Альбом

В лесу тоже было темно. Не так, как в коридоре, где Ричард оказался поначалу — там приходилось пробираться на ощупь, касаясь пальцами каменных стен, и Ричард не мог даже определить точно, рукотворные они или созданы природой. Коридор вел вперед, причудливо изгибаясь; проход то сужался, то снова расширялся; кое-где Ричард задевал макушкой потолок, иногда, прощупывая трещины, выступы, неровности камня, ощущал под ладонью влагу и мох — верных спутников и подземелий, и пещер. Света там совсем не было, но воздуха хватало — и вообще дышалось на удивление легко: так, как не бывало, наверное, еще с Лаик или даже с отъезда в Лаик из дома — потом же вечно то и дело что-то давило, или теснило, или тревожило в груди. Или нет, позже: в Лаик грудная болезнь еще не вернулась, да и потом случалась только раз или два, и несерьезно, и не доходила до приступов — но все это неважно: главное, что теперь она опять отступила. Не было и волнения: стены тянулись бесконечно, коридор никак не желал заканчиваться, за новым поворотом открывался только очередной проход, точно такой же, как и предыдущий, и Ричард начал уже отстраненно думать, что, наверное, останется здесь навсегда, так и будет вечно идти в темноте; а может, он вообще ходит по кругу; может, коридор закольцован, и из него просто нет выхода — но эта мысль не вызвала у него беспокойства, не затронула ни единой струны в душе. И вот наконец коридор оборвался: Ричард не заметил ни двери, ни лаза, только пальцы вместо стены вдруг схватились за пустоту, а под ногами вместо твердого камня мягко спружинила земля: он оказался в лесу — а позже, пройдя немного вперед и потом вернувшись, не смог обнаружить ни здания, ни скалы, ни разрытой земли, никакого входа, никакого окошка — как будто вокруг всегда был только лес, а коридор не то испарился, не то просто ему привиделся. В лесу уже можно было оглядеться: тусклый свет пробивался сквозь густо переплетенные ветви, и Ричард пусть с трудом, но различал и стволы деревьев, и заросшую тропинку, и кусты, и траву под ногами, и листья папоротников, и разбросанные то там, то тут муравейники. Лес был, наверное, летним: по крайней мере, Ричард, одетый только в свободную рубаху и полотняные штаны, по-крестьянски, без колета, камзола, плаща, ничуть не мерз — но приметы времени года от него ускользали: не получалось задержать взгляд, увидеть, понять, есть ли на деревьях листва, молодая ли она, только пробивается, или уже желтеет, начинает опадать, или вошла в полную силу, или это вообще хвоя; лежит ли снег (нет, снег вроде бы не лежал, от снега сделалось бы светлее, и пробираться по сугробам было бы тяжело); лежит ли ковер из листьев, или игл, или валежника, или сухой травы, или мха; цветут ли цветы, зреют ли ягоды, пахнет ли нагретым сеном, или грибами, или первым морозцем — Ричард как будто отмечал это, запоминал и тут же забывал. Глаза постепенно привыкли к сумраку, и теперь, продолжая идти вперед, он уже знал, что не заблудился, не кружит, не проходит в четвертый раз одно и то же место: пусть деталей было и не уловить, но вот же — деревья совсем другие, иначе выгнута ветка, иначе сложен шатер кроны, иначе выведены узоры травы и мха. Еще в лесу был Голос. Он, бестелесный, незнакомый, первый раз заговорил с Ричардом, когда тот присел отдохнуть на удобном пригорке, между двух деревьев (сосен ли, елей, дубов?), привалившись спиной к валуну, вросшему в землю: здесь начали появляться камни. Не то чтобы Ричарду нужен был отдых: он не уставал, хотя шел уже давно — правда, день и ночь не сменяли друг друга (или сменяли, но этого было не угадать), и неизвестно было, сколько времени прошло; не чувствовал ни жажды, ни