратив тело в нечто похожее на пластилин. Пара быстро скрылась за дверьми подъезда. Каждый шаг был особенно ощутим, ноги, словно сгорая, ныли и с тяжестью подчинялись утомленной и бесспорно замершей хозяйке. Руки, не слушаясь, попутно искали ключ в небольшой сумочке, которая, как и следует подобного рода женскому аксессуару, бесследно скрыла следы нужного предмета. Наконец… Стоило бы что-то сказать напоследок… Однако мужская рука смело и без стеснений открыла входную дверь. Начальник отдела, сделав жест, пропустил даму вперед, плотно закрыв за собой, словно нарочно не оставляя себе шанса на спасение. Что-то внутри яро противилось молчаливому бегству, которое можно было даже оправдать воспитанностью и поздним временем суток, кажется в нем снова просыпалась наглость и вероломство… Сняв пальто и шубу, которые всё ещё укутывали директора, Новосельцев повесил их на крючок у входа. Глаза горячо и продолжительно соприкоснулись, Людмила, ожидая следующего шага, мысленно боялась услышать прощальную фразу, не спуская с него кричащих глаз. — Садитесь. — вместе с этим он опустился на корточки, бережно снимая обувь, которая была надета в конце пути. Женщина, смотря сверху вниз, не скрывала глупой ухмылки, именно в этот момент ей стало до безумия смешно и неловко за себя и выкинутую шалость, даже глупость. Ещё более развеселило, как это выглядело со стороны, и что о ней успел подумать мужчина. Мысли, смешавшись, родили довольно громкую усмешку, а затем и тихий смущенный смех. — Что-то не так? — Новосельцев, встав с колен, вопросительно уставился на внезапно развеселившуюся начальницу, которую он всё меньше и меньше начинал понимать. — Нет, нет. — покачала головой, старясь унять смех. — Как же глупо… И до жути забавно. — закрыв лицо руками, она наконец выплеснула смешки до конца, ощущая ногами теплый паркет. — Не вижу ничего смешного. — с абсолютно серьезным видом произнес он. — Под горячий душ и немедленно… Я сделаю чай. — он удалился на кухню. Через пятнадцать минут блаженства, женщина перекрыла кран, отнявшиеся от холода ноги постепенно начинали приобретать чувствительность, ощущая шероховатость межплиточных стыков. Щеки, до сих пор отдавали багровым оттенком прилившей крови, которая восстановила нормальную циркуляцию. Взглянув на себя в зеркало, женщина стыдливо усмехнулась отражению, руками зачёсывая мокрые волосы назад. Укрывший плечи и практически все оголенные участки тела кроме груди и ног ниже колена, махровый халат придал чувство облегчения, на секунду дав ей возможность усомниться в реальности. Если бы только не это тихое шуршание на кухне… Она остановилась на пороге, оставив позади несколько влажных следов. Пиджак, небрежно брошенный на стул, обнимал деревянного старичка, которому он, к слову, очень шел. Мужчина, предварительно закатав рукава рубашки, заканчивал приготовление чая, равномерно наливая кипяток в кружку. Людмила, остановив взгляд на широкой спине, слегка потерялась, прячась за косяком. — Чай… — Новосельцев, чувствуя на себе пристальный взгляд и сладковато пряный запах, появившейся в помещении, без труда рассекретил нахождения шпиона. Обернувшись, он встретился с прищурено-стыдливым взглядом, в котором было что-то наивно-играющее, словно она очень хотела, чтобы её поймали. Женщина, прикусив губу, опустилась на стул. — Осторожно… горячий. — Анатолий Ефремович, поставив кружку на стол, придвинул вазочку с хлебобулочным поближе, продолжая смотреть сверху внизу, не решаясь присесть. Рука невольно оперлась на стул, одетый в пиджак. Повисла тишина. Директор, обняв кружку ладонями, тихонько дула на пар, поднимающейся вверх. Нервозность, которую она так старательно пыталась скрыть, витала в воздухе, словно на что-то решаясь. — А-Анатолий Ефремович… — еле получилось сказать. Людмила, подняв глаза, сразу стушевалась. — Если бы я не побежала… Вы бы все равно ушли? — мужчина, глубоко вздохнув, покачал головой, подняв бровь. — Я не знаю… — с особой тяжестью озвучил он, в конце улыбнувшись. — Но с вашей стороны это было безрассудно. — Вы не хотели меня слушать. — с колкой интонацией возразила она. — Не хотели… — повторил он, опуская глаза, будто пытаясь сдержать раздражение. — Кажется, мы возвращаемся к тому же. Мне пора. — произнес он, снимая со стула пиджак. Внутри вспыхнул пожар яростной несправедливости, после всего того, что ей пришлось пережить. Лишь секунда метаний и сомнений, когда он сделал шаг к выходу. — Вы трус, товарищ Новосельцев! — со обидой вырвалось изнутри