Альбом

Если бы случайный прохожий забрел той ночью в часть города, которая тянулась от Нохи к воротам, выходящим на северный тракт, и не заплутал бы в переплетении улочек, переулков, тупиков, крошечных площадей, то, даже глядя на стычку со стороны, спокойно, не охваченный горячкой боя, даже присмотревшись пристальнее, он не сумел бы сказать, кто же отвлек преследователей — герцог Ричард Окделл (для нашего наблюдателя, если он не знает дворян в лицо, — совсем молодой еще человек, военный, дворянского сословия), который бросился им навстречу, закрывая грудью карету, или же огромная крыса, с оглушительным визгом выскочившая неизвестно откуда — черная, облезлая, вся грязная, вся чем-то измазанная, она прошмыгнула под ногами у солдат и исчезла так же внезапно, как и появилась. Прохожие, конечно, в этот поздний час сидели по домам, да и места здесь были безлюдные, глухие, так что крысу никто толком не разглядел. Но, так или иначе, а нападавшие замешкались, и этой мимолетной заминки, этой пары мгновений форы хватило, чтобы гвардейцы из отряда герцога Придда — те, кто сопровождал карету с королем, — вытащили пистолеты и вступили в бой. Вскоре все было кончено: отгремели выстрелы, рассеялся пороховой дым, и на мостовой остались лежать пятеро преследователей — солдаты в форме столичных патрульных; ближе к карете, неловко откинув руку, на спине неподвижно лежал и герцог Окделл. — Все наши целы, — осмотревшись, объявил один из гвардейцев. — Едем, вперед! — он прислушался: вдали раздавался топот ног и приглушенные голоса. — Там еще новые на подходе, а мы уже и так отстали. Трогай! — Погодите, стойте, стойте! — дверца кареты распахнулась, и король, опустив на землю сперва одну ногу, затем другую, выбрался наружу. — Ваше величество… Нет-нет, что вы, не выходите, у нас нет времени! Король всплеснул руками: — Мы же не можем бросить раненого? Молодой человек нас защитил! Может быть, он еще жив! Наклонившись к телу Ричарда, он подхватил того под мышки и попытался приподнять. — Ваше величество… где вы? Что вы делаете? — слабым, едва слышным голосом позвала королева. — Оставьте его, он ведь уже мертв или вот-вот умрет… Фердинанд, мы в опасности, нужно уезжать! — Душа моя, но ведь это мальчик Рокэ! — откликнулся король. — Его оруженосец, Окделл! Как же мы его оставим! А ну-ка, — он огляделся, — Мевен, помогите-ка мне! Вдвоем с Мевеном они затащили Ричарда в карету, усадили — уложили — на сиденье, король забрался следом, захлопнул дверцу, и хвост отряда наконец тронулся. Королева, вся побледнев, сделавшись как будто еще прозрачнее и тоньше, отодвинулась в самый угол и, сжав в руках четки, закрыла глаза. Карета набрала ход, покатилась быстрее, чаще застучали копыта коней, холодный ветер рванул занавеску. Король, вынув из кармана носовой платок, принялся бездумно оттирать руки, замаранные красным, потом опомнился, швырнул испорченный платок под ноги, достал другой, размотал и снял шейный и, сев так, чтобы дать себе больше места, начал ощупывать раненому грудь, плечи, живот. Он кое-как перетянул ему бедро и повернулся к супруге: — Катарина, душа моя, не найдется ли у вас лишнего платка? Или, может быть, нижние юбки… оборки, воланы? — Платок возьмите, — не открывая глаз, королева протянула ему истерзанный клочок батиста. — Юбки… не смогу. — Вы так побледнели… Вам дурно, нехорошо? Вы больны? Приказать остановиться? — Столько крови, — голос королевы, и так совсем тихий, дрогнул. — А я… нет, это неважно. Здесь другое… расскажу позже, не здесь. — Потерпите же, душа моя, — попросил король. — До первого же постоялого двора, там мы отдохнем, вам станет лучше, и Рокэ обязательно придумает, что делать! Королева кивнула, сильнее зажмурилась и замерла. Король, осторожно погладив ее по руке, вздохнул, расстегнул камзол, выпростал нижнюю сорочку и, резко дернув, оторвал снизу широкую полосу