голода. Но что-то внутри шептало, что нет смысла спешить, что он успевает, придет вовремя, так что можно и остановиться на пару часов (минут? дней?). Итак, Ричард сел, опираясь спиной на теплый камень, вытянув ноги, сорвал травинку и принялся растирать ее в пальцах, и тогда-то Голос и обратился к нему. — Прячешься, Надорэа? — спросил он: в нем звучали насмешливые нотки, какие Ричард уже слышал когда-то у кого-то — или нет, не слышал. — Все бегаешь? А ведь твой король тебя ищет, волнуется! — Король? — переспросил Ричард раньше, чем сообразил: ну конечно, Альдо наверняка выслал отряд на их поиски — Ричард же уехал вместе с беглецами; или не уехал сам, а его увезли силой, пленного, связанного, заложником? Нет, Ричард точно решил тогда остаться, еще и выступил потом против солдат короны — получается, предал Альдо, изменил своему королю, оказался ему неверен. А тот беспокоится о своем вероломном вассале — то есть, наверное, переживает-то сильнее всего Робер, но и Альдо немного передалось. Как же Ричард посмотрит теперь ему в глаза? Что же скажет? — Король, король, — ворчливо отозвался Голос и затих. Потом он еще не раз заводил с Ричардом туманные беседы: как будто подслушав его мысли, говорил о королях, клятвах, верности, предательстве — но являлся только на привалах, только когда Ричард находил укромное местечко и садился отдохнуть; шагая же вперед, выискивая теряющуюся в траве тропинку, перешагивая через поваленные стволы, разводя руками ветви, Ричард был предоставлен сам себе и все размышлял, размышлял теперь о своих делах. Что же он скажет Альдо, когда они встретятся? «Мой государь, будьте милосердны, простите меня: сам не знаю, что на меня тогда нашло», — нет, глупо: Альдо не ценит этих витиеватостей, этих церемоний (о, он любит церемонии, но с Ричардом ведь они друзья, всегда общаются накоротке). Быть может, сказать: «Альдо, прости, друг, но ведь и ты был не прав», — Альдо действительно был не везде прав, и сейчас Ричард видел это яснее. А быть может, и не говорить ничего, Альдо поймет сам, хлопнет по плечу, рассмеется: «Выше нос, Надорэа! Не бери в голову! Мы еще повоюем!» Или: «Ну что же, здесь не получилось, так найдем другие пути. Пойдешь со мной, Дикон?» И Ричард ответит: нет, не пойду — то есть предаст его снова. — Итак, одного короля ты предал, — задумчиво начал Голос на очередном привале. — Перед другим ты клялся, третьего ты спас; причем клялся перед одним, а принес клятву другому — то есть, наоборот, перед вторым, а принес первому. Немудрено запутаться! А в обратную сторону? Посмотрим… Один король тебя спас, другой тебя спас, а третий — ну, в принципе, и третий, то есть второй, тоже спас. Слишком много королей у тебя, Надорэа! Целых три короля! — Четыре, четыре, четыре короля! — нараспев продекламировал новый голос — детский, звонкий, — и из-за дерева выскочила маленькая девочка. Подбежав к Ричарду, она остановилась, уперла руки в бока взрослым жестом, который у нее смотрелся забавно, отставила ногу, задрала голову и показала небесам язык: — У-у-у, четыре короля, говорю! Че-ты-ре! — Погоди! — окликнул ее Ричард. — Ты же из столицы, да? Дочка ювелира? — Да не ювелира! — девочка топнула ногой. — А ты, ты тут что сидишь! — она подергала его за рукав, потом помотала головой и засмеялась: — В гостиницу приехали четыре короля! Знаешь такой пасьянс? Папаша раскладывал, ну, показывал! Не знаешь? В гостиницу приехали четыре короля, с ними приехали четыре королевы, у дверей поставили четырех стражников, на двери навесили четыре замка́. А ночью все перемешалось! — И что же? — спросил Ричард, протянув было к ней руку: поймать, усадить рядом, хотя бы отряхнуть от сухих листьев — он ведь