Альбом

Второй альбом Айрис все-таки купила — на самом деле, купила еще два: один себе, потому что в старом место совсем закончилось, и другой, точно такой же, совсем простой, — для Дикона: так она как будто убеждала себя, что альбом обязательно ему понадобится. Купила и новые карандаши, округлые и немного шероховатые — такие приятно брать в руку; и особый уголь — не мараться же угольком из камина; и еще пюпитр, деревянную подставку для бумаги, на которой можно было рисовать даже в кровати, и удобно было бы опереть локоть. Пюпитр этот углядела Гизелла: они были в лавке втроем — Айрис, Гизелла и Селина; Гизелла все перебирала, лениво рассматривала изящно украшенные альбомы — с лентами, с позолотой, с тиснением, даже в кружевах, — и вдруг, встрепенувшись, дернула Айрис за рукав: — Смотрите! Мне кажется, вам подойдет. Вы же ищете подарок для Ричарда? — она называла Дикона по имени, как будто они были давно знакомы, хотя виделись-то всего раз или два, и Дикон почти не разговаривал с ней: сама ведь и рассказывала Айрис, как сопровождала ее величество, когда та навещала больного, и «вы бы видели, как он на нее смотрел: он безнадежно, безнадежно влюблен!». Так Айрис купила и подставку, привезла в Ноймар сама, не доверяя посыльным торговца и слугам, и спрятала до поры, чтобы вручить на день рождения: до того оставалось еще больше месяца, и можно было надеяться — и Айрис старательно надеялась, а с появлением мэтра надежда получила веские основания, — можно было надеяться, что за это время Дикону станет лучше. Эту поездку ее величество и герцогиня Георгия потом еще долго припоминали Айрис при каждом удобном случае: к его величеству съехался Совет — новый тессорий, новый супрем, все из штатских, ждали и нового кансилльера, — так что он не скучал, а вот двор ее величества пока оставался совсем крохотным — Айрис, Селина и Луиза, даже меньше, чем прежде. Герцогиня Георгия и Гизелла, правда, тоже составляли им компанию, но другие фрейлины и дамы, покинув ее величество еще осенью, не спешили возвращаться. Кто-то разбежался по имениям, подальше от невзгод, кто-то ожидал в столице — как графиня Рокслей: Айрис писала ей, еще когда у них случилась беда с за́мком, успокаивала, что все спаслись, что малышка Розмэри в Надоре — та ответила, поблагодарила, просила присмотреть за ребенком, но сама, по ее словам, была так занята, что никак не могла бы уехать из столицы. Сегодня читали жития святых — причем ее величество выбрала эсператистскую книгу (его величество одним из первых указов утвердил примирение церквей, раз уж эсператистский кардинал так радел за него и герцога Алву, что даже как будто помог бежать), то ли в пику золовке — ведь у герцогини Георгии и его величества сестра служила настоятельницей в олларианском монастыре, — то ли чтобы порадовать монаха, брата Пьетро, который теперь окормлял и ее, и саму Айрис, и Дикона — всех, кто с рождения тайно исповедовал эсператизм. Книга была не на старогальтарском, но на таком древнем изводе талиг, что понять получалось едва ли половину — особенно если, как Айрис, не следить за чтением и все время отвлекаться. Читали по кругу, сейчас книга была у Селины, а очередь Айрис пока не подошла — и она надеялась, что так и не дойдет, что ее позовут отсюда раньше, чем та закончит. «Вложи же персты свое в язвы оны, и исцелиша же ся е», — мелодичным голосом читала Селина. Айрис отвернулась, прикусила губу, прижала руку ко лбу и постаралась подавить всхлип. Нашли о чем читать! Нужно было вообще не приходить сегодня — посидела бы у себя, отговорилась бы мигренью, или усталостью, или недомоганием — охотно поверили бы. Айрис и так не находила себе места от тревоги, не могла даже занять руки, жалела даже, что не озаботилась раздобыть четки — может, попросить у монаха? Но ее величество так настаивала, чтобы она обязательно посетила их камерный вечер — много уже пропустила, все недосуг, все занята — а сегодня ведь свободна. И действительно: сегодня мэтр решительно выдворил ее из комнаты Дикона — почти что вытолкал за дверь, и она бы обиделась, накричала бы на него, если бы он не пообещал, что позовет ее назад, когда закончит. Сегодня, говорил он, по его прогнозам, рана на ноге наконец должна очиститься, из нее должно выйти все лишнее, и будет понятно, насколько пострадала кость, и, дай Четверо (он так и говорил: по воле Четверых, во имя Четверых), после дело пойдет на лад. Что он там делает с Диконом? Чувствует ли Дикон? Больно ли ему? Страшно ли, как ей? — о, нет, конечно, ему-то не страшно, он храбрый, но и сама Айрис ведь всегда считала себя смелой, а оказалась такой трусихой. Или мэтр его усыпил? А может, ему лучше было бы пока остаться в беспамятстве? Нет, конечно же нет: хорошо, что он пришел в себя, ведь это значит… — Вы же не собираетесь в столицу, дорогая? Не в вашем ведь положении? — резко спросила Георгия. Айрис вздрогнула: погрузившись в свои мысли, она и не заметила, как житие закончилось, новое начинать не стали и теперь беседуют — опять собрались спорить, опять на старую тему: ее величество и герцогиня, кажется, не очень-то ладили. — Если его величеству будет угодно, конечно, мой долг как супруги и королевы — его сопровождать, — ее величество потупилась, небрежным движением разгладила складки юбки. — Но там еще ничего не готово: герцог