Альбом

Если бы Ричарда попросили нарисовать крысу, он бы, конечно, изобразил ту, с которой столкнулся в Лаик — жирную, злобную, наглую тварь: со встречи с ней и начался, наверное, тот путь, который привел его в конце концов сюда. Ричард отчетливо помнил ее маленькие глазки, усы, делавшие ее похожей на полковника Шроссе — сам полковник уже подзабылся, покрылся пеленой тумана, как и многое из былой его жизни, из детства, но крыса запечатлелась. Он помнил ее лоснящуюся шерсть, длинный тонкий хвост и острые зубы — о, зубы особенно хорошо. Но крыс у него не просили: его нечаянная спутница любила, как все дети, яркое, блестящее и необычное, так что Ричард исправно рисовал для нее диковинных зверей, невиданных птиц, драконов, единорогов и грифонов, кареты и замки, принцев, королей и принцесс. А ведь совсем недавно — до того, как все пошло кувырком, — он и представить не мог, что всего через каких-то несколько дней станет проводить время, развлекая маленькую девочку рисованием. Не мог даже предположить, куда повернет его стезя, как круто изогнется дорога его судьбы. На самом деле, тогда, сидя со связанными за спиной руками, с кляпом во рту, под прицелом трех пистолетов на мостовой возле полувыломанной ограды, в глухом переулке неподалеку от Нохи, Ричард чувствовал странное умиротворение: как будто события наконец-то пошли своим чередом, приняли правильный, ожидаемый оборот, мир вернулся в нужную колею. И по всем законам, и по тому, что открылось во время суда, и по тому, как велась защита, герцог Алва был невиновен — а значит, должен был быть на свободе. Это знал, конечно, Придд — искушенный законник; чувствовал Робер, добрая душа; понимал и сам Ричард — и разумом, и честью, и сердцем; верил в это, конечно, и Альдо — иначе не выяснял бы так дотошно, возможен ли поединок по закону: ведь на судебном поединке Создатель ли, Абвении ли даруют победу тому, кто прав — а не тому, кто сильнее или опытнее, и, будь прав Альдо, он бы победил; верь Альдо в то, что прав, он сразу вышел бы на поединок без сомнений. Но Альдо, значит, не верил — и значит, теперь, когда Алва оказался на свободе, истинный приговор, «невиновен», — воплотился; и голос Ричарда не имеет больше силы, его решение теперь отменено, стерто; и совесть Ричарда как будто сделалась спокойнее. Грудь Ричарда снова сдавило, горло на мгновение словно перехватило удавкой — не так, как при надорской болезни, иначе, мимолетный приступ, скоро пройдет. В последнее время — последние недели, наверное; нет, последние несколько месяцев — так бывало, когда на весы в его душе ложились: на одну чашу — его честь, или порядочность, или доводы рассудка, на другую — его верность, или дружба (дружба с Альдо), или любовь; и вот, когда первая чаша начинала перевешивать, когда Ричард задумывался, не поступает ли против чести, не предает ли ее, то в груди у него как будто что-то скреблось, мешало, не давало вдохнуть. Может быть, это началось еще осенью, когда Ричард был ранен, повредил грудь; может быть, чуть раньше или позже — он не помнил точно. Как только же Ричард принимал решение: не честь, но верность; не разум, но дружба — приступ сразу прекращался, как не бывало. Последний раз с ним было такое сегодня же, всего полдня назад, на суде — и вот опять, опять сейчас. — Эй! — Ричарда вздернули на ноги. — Пошли, там тебя зовут! Вперед, вперед, шагай! Ричард передернул плечами: мол, не толкайтесь, сам дойду — и, задрав голову, двинулся туда, где переулок, расширяясь, превращался в маленькую площадь, многоугольный пятачок, на котором едва сумели бы разминуться две кареты; туда, где стояли, выстроившись полукругом, сомкнув спины, люди Придда — все головорезы, все предатели; туда, где беседовали двое. Когда Ричарда, вытащив заранее кляп и все-таки подтолкнув напоследок в спину, вывели на площадь, оба — и Придд, и Алва — оборвали беседу и, одновременно повернувшись, посмотрели на