видел ее еще в городе, зимой, и она была такая же растрепанная и чумазая, одета в ту же легкую сорочку. — А ничего: один остался в столице, три уехали, а теперь один сидит тут в лесу! — девочка дернула его за прядку волос и, не успел Ричард опомниться, припустила прочь. Он кинулся следом, но она — снова, как тогда, в столице, — словно испарилась. Вернулась она через несколько привалов (раньше Ричард бы сказал: дней, но дни здесь не считались): Голос, как будто обидевшись, давно не появлялся, но мысли Ричарда текли по колее, проложенной их последним разговором. Поступить так с Альдо было, конечно, со стороны Ричарда и подло, и низко — но разве Ричард не совершал и подлости, и низости раньше? Взять вот хотя бы то покушение на Алву или его решение на суде: кроме дружбы или любви, что же еще тогда толкало Ричарда под руку? И мог ли он выбрать другой путь? Или все равно бы не получилось? Расчистив себе от травы, прелых листьев и мелких камешков маленький уголок, Ричард бездумно чертил палочкой на земле: в лесу, пока он шел, незаметно делалось все светлее, и теперь вокруг видно было лучше, чем поначалу. — Рисуешь? — раздалось прямо над ухом. — Это что, лошадь? Ну и непохоже совсем! Ричард поднял глаза: рядом с ним, склонив голову набок, стояла давешняя девочка — непонятно, как это она сумела так бесшумно к нему подобраться, — и с любопытством наблюдала за ним. Линии на земле и правда сложились в узор, немного напоминающий лошадиную морду — вытянутый нос, треугольнички ушей, две точки — глаз и ноздря. Ричард добавил шею, потом туловище и ноги, волнистыми линиями пририсовал гриву и хвост, подумал и начертил еще уздечку, траву и забор: лошадь стояла спокойно и косила на них большим круглым глазом. — Так лучше! — оценила девочка. — А пятнышки еще, пятнышки давай! Ричард послушно изобразил у лошади на крупе два неровных пятна — одно ближе к хвосту, другое на спине, там, где надевают седло. — Нет, белые! — девочка топнула ногой. — Нужно белые! У моей белые! — Ну знаешь, — Ричард развел руками, — белые на земле не получится: земля сама же темная. Если на бумаге — тогда, конечно… — Просто не умеешь! Дурацкая картинка! Вообще не лошадь никакая! Не успел Ричард ответить, как девочка прыгнула вперед и принялась затаптывать рисунок, поднимая тучу пыли, стараясь размазать, стереть, не оставить и следа от линий; потом, сжав кулаки, сморщила нос, развернулась и бросилась в лес. — Погоди, стой! — Ричард вскочил — но опять, сколько бы ни искал ее, ни звал, она не откликалась — исчезла, испарилась. На следующем же привале девочка появилась вновь: вышла, как ни в чем не бывало, из-за дерева, немного смущенно огляделась: как будто хотела извиниться или, может быть, проверяла, не заметил ли Ричард, что она ревела, — и, вытащив из-за спины, протянула ему ворох бумажных листов и пучок восковых карандашей. Листы, мятые по краям, все заскорузлые, пожелтевшие от времени, были сшиты наподобие альбома — и альбом этот, похоже, то ли когда-то промок, то ли долго лежал в сырости, так что на сгибе даже темнели разводы плесени: неизвестно, на какой свалке девочка его подобрала. — Ладно, — со вздохом сказал Ричард. — Давай, нарисую. И он нарисовал для девочки лошадку, с белыми пятнами, как положено; потом другую, запряженную в карету: на карете долго и тщательно вычерчивал завитушки — карета была украшена со вкусом, убрана драгоценностями, вся сияла и переливалась; потом еще одну лошадь, в стойле; потом одну с крыльями и другую — с золотистым рогом во лбу (золотистого цвета не было, но был желтый); потом почему-то трех медведей и двух волков. Потом девочка захотела дракона, а сама, пока Ричард корпел над его