Алва сообщит, когда придет время возвращаться, а пока мы ждем. — Да что вы! — Георгия всплеснула руками. — Ехать по зимним дорогам! Хорошо, допустим, не по зимним: весной, в середине весны — но тогда тем более опасно! Трястись в карете, ночевать неизвестно где, потом эти приемы, торжества — столько волнений! И малышу, и старшим будет лучше здесь, на севере: в городе вечно эта скученность, теснота, духота, особенно летом — даже во дворце, да даже и в Тарнике! Нет, прошу вас: останьтесь с нами до осени, пусть Фердинанд едет один! Гизелла, поймав взгляд Айрис, закатила глаза, и, будь Айрис сегодня повеселее, она бы украдкой фыркнула. Селина сидела с безмятежным видом, чинно сложив руки на коленях, и, слушая ее величество, согласно кивала. — Я знала одну даму, которая на последнем сроке даже каталась верхом, — ее величество улыбнулась. — Родился чудесный ребенок, здоровый, крепкий: обещает вырасти полководцем. И работают же крестьянки в поле до последнего дня. В самом деле, я ведь не больна! — Неужели вы так скучаете без ваших дам, моя дорогая? — О, немного, — королева перевела глаза на Айрис. — Иногда грустно быть одной. Герцогиня Окделл вот, например, постоянно то у брата, то в разъездах. И ведь ездила-то Айрис только потому, что ей велел мэтр! Не просто же развеяться, погулять по лавкам, накупить подарков! Едва появившись в замке (а это он прибыл в том роскошном экипаже, запряженном одними морисками, и еще двух коней вели в поводу), мэтр начал распоряжаться слугами: приказал немедленно провести его к больному и скрылся так стремительно, что ни Айрис, ни Гизелла, ни герцогиня Георгия не успели выйти во двор и поприветствовать его как полагается. Айрис, опомнившись, бросилась за ним и, добравшись до флигеля, еще с улицы услышала, как мэтр распекает приставленных к Дикону слуг. — В этом доме кто-нибудь умеет считать? Вы можете сказать определенно: одна неделя, две, три?! — он строго посмотрел на Айрис, растрепанную, запыхавшуюся, раскрасневшуюся от бега, и продолжал, глядя на нее в упор: — В любой болезни и любом лечении есть три части: телесная, душевная и непостижимая. Если я спрашиваю, не шестнадцать ли дней минуло, не дважды ли по шестнадцать, значит, это важно! — Дикон болеет уже точно больше недели, я здесь как раз неделю, а ему стало хуже раньше — знаете, наверное, получается, две, — быстро ответила Айрис. — А первый раз Дикон пролежал без памяти как раз шестнадцать дней — вроде бы: я здесь тогда еще не была. Может быть, вам лучше поговорить с местным лекарем? Мэтр сделал неопределенный жест рукой — мол, зовите, не помешает, — хмыкнул и прошел в комнату Дикона, закрыв перед носом у Айрис дверь. Какое-то время оттуда доносились только приглушенные шорохи, бормотание и шелест (и, может быть, еще Дикон тихонько стонал), потом раздался стук и звон, дверь снова отворилась, и мэтр, держа двумя пальцами откупоренную склянку с лекарством, протянул ее Айрис и сурово сказал: — Вот это, — он отряхнул руку, — никуда не годится. Мне нужен кто-то разумный, чтобы съездить к аптекарю и купить по списку все необходимое. Не слуга. Не этот ваш управляющий. Я надеюсь, уж вы-то способны сосчитать до ста и не перепутаете унции и пессаны? — А Дикон… как он? Он же поправится? — Я здесь именно для этого, — снисходительно ответил мэтр и добавил мягче: — Я же вам говорил: телесное, душевное и непостижимое. Я позабочусь о телесном, вы — о душевном, а герцог — о непостижимом. Так и получилось, что следующим же утром Айрис отправилась в соседний городок к аптекарю, прихватив с собой Селину — для компании, Гизеллу — как проводника, и Луизу, конечно, потому что не могут же юные девицы разъезжать по городу в одиночку. Тогда-то они заглянули и в лавку художника; тогда-то Айрис и купила для Дикона новый подарок. Еще через день у Дикона спал жар, еще через один он наконец пришел в себя, а еще через четыре мэтр вот решил, что пришло время всерьез заняться его раной. — …герцогиня Окделл, — сказала Георгия. Айрис чуть не подпрыгнула, сделала вдох поглубже, чтобы объясниться, и только тогда поняла, что это не обращаются к ней, а продолжают ее обсуждать: «при вас ведь останется герцогиня Окделл» — точнее, ее величество и герцогиня Георгия перешли ко второй их излюбленной теме, о которой тоже постоянно спорили: нужен ли маленькой принцессе Октавии свой собственный двор. Айрис знала их аргументы наперечет: Октавия еще совсем дитя — нет, ей нужно привыкать к придворной жизни, к обществу фрейлин — она вполне может проводить время с моими дамами — малышке скучно без сверстниц — но вы все равно ведь предлагаете, дорогая сестрица, каких-то великовозрастных девиц… — Конечно, герцогиня останется при мне, о другом не может быть и речи! — отрезала королева: судя по всему, она в конце концов сдалась перед напором Георгии, и теперь они выясняли, кто из фрейлин будет служить при ней, а кто перейдет Октавии. — Кстати, ведь у герцога есть еще младшие сестры? Кажется, две? — спросила Георгия. — Помните, Рокэ еще хлопотал о них перед Фердинандом? — Да, и мне потом тоже писал — напоминал, чтобы я не забыла, очень в его духе… нужно будет отправить письма вдовствующей герцогине и опекуну. — Я вам одолжу своего секретаря, дорогая, не возиться же самой! Моя милая, — Георгия повернулась к Айрис, — подскажите, а кто