ткани. Платка королевы хватило только на то, чтобы перевязать раненому запястье; на другие бинты ушла половина сорочки. Снова потянуло холодом. Поежившись, король плотнее запахнул плащ и, откинувшись затылком на спинку сиденья, закрыл было глаза, но тут карету тряхнуло, и особенно резкий порыв ветра ворвался внутрь. — Ко-роль! Ха, смотри-ка, король, король, самый настоящий! — раздался звонкий голос: девочка, лет шести, бежала за каретой, корчила рожи, смеялась и улюлюкала: — Тра-ля-ля, тру-ля-ля, похищаем короля! А ты же правда ко-роль? — Дитя, что ты тут делаешь ночью совсем одна? — нахмурился король. — Где твои родители? Ступай-ка домой! — Ой, король, а такой дурак! А где второй ваш? Там, да? — голос девочки потонул в реве ветра, она отстала и, пробежав еще немного, остановилась и замахала руками. — До чего узурпатор довел столицу! — возмутился король. — Нет, вы видели, душа моя? Беспризорники ночами бегают по улицам! Ребенок, совсем раздетый, в одной рубашке, босая, такая еще маленькая — ведь ненамного старше Карла, чуть младше Октавии! Ох... многое бы отдал, чтобы сейчас их увидеть! «Увидеть… увидеть… — подхватил ветер. — Король, король, король хочет увидеть детей… детей…» — Вы же не собираетесь… — королева распахнула глаза, выпрямилась и произнесла куда более твердым голосом, чем прежде: — Фердинанд, только не говорите, что собираетесь посадить к нам еще и нищенку! Создатель знает, сколько на ней грязи! Неизвестно, где она шаталась! А вдруг она чем-то больна? У нас тут с вами и так… — Нет, нет, что вы! Мевен! — король постучал по стенке кареты. — Мевен, вернитесь, разыщите ребенка, отдайте ей хотя бы теплый плащ! — Да? — вместо Мевена в окошко просунулось бледное лицо: это был Удо Борн — один из братьев графа Борна, изгнанник, вернувшийся в Талиг вместе с узурпатором. Король от неожиданности вздрогнул: — Вы? Вы тоже с нами? Разве вы не служите узурпатору, Бо… — Не говорите с ним, — одними губами, но раздельно произнесла Катарина. — Не называйте его по имени. Не смотрите на него. Не приглашайте войти. Уйдет сам. — Служу только своей королеве, — Борн широко улыбнулся, сверкнул глазами, приподнял шляпу и, отвесив куртуазный поклон, отодвинулся от окошка. Сделалось еще холоднее, от дыхания в воздухе заклубился пар, снаружи закружилась метель, и из этой метели не то выступили, не то соткались всадники — диковинная, разношерстная компания, словно шуткой судьбы сведенная вместе. Был здесь священник-олларианец, была совсем молодая девушка, был юноша, ее ровесник, в унарской форме; были двое средних лет — мужчина и женщина — оба тяжелые, грузные, оба одеты по-военному, оба вооружены; замыкала процессию, будто в насмешку, будто шут при дворе королей старых времен, та самая девочка-оборванка на облезлой, тощей лошадке. Разделившись, они обступили кареты — и первую, в которой ехали герцог Алва и монах, и вторую, которая везла их величеств, — и те понеслись вскачь; замелькали мимо дома, заборы, кусты, деревья, каменные стены. Пролетев в этом бешеном танце пару — или пару десятков, или пару сотен — хорн, но по времени — не дольше пары минут, кареты на удивление плавно остановились. В окна бил солнечный свет, впереди возвышалась громада Ноймарского замка. На подъездной дорожке перед парадными дверями очутились только обе кареты и всего пара всадников: отряд гвардейцев остался в предместьях столицы, а диковинный эскорт растворился при свете дня, рассеялся, как дым. Алва выбрался из кареты первым, постоял немного, держась за дверцу, потер лоб, огляделся и двинулся было ко второй карете — но к ним уже спешили из замка: управляющий, два конюха, три лакея, десяток слуг; шествовала сама герцогиня Георгия, за ней, стараясь подстроиться под шаг матери, Гизелла; и наконец, вырвавшись от нянек, бежали Октавия и Карл. — Рокэ! Нет, это просто невозможно! Откуда вы? Как