пастью, чешуей, гребнем, лапами, когтями, пламенем, пока штриховал темный провал входа в пещеру, выводил разбросанные вокруг кости, — сама выдрала из альбома лист и, усевшись рядом с Ричардом, прижавшись спиной к его боку, вытянув ноги, тоже принялась рисовать. — Вот, королева! — девочка сунула ему под нос рисунок, когда дракон был почти готов: оставался только ядовитый шип на хвосте. — Это я! Красиво? — Гм, очень, — вежливо ответил Ричард: на королеве было платье с юбкой необъятных размеров, кое-где полосатой, кое-где в ромбик, в горошек, в цветочек, а местами — где художнице надоело или было лень — закрашенной небрежно, неровной штриховкой; темные локоны, выбивавшиеся из-под короны, волной спускались королеве на плечи. — Только это ведь принцесса? — Королева! — упрямо повторила девочка и шлепнула листок ему на колени. — Нарисуй ей короля! Король сначала получался похожим на Альдо, так что Ричард закрасил ему волосы в черный — под стать его королеве, — потом, подумав, добавил внушительные усы и бородку клином, насупленные брови и вообще зверское выражение лица; дал ему в одну руку меч, в другую скипетр — опять выходило так, будто Альдо взялся за регалии Раканов, поэтому Ричард меч переделал в мушкет, скипетр — в штандарт; нахлобучил ему корону, набросил на плечи подбитый горностаем плащ и под конец зачем-то парой росчерков добавил шпоры. — Это не ты! — воскликнула девочка, возмущенно тыкая пальцем королю в лицо. — Ты не такой! — Ну конечно, разве я-то король? — рассмеялся Ричард. Девочка посмотрела на него, как на умалишенного, молча вырвала из рук рисунок и, отступив на шаг, растворилась в воздухе, даже не потрудившись спрятаться за деревья. Позже, когда она появилась снова, они больше не возвращались к этой теме, так что Ричард рисовал теперь только зверей и птиц, драконов и единорогов, замки, кареты и фонтаны. Местность тем временем становилась все более горной, природа вокруг — все более знакомой, и все сильнее крепло чувство, что цель близка и путешествие вот-вот закончится. Тропинка, карабкаясь вверх, петляла между валунов, пока наконец не вывела Ричарда на плоскую площадку между скал, откуда открывался чудесный вид на Надорский замок — ту самую, которую сторожили каменные морды вепрей; ту самую, на которой, по преданиям, совершали обряды древние Повелители Скал. Ричард бывал здесь не раз: раньше она выглядела иначе — по-другому лежали груды камней, в другую сторону повернуты, чуть смещены веприные головы; да и замок как будто стоял немного не на месте, как будто виделся теперь с другого ракурса — словно или он, или площадка переместились, тоже сдвинулись. Но замок был именно тот, и площадка — именно та, и все вокруг казалось родным, дышало спокойствием, безмятежностью детства. Ричард погладил вепря, провел пальцами по клыку, уселся рядом, опираясь на него затылком, и посмотрел на замок. Тот стоял неподвижно — тверд и незыблем, незыблем и тверд — странно, отчего бы ему и не стоять неподвижно? Словно в ответ на его мысли, землю тряхнуло, и вниз сорвалась пара камешков. Ричард еще долго сидел, прислушиваясь, настороженно глядя на замок, стараясь уловить неладное, учуять беду — но тот подземный толчок был, должно быть, единственным, случайной шуткой природы, и постепенно Ричард успокоился, позволил себе расслабить плечи, устроиться удобнее. Воздух был чист и прозрачен, неярко светило солнце (раннее ли, вечернее ли, было ли оно на небе вообще?), а замок стоял себе, как будто убеждая: не волнуйся, все хорошо, ничего не случится. — Не волнуйся, Надорэа, — сказал Голос. — Тебе зачлось. Все будет хорошо. Ничего не случится. «Что случится? Что должно было случиться?» — хотел спросить Ричард, но тут