него. Алва окинул Ричарда быстрым взглядом и вернулся к прерванному разговору. — Повторяю вам, герцог: как я уже говорил, я никуда не поеду без короля. Точнее, если угодно: не имею права быть на свободе, пока его величество в тюрьме. Сейчас, в свете факелов, он казался совсем измученным и больным: цепи с него сняли, но на манжетах виднелась кровь — почти как тогда, чуть меньше года назад, в Октавианскую ночь: Алва ведь в тот раз умудрился обо что-то пораниться. Подумать только, даже года не прошло, а как сильно все успело перемениться. — И значит, — медленно ответил Придд, — вы имеете в виду, что остаетесь в столице? — Может быть, герцог Алва имеет в виду, что, наоборот… — подал голос третий, которого прежде Ричард не заметил: это оказался Мевен — к его радости, живой, не в путах, невредимый, только на щеке краснела ссадина, вторя крови у Алвы на запястьях. Откуда же все-таки кровь — неужели из-за цепей? И к чему вообще были эти цепи? И неужели Альдо, вопреки уверениям, что с почетным пленником, благородным врагом, обращаться будут как подобает, приказывал его пытать? Не то чтобы Ричард был против — иногда чувствовал вдруг такую ненависть, что и убил бы (уже пытался ведь убить, и вот — попробовал бы снова), и пытал бы сам; но чаще думал все-таки, что правильнее была бы честная, законная казнь, если бы к этому привел суд, или поединок — в конце концов, у них ведь еще намечена дуэль, и что-то в Ричарде готово было потребовать ее прямо сейчас. — О да: считаю, что если вам удалось вызволить одного пленника, то нетрудно освободить и другого. Вы, герцог, после вашего выступления на суде, боюсь, уже не на таком уж хорошем счету, чтобы явиться в Багерлее и потребовать отдать вам заключенного для каких-то секретных дел. Но теперь у нас есть куда более благонадежный человек — доверенное лицо, близкий друг короля, — он выделил это «короля» так, что в голосе явно послышалась насмешка. — Если он придет и скажет, что вы, например, везете заключенного на допрос, или на последнюю исповедь в Ноху, или еще куда-то — придумаете сами, — то никто, конечно, не станет задавать ему вопросов. Да, Окделл? — Я не собираюсь в этом участвовать! — возмутился Ричард. — Ну естественно, — Алва засмеялся. — Чего я ждал: Скалы верны своему государю, да? Так вот, герцог Окделл: я же вижу, в глубине души ведь вы уже сомневаетесь, уже начали колебаться, уже не уверены, где истина, уже пытаетесь расслышать, что же вам нашептывает ваша хваленая честь. Но, чтобы разрешить ваши сомнения, сделаем проще: если вы откажетесь или попробуете что-то выкинуть по дороге, позвать на помощь, сбежать, наброситься на нас или тех, кто будет вас сопровождать, или иначе нам помешать, то ваш приятель, — он кивнул на Мевена, — умрет. Один из головорезов тут же заломил Мевену руки за спину, второй — навел на его голову пистолет. — Монах тоже, — пробасил третий, и отсвет факела выхватил из темноты бледное перепуганное лицо брата Пьетро — помощника кардинала Левия, который должен был сопроводить Алву в Ноху: получается, Нокс погиб, а монашек остался жив. Ричард потер кулаком грудь — опять это странное стеснение, как будто камень давит на сердце, только почему-то справа, не слева. Ведь никто, кроме них с Альдо, не знал о завещании; никто не мог знать о том, кто имеет и не имеет права на трон; и не мог ведь Алва прочитать в его глазах, что он, Ричард, знает; что он, Ричард, пусть верен Альдо, пусть готов за него погибнуть, пусть способен сохранить его главный секрет, но — сомневается. — Опустите их, — сказал он. — Я… согласен. Я выполню ваши условия, герцог Алва. — Что же, — тот задержал на нем взгляд, потом повернулся к Придду и, слегка усмехнувшись, повторил: — Что же, господа бывшие оруженосцы, ступайте спасать своего короля, которому вы оба когда-то приносили присягу, и будьте так любезны его уберечь. Чуть позже, трясясь сначала в карете (вторая карета, закрытая, совсем