въехали в ворота? Что там в столице? Почему не сообщили? Почему мы ничего не слышали? Ах! Фердинанд! И ты здесь! — Тетя Катари! Что с вами, какая вы бледная! Какие же вы все бледные! Помочь вам? Обопритесь на меня! — Мама! — Папа! — Мама, мама! — Рокэ, но все-таки, — повторила Георгия, снова оборачиваясь к Алве после того, как обняла уже и брата, и невестку, и распорядилась готовить комнаты, и отправила управляющего проследить, чтобы открыли именно те, в которых всегда останавливались и их величества, и герцог Алва. — Рокэ, что же это такое? В столице переворот или вы бежали? Как же проехали незамеченными? И что это с вами за молодые люди? — А, позвольте представить, — Алва выбрал из вороха вопросов тот, на который легче всего было ответить. — Герцог Придд — вы с ним наверняка уже встречались — и виконт Мевен. Что же до остального… — Рокэ, да у вас кровь! — перебила его Георгия. — Вы видели себя в зеркале? Вам срочно нужен лекарь! Фердинанд, и у тебя ведь тоже! Катарина, душа моя, и вы, кажется, совсем больны! Вы дойдете сами? — Ох, нет, это не моя, — Фердинанд покачал головой. — Геора, но лекарь нам совершенно необходим: у нас в карете раненый, он без сознания, истекает кровью, и он… — Лекаря сюда и носилки! — приказала Георгия и хотела добавить что-то еще, но тут случилось сразу три события: Октавия, сунувшая было нос в карету, пискнула и отскочила; к Катарине подобрался монах, приехавший вместе с Алвой, и, оказавшись рядом, подставил ей плечо; а сам Алва, вдруг пошатнувшись, осел на руки слуг. *** Через три дня Фердинанд, расположившись в кресле в покоях герцога Алвы, следил, как тот, сидя в кровати (не то чтобы лекарь запрещал ему вставать — попробовал бы кто-то запретить что-то Алве; но он действительно был еще не очень здоров и предыдущие два дня пролежал буквально пластом), проглядывает одно за другим и раскладывает по разным сторонам донесения, которые уже начали стекаться в Ноймарский замок из ближайших гарнизонов. Король успел и попросить прощения, даже как будто покаяться («Рокэ, простите меня, тогда, на суде, я…»), и не раз поблагодарить («Рокэ, как же вам удалось составить такой план…»), и пожать руку, и получить новые подтверждения верности («Служу Талигу и своему королю» — хотя бы сейчас обошлось без клятв), и вот теперь пытался завести речь о делах государственных и более насущных. — Молодых людей, конечно, нужно наградить, — рассуждал король. — Ордена, подарки, наградное оружие — все это само собой разумеется. Герцог Придд выразил желание служить в армии — выпишете ему патент? С повышением звания, конечно, и подыщем ему место поприятнее — вы все это знаете лучше меня! — Да-да, я и сам об этом думал, — кивнул Рокэ и взял из пачки справа очередной лист. — Можно сразу полковника, и направить в Торку — это легко устроить. — А вот герцог Окделл… — король замялся. — Судьба герцога Окделла не особенно меня интересует, — равнодушно сказал Рокэ, не отрывая взгляда от донесения. — Неужели он тоже с нами? Надеюсь, Георгия покрепче его заперла. Если вы хотите, чтобы я решал его судьбу, то… — Рокэ, что вы! — король всплеснул руками. — Почему запереть, почему под замок! Ваш оруженосец ведь спас нас с ее величеством! Ах, да вы, верно, еще не знаете: тогда успели уехать далеко вперед, а мы отстали, а после — сами были больны… — Он даже не мой оруженосец, — возразил Рокэ тем же равнодушным тоном. — Я освободил его от присяги. — Ну, это было, наверное, при узурпаторе, так что не имеет силы, тем более без моей печати. Рокэ, по́лно, да что с вами! Опомнитесь: вы на свободе, мы все в безопасности, больше нет нужды притворяться! Ох, как же искусно вы все устроили: ведь казалось, что молодые люди, оба, искренне служат узурпатору, ничем себя не выдавали — кто бы мог себе вообразить, что на самом деле все это — часть вашего плана. — Хм, допустим, — Рокэ отложил