за спиной под чужими шагами зашуршали мелкие камни, и знакомый насмешливый голос — настоящий, человеческий, мирской голос — произнес: — Любуетесь пейзажем, юноша? Я, значит, две недели кряду гоняюсь за вами по бурелому, а вы решили заглянуть в родное гнездышко? Ричард вздрогнул, едва не подпрыгнул на месте и обернулся: перед ним стоял герцог Алва — не такой, каким Ричард видел его в последний раз, или каким он был на суде, в цепях, или уже после суда, а такой, каким он запомнился в Фабианов день, после Октавианской ночи, в Варасте, а сильнее всего — на королевском приеме по возвращении из Варасты. От него веяло величием, неуловимой силой, и с губ Ричарда сами собой сорвались те слова, которые он готовил для встречи с Альдо: — Эр… — нет, уже не эр, он ведь говорил: «господа бывшие оруженосцы», и еще раньше, с Робером передавал, что освободил Ричарда от службы; да и не считалась же теперь служба, конечно. — Монсеньор, простите меня: сам не знаю, что на меня нашло. — Зато я знаю, — Алва хмыкнул и подошел ближе. — С тобой все было понятно еще в Фабианов день. Человек, конечно, сам творец своих неприятностей, но некоторые вещи невозможно изменить, и они происходят без нашего желания — хотя иногда и удается переломить судьбу, хотя кто-то и сумеет сделать это раньше или позже. Но где же ваше пристрастие к красивым жестам, юноша? Где ваши дидериховские фразы? Неужели не броситесь на колени, не станете мне целовать руки? Ричард поднялся: на колени, конечно, он не упал, а вместо этого выпрямился, поднял голову и твердо произнес: — Герцог Алва, если это необходимо, я приму наказание! — А как же: «Герцог Алва, у нас с вами дуэль», — напомнил ему тот. — Уже не нужно? Или позже, не здесь? Вижу, две недели в лесу немного научили вас сдержанности. Или ты раньше умел, а потом разучился? — он чуть прищурился и без перехода вдруг спросил: — Ты знаешь, что в тебе сидела крыса? Вот здесь, в груди, возле сердца? — он кончиками пальцев дотронулся Ричарду до груди справа — вовсе не возле сердца, а с другой стороны: там, где всегда раньше давило, скребло и тянуло. — Крыса? — О да, огромная и довольно мерзкая, но как будто не очень настоящая… Но не суть. О чем мы там говорили? Ах да, о наказании: знаете, так сложилось, что вместо наказания вас ожидает награда, и не одна — вы умудрились ненароком совершить подвиг, и его величество очень настаивал… Не люблю этих громких слов об искуплении грехов, так что давайте будем считать, что я вас простил. Ну что же, вы спокойны? Наконец нагулялись? Готовы возвращаться? «Куда? — хотел спросить Ричард. — Возвращаться — куда?» — но его перебили: — Мой король! Не отдам! Мой, мой, мой! Ричардова маленькая приятельница то ли наблюдала уже какое-то время за их разговором, то ли, по обыкновению, соткалась прямо из воздуха и теперь возмущалась, услышав, что у нее собираются отобрать друга. — Моя госпожа, — Алва наклонился к ней с таким серьезным видом, как будто говорил не с ребенком, а с настоящей королевой. — Видите ли, Повелитель Скал — как и вообще все Повелители — будет нужен мне на Изломе, и я не могу вам его отдать. Он так и сказал: «нужен мне», не «нам», как будто сам был вовсе не одним из Повелителей; наверное, Ричард в глубине души уже знал, почему так. — Все равно мой! — девочка приникла к Ричарду, прижалась, вцепилась в него, обнимая; он тоже приобнял ее за плечи и успокаивающе погладил. — Обещаю, что найду для вас нового короля, — сказал Алва. — Разыщу самого подходящего: это будет самый лучший король, какого только можно найти — такой, каких раньше еще не бывало. — Ну… хорошо. Но ты все равно еще придешь и мне порисуешь! — велела она Ричарду и, шлепнув его по