вместе с презрительным взглядом, который заставил мужчину остановится в исступлении. — Неужели? — спросил он, оставаясь на месте, голос звучал не так уверенно и бескомпромиссно, чем минуту назад. — Я в этом окончательно убедилась… — ещё с большем презрением сказала она. — Сядьте! — Людмила снова подняла яростно-мокрые, в то же время беспомощные глаза. — Если в вас осталась хоть капля мужества … — Новосельцев, замерев в нерешительности, прикусил губу, нехотя он вернулся на место. Звук отодвинутого стула полоснул по сердцу, мужчина медленно присел, заложив ногу за ногу, руки, промокшие от пота, сжимали ткань пиджака. Женщина, внимательно наблюдавшая за сценой, в конце опустила глаза, теребя халат. Если бы он только знал, как трудно ей дается каждое слово. — Я не прошу вашего расположения, просто послушайте, а потом можете быть свободны. — последнее прозвучало практически шепотом, тем не менее более формально, чем это было необходимо, от чего мужчине стало не по себе. — Я не знаю, что заставило вас тогда принять такое решение, но я принимаю ваш выбор и нисколько не виню… В тот момент мне действительно показалось, что нам — она тяжело подняла глаза — будет лучше по отдельности. Я не хочу вдаваться в подробности, скажу лишь то, что всё это была огромная ошибка. Понимаю, как это звучит глупо, отчаянная попытка брошенной женщины… — она болезненно ухмыльнулась, мужское сердце болезненно дрогнуло. — Вы наверняка уже успели убедится в этом. — начальник отдела замер в искуплении, желая на корню пресечь беспочвенные убеждения. — Не хочу обманывать ни себя, ни вас, я от всей души пыталась забыть вас и, знаете, иногда это даже получалось… — кривая улыбка отразилась на лице, встретившись глазами, мужчина почти незаметно, покачал головой, осознавая весь спектр того, что ей пришлось пережить. — Обманываться ведь это так нетрудно… — ухмылка сползла с бледного лица. — Басманов — карьерист и циник, но он не плохой человек, просто… Все дело в том, что я не люблю его… И никогда бы не смогла полюбить… Я не имею права просить о прощении, но у меня есть смягчающее обстоятельство — люблю вас… — мокрые глаза смотрели в душу. Повисла мертвая тишина. Только в тот момент, он по-настоящему ощутил, всю степень собственного безрассудства. — Надеюсь, вы когда-нибудь сможете меня понять, а сейчас… Уходите. — как бы она не любила окончательно потерявшегося мужчину напротив, позволить ему быть рядом из-за жалости, она никогда бы не смогла. Резко поднявшись на ватных ногах, она хотела убежать в спальню, закрыться на замок и подавлять всхлипы подушкой, до тех пор, пока дверь не хлопнет с той стороны… Это было бы справедливо, по-честному, кажется, она давно приговорила себя к вечным мукам, которые действительно заслужила. Однако рука, нежно, но быстро, обхватившая за локоть, не дала ей уйти. Мужчина, стоя напротив, глубоко смотрел в глаза, несмотря на все попытки увильнуть. — Людмила Прокофьевна… — голос сорвался. — Я… Никак не могу быть сводным. — нежно улыбнулся он в конце, делая шаг навстречу, оставляя несколько сантиметров между ними. — Почему? — подняв голову, шепотом спросила она, мокрые глаза сверкнули под искусственным светом. — Люблю вас. — в той же манере произнес он, улыбаясь уголком губ. Руки нежно обвили талию, боясь бескомпромиссного отстранения, но его не произошло. Она замерла, в груди что-то болезненно кольнуло, но ноги, вопреки здравому смыслу, не двинулись назад. — Не говорите так… — выдохнула она, будто в ней боролись две истины: та, что хотела поверить, и та, что запрещала. — Вы не понимаете, что делаете… — Понимаю. — мягко перебил он. — Слишком хорошо понимаю. Вы были правы, я круглый идиот. — все его попытки оградить её от самого себя показались абсурдом, как жаль, что потребовалось слишком много времени, чтобы осознать это. — Я вас очень прошу, займитесь моим перевоспитанием. — широко улыбнулся он, когда внутри разгорался пожар отчаянья, смешанного с последней каплей надежды. Она вскинула взгляд — долгий, внимательный, словно пыталась разглядеть в его лице хоть тень обмана. Но там была только усталость и та самая упрямая решимость, что когда-то покорила её. Повисла тишина, сравнимая с зыбким ожиданием, словно на грани первого шага. Находясь в объятьях, директор нежно взяла в руки галстук, легко притянув к себе. Губы, неловко встретившись, продолжили по-детски невинный, но самый желанный поцелуй, растягивая насколько это было возможно. — Как долго я этого ждал. — прошептал он в губы.