лист и посмотрел на короля с чуть бо́льшим интересом. — Так что же там с Окделлом? — Опалу мы, конечно, снимем — уже сняли, я уже подписал указ; если что-то было конфисковано и сохранилось, вернем. Но вот наградить, — король помрачнел, — наградить, возможно, придется уже посмертно: орден вручить наследникам, повысить звание — дают ведь иногда следующее звание, когда отправляют в отставку, верно? И, Рокэ, вы ведь лучше знаете его обстоятельства: быть может, мы сумели бы сделать что-то для его семьи? У него ведь есть младшие сестры? Одна состояла при Катарине, а других, может быть, тоже стоит призвать ко двору? Выделить им приданое? Найти хорошие партии? — Он умер? — резко спросил Рокэ. — Нет, пока нет, но… Здешний лекарь — Георгия держит его при себе: да он же наверняка заходил и к вам! — полагает, что получится его спасти, если отнять руку и ногу, — король передернул плечами. — А ваш монах — тот, который приехал с вами, он сейчас постоянно при Катарине, — считает, что это поможет лишь ненадолго и только усугубит и продлит страдания — и, знаете, я не врач, но склонен с ним согласиться, так что пока запретил, и без моего разрешения ничего опрометчивого делать не станут. — Да у вас там, я вижу, собрался целый консилиум — много же я пропустил. — Рокэ, вам бы только шутить! Как не совестно! Знаете, Георгия страшно переживает — простите, я понимаю, что для вас это печальные, горькие воспоминания, но ваш мальчик ведь заслонил нас собой: в нас стреляли, он бросился под пули. Она не может не сравнивать — не может не думать, как повторяется судьба. — Кинулся вас загораживать от пуль? Узнаю юного Окделла, — хмыкнул Рокэ. — Что же, посмотрим: может быть, получится что-то сделать, и юноша еще получит свою награду из ваших рук, стоя на двух ногах. Вечером того же дня Рокэ, как и обещал королю, заглянул в комнату, где лежал Ричард. Тот был устроен в одноэтажном флигеле, выходящем окнами на сад — подальше от суматохи замка, чтобы раненого никто не тревожил; чтобы рядом, в соседних комнатах, можно было бы разместить приставленных к нему слуг, или поселить сиделку, или помощника лекаря; чтобы в комнате было больше свежего воздуха и света, чтобы весной (если он доживет, конечно, до весны) там скорее запахло цветами; чтобы, когда больной начнет вставать, ему не пришлось бы спускаться и подниматься по бесконечным лестницам замка. Но сейчас, зимой, здесь было сумрачно, и темноту разгоняло только пламя свечей, да и обстановка казалась скучной, совсем аскетичной: большая кровать без балдахина, столик, уставленный лекарствами, и кресло у изголовья. — Показывайте, что там за раны, — велел Рокэ лекарю. Тот, ничем не выказав удивления — должно быть, его заранее предупредили о грядущем визите; а то, что герцог Алва сведущ в лекарском деле, он узнал и сам, — охотно принялся объяснять: горячки пока нет, но это скорее дурной признак — жизненные силы убывают, надежды остается меньше; все оттого, что раненым занялись не сразу: сначала эта тяжелая поездка в карете, потом — потом нужно ведь было помочь и ее величеству, и самому герцогу Алве; так вот, пять пуль извлекли — левое плечо, левое запястье, правая нога; еще две в правом бедре: нехорошая, глубокая рана. Еще три не нашли, и это странно: и непохоже, чтобы навылет, и не могли же они пропасть, но характер ран явно указывает… — собственно, герцог Алва все увидит сам. Действительно, было над чем задуматься: правая рука была словно распорота по всей длине, а грудь, тоже справа, — растерзана как будто изнутри. Рокэ потер глаза, приказал принести еще света, горячей воды, снадобий по его списку — если, конечно, они найдутся в замке, если нет — послать в деревню или в соседний городок, к аптекарю. Он заново вычистил раны, заново, по-своему, наложил повязки и, выдворив наконец и лекаря, и всех слуг, сел в кресло и положил Ричарду руку на лоб.