ноге, обратилась к Алве: — Ладно, забирай! Ой, смотри, Император, там тебе все машут! Ричард посмотрел туда, куда она ткнула пальцем: на дальнем утесе стояло человек десять — все как будто скрыты туманом, как будто немного бестелесные, очертания словно слегка размыты. Ему показалось, что он видит среди других и Арамону, и отца Германа, и Паоло, и Удо Борна — но это было, наверное, просто игрой воображения. Ричард все же помахал им и, повернувшись к Алве, протянул ему руку: — Герцог Алва, я готов. Тот подал руку в ответ, сжал его ладонь, и мир перевернулся. *** На грудь давило, словно на ней лежал груз весом под сотню пессан; в бедро ввинчивался раскаленный штырь, руку как будто тянули клещами. Дышать было трудно — насколько легко дышалось в лесу, настолько тяжело это давалось теперь: Ричард попробовал сделать вдох, глубокий не получился; он все же судорожно вдохнул, раз, другой, и еще — но воздуха не хватало, и голова кружилась, и вокруг опять сгустилась темнота. Его вздернули вверх, подтянули под мышки, приподняли, подпихнули под спину подушку, уложили полусидя, сунули под нос плошку, исходящую ароматным травяным дымом. — Дыши, Ричард, дыши! Ну же, давай! Я не для того вытаскивал тебя из Рассвета, чтобы ты задохнулся в первую же минуту! Ну… раз… два… вдох — и выдох, еще вдох… молодец. Да, молодец. Хорошо. Теперь, когда воздух понемногу, словно толчками, проникал в грудь, темнота перед глазами слегка рассеялась, и Ричард сумел оглядеться: он лежал на кровати в незнакомой комнате, по дощатому потолку плясали тени, а за окном, освещая заснеженный сад, потихоньку разгорался тусклый зимний рассвет. Рядом на кресле сидел Алва и держал в руках ту самую плошку с горячей водой и серебряный кувшин. — Очнулись? — спросил он ровным тоном, как будто и не уговаривал только что Ричарда дышать, и не хвалил: «Молодец… хорошо…» — Что же, главное мы обсудили — если вы, конечно, запомнили… запомнили ведь? — Эр… Ро… кэ… я… — выдавил Ричард: говорить оказалось еще сложнее, и каждый слог он выталкивал из себя, как каменное ядро. — Ш-ш-ш, — перебил Алва, — тебе вредно пока говорить. У тебя ранено легкое, вот здесь, — он положил Ричарду руку на грудь, тем же жестом, каким во сне указывал, где именно сидела крыса. — Так вот, самое главное: сегодня двенадцатое Зимних Ветров, мы в Ноймаре, их величества тоже здесь, его величество очень вам благодарен и собирается неплохо наградить — и да, вы снова, точнее все еще, мой оруженосец. — Слу… ша… ю… эра, — стоило бы: «монсеньора», но Ричард сейчас не сумел бы выговорить длинного слова. — При… ка… зы… Алва рассмеялся: — Поправляйтесь, приходите в себя, выполняйте предписания лекарей, не расстраивайте здешних дам… И извольте не умирать и дождаться, пока я вернусь! — он знакомым жестом потрепал Ричарда по голове. — Я сегодня должен уехать: конечно, без вас, детали вам расскажут уже без меня, как расскажут и все остальные новости. Но к лету, думаю, вы уже встанете на ноги, и мы с вами съездим вместе на какую-нибудь еще войну — например, ждет своего часа Бордонская кампания. *** Арно думал, что Ричард умирает: он старался не показывать виду, говорить бодро, не обращать внимания на то, насколько Ричард болен — болтал с ним, пересказывал забавные случаи, новости и сплетни, читал ему вслух — все как будто невзначай, как будто они вместе фехтовали, или скакали бок о бок верхом, или Ричард сидел рядом, а не лежал перед ним, распластанный на постели. Но в голосе Арно то прорывалось сочувствие или страх, то слышалась странная сдержанность — как будто он не знал, что сказать или как сказать, как будто утаивал что-то от Ричарда, чтобы лишний раз его не расстраивать. Ричард и сам