простая, без гербов, с черными глухими занавесками, явилась тут же, словно уже ждала за углом), а потом верхом («развяжете и дадите пересесть на коня, когда доедете до людного места»), Ричард все думал о королях — о том, как причудливо складывается судьба, как переплетаются и путаются ее нити. Он чувствовал себя зачарованным, оцепенелым, как будто Алва заколдовал его, как умеют заклинатели змей, одним взглядом, парой фраз подчинил своей воле. А говорили ведь, что зачарован и сам Алва — что то ли благословлен, то ли проклят, и поэтому не может умереть: получается, еще и потому, даже будь он действительно виновен, казнь не сумела бы совершиться. Что же до королей — Ричард цеплялся за эту мысль, потому что другие бродили, норовили разбежаться — что же до королей, то Фердинанд ведь, если верить завещанию, все равно не был настоящим королем, законным правителем: потомок узурпатора, он, по прихоти предка, не имел прав на трон — а значит, был обычным человеком, рядовым дворянином; и если так, то для чего же держать его в тюрьме? Знает ли Алва — догадывается ли, кому так безоговорочно предан, кому так самоотверженно служит (как служил бы сам Ричард — Альдо); подозревает ли, что они с Фердинандом оба занимают чужое место, что с рождения обоим были предназначены другие роли: Алва должен был быть на троне, Фердинанд — у его ног? О завещаниях, конечно, никто не мог узнать: Ричард с Альдо сожгли оба листка, сожгли сразу, как только прочитали, и никто их не видел, никто не подслушал. Ричард, конечно, не расскажет — будет молчать, даже если его станут пытать… но ведь может проговориться нечаянно, во сне, в бреду (заболеет или будет ранен); выдаст себя жестом, взглядом, выражением лица — уже, может быть, выдал. Альдо, конечно, тем более не расскажет — хотя мало кто угадает, что взбредет тому в голову. А что если завещаний было несколько, что если сохранились копии, что если их уже успели найти — что если нашел и прочитал сам Алва? Отчего же он тогда защищает того, кто отобрал принадлежащее ему по праву? И мало того, Фердинанд ведь буквально вчера оговорил его на суде! Что же это — благородство духа (странно так думать об Алве: герцог Алва и благородство — шутка, нелепица) или часть его коварной игры? Король же… — К королю я иду сам, вы стоите сначала около меня — пока я объясняюсь с тюремщиками, — а потом у двери камеры, — резкий голос Придда оборвал размышления Ричарда; он при этом принял такой надменный вид, что при других обстоятельствах Ричард неминуемо вызвал бы его на месте, невзирая на тот их давешний — еще сегодняшний! — полный насмешек разговор о дуэлях. Ждать долго не пришлось: появление двух герцогов разом, наверное, произвело на тюремщиков впечатление, и те согласились, что раз его величество приказал увезти его бывшее величество на допрос глубокой ночью, то так, конечно, тому и быть, не о чем спорить. В камере короля Придд тоже не задержался: должно быть, не стал тому ничего объяснять и только сильнее напугал, потому что король, выйдя в коридор, выглядел еще более жалким и несчастным, чем на суде: шейный платок повязан небрежно, теплый плащ наброшен кое-как, шляпа нахлобучена на глаза, на одном из сапог расстегнута пряжка. Сочувствие липким комом заворочалось у Ричарда в груди (опять, опять это мерзкое ощущение!), но уж не ему-то было обнадеживать бывшего короля. И бывшего ли? Вот здесь, наверное, и должно было все закончиться — правление Альдо, его короткий путь к трону, стремительный полет наверх. Теперь, когда оба — и Алва, и Фердинанд — на свободе, они, конечно, вернут себе власть: не этому ли Ричард должен был противостоять, сколько мог; не в этом ли клялся Альдо? Думать о том, что он предает сюзерена — уже предал друга, — было мучительно, и разум Ричарда, сдавшись, принялся сочинять для него утешительную сказку: быть может, с Альдо договорятся; быть может, он по своей воле сложит с себя корону — он ведь знает сам, что трон ему не принадлежит (на этом Ричард постарался отогнать новый виток рассуждений о завещании); быть может, уедет далеко, присоединится к той экспедиции к Золотым Берегам, о которой однажды рассказывал Робер; там добудет себе и земли, и корону, и трон. Ричард же будет его сопровождать — или нет, Ричард, предатель, не будет иметь права больше стоять рядом с Альдо; так что… попросится, наверное, в Торку, не откажут же ему, пусть хоть разжалуют, хотя было бы куда разжаловать, и Ричард… Тем временем их процессия без приключений добралась до того знакомого переулка неподалеку от Нохи, и Ричард, чтобы не смотреть на воссоединение Алвы с королем, отвернулся и уставился на серую стену дома. Он прекрасно мог вообразить, что там происходит: возможно, они обнялись; возможно, Алва встал на одно колено; возможно, поцеловал королю руку — возможно, король поцеловал его в лоб. До Ричарда долетали возгласы: «А Карл?», «А Катарина?» — и неразборчивое бормотание: так и так, ваше величество, дети там-то, ее величество здесь, в двух кварталах… — Я никуда не поеду без Катарины! — воскликнул король, повторив, сам того не зная, слова Алвы: никуда не поеду без короля. По отряду пробежал ропот, кто-то снова забормотал, заговорил горячо, зашептал, и наконец безмятежный голос произнес: — Ее величеству нужно церковное утешение… Для исповедника любые двери открыты, — и, прежде чем эти слова достигли разума Ричарда, его сердце уже осознало: Катари! Он увидит Катари, будет с ней рядом, она едет с ними! Сам Ричард, конечно, тоже вынужден будет ехать: его не стали снова связывать, мало того — еще во время их вылазки в Багерлее вернули шпагу и кинжал, но трое из отряда продолжали настороженно коситься на него, недвусмысленно давая понять, что не выпустят, что он — все еще заложник. Катари! Она появилась бесшумно, почти незаметно: тонкая фигурка, до пят закутанная в плащ; из-под капюшона выбился светлый локон. Катари! Она не повернула головы, не посмотрела на него; не успела поговорить даже с Алвой — монах под руку подвел ее к карете с темными шторами, помог забраться внутрь, где уже сидел Фердинанд, сам проворно юркнул в другую; Алва, сделав жест рукой — вперед, выступаем! — присоединился к нему; хлопнули дверцы, застучали копыта, отряд тронулся с места, и Ричард двинулся вместе со всеми. Так получилось, что за ним теперь почти не следили — он чуть отстал и мог бы сейчас, наверное, оторваться от отряда и скрыться; но первая карета уехала далеко вперед, вторая двигалась медленнее, и Ричарду все казалось, что занавеска отодвинется, Катари выглянет из окошка, подзовет его, скажет ему на прощание хоть пару слов; а может, он обманывался, и его до сих пор держали на прицеле и, попытайся он сбежать, тут же застрелили бы; а может быть, убили бы Мевена, который скакал теперь верхом наравне со всеми. Так или иначе — оттого ли, что Ричард отстал, или потому что ему подсказали камни, дрожь мостовой, — но он услышал шум первым и успел развернуться в то мгновение, когда в глубине переулка заметались огни, раздались крики и выстрелы. Какая-то часть Ричарда возликовала: их настигла стража — а значит, он спасен, Альдо спасен, Алва вернется в тюрьму, теперь уже казни не миновать. Другая же его часть — должно быть, та, которая еще год назад мечтала, как он героически погибнет, закрывая собой то Катари, то эра, то, позже, сюзерена, — швырнула его вперед, заставила спрыгнуть с коня, выхватить шпагу, кинжал и броситься наперерез преследователям прежде, чем первый выступил из темноты — прежде, чем первая пуля воткнулась в задник кареты. — Катари! — крикнул он и тут же спохватился — Катари нельзя было теперь назвать по имени: — Ваше величество! Скорее, спасайтесь! Я их задержу! Его с силой толкнуло в плечо, в бедро, обожгло запястье, в груди словно взорвался огненный шар, руку вспороло болью от ключицы до пальцев, и все померкло.