в их первую встречу думал, что чувствует себя уже лучше, и говорить ему легче, и выглядит он уже не так плохо — но по глазам Арно понял, что тот напуган и не ожидал увидеть Ричарда — таким. Позже, когда Арно рассказал ему о несостоявшейся дуэли с Приддом — как они столкнулись в библиотеке, как Арно наговорил ему грубостей, как они друг друга вызвали, как герцог Ноймаринен запретил дуэль, да еще и решил, что они поссорились из-за Гизеллы — «а ведь она мне просто друг, Дик, представь!» — Ричард в ответ вспомнил свою собственную, совершившуюся дуэль (шрама, оставленного шпагой Придда, наверное, теперь уже и не найти — его перекроет новый широкий шрам, когда рана на руке наконец заживет) и заодно обмолвился, что, когда он лежал в горячке после дуэли, его как будто навестил Паоло, а потом Ричард видел его снова в том недавнем длинном сне. — Значит, Паоло все-таки умер, — задумчиво сказал Арно: Ричард не сразу сообразил, почему он так решил. — Получается, смотри, сколько из нашего выпуска: Паоло, потом Эстебан, теперь вот… — он осекся, но Ричард знал, что он хотел сказать: «Теперь вот и ты скоро умрешь». Потом Ричарду вроде бы стало немного лучше — да и вообще, он ведь должен был выполнить приказ Алвы: не умереть, пока тот не вернется (значило ли это, что, когда тот вернется, Ричард все-таки умрет?), — так что Арно успокоился, а потом, пообещав напоследок с загадочным видом, что Ричарда скоро снова будет кому развлекать, отбыл вместе со своим эром, генералом Давенпортом, в Торку. Ричард решил тогда, что он имеет в виду Гизеллу, о которой прожужжал ему все уши: Дик, представляешь, она рассказывала, что у них в Ноймаре девочек, дворянских дочек, даже герцогинь, учат заботиться о раненых, так что она к тебе, наверное, еще зайдет! Гизелла правда зашла, но всего один раз: сопровождала Катарину, которая вдруг посетила его — на следующий день после того, как из замка разъехались военные. У Ричарда, правда, тогда уже начиналась лихорадка — нет, началась раньше, а в тот день уже усилилась, уже терзала его, — и он не сумел поприветствовать ее как следует, не смог даже произнести ни слова, а только, вяло поворачивая голову, следил глазами: вот она входит, вот садится у изголовья, вот протягивает руку, кладет прохладную — благословенно прохладную — ладонь ему на лоб; вот за ней следом заходит Гизелла, несет в руках охапку цветов — откуда цветы зимой? из оранжереи? — ставит их в вазу на окне, расправляет, оглаживает листья; вот Катарина пальцами касается его запястья, проходится по шраму от пули — та рана зажила на удивление быстро, быстрее других, — и тихо произносит что-то, чего Ричард уже не может уловить. Ему не рассказывали тревожных новостей, но он все равно знал, что Алва с войсками отправился отбивать столицу — то есть выступил против Альдо; значит, Альдо скоро лишится трона. Ричард старался повторять для себя то, о чем думал тогда, в лесу: Альдо ему друг, но не его король (теперь, после леса, Ричард знал — знал не разумом, но сердцем — что тот не король и по человеческим меркам, по завещанию, и по духовным, по крови); утешал себя, что Алва не таков, чтобы, свергнув, сразу казнить Альдо: может быть, они договорятся, придут к согласию, Альдо позволят уехать, он покинет Талиг — вообще Золотые Земли, отправится в экспедицию… Но все оказалось тщетно: вскоре пришли новости, которых от Ричарда скрыть не сумели — столица взята, Альдо погиб, а значит, Ричард все-таки предал своего короля. В тот день приступ лихорадки начался внезапно, не дожидаясь вечера, и Ричард снова погрузился во мрак — только теперь здесь не было уже ни коридора, ни леса, ни Голоса, ни девочки, а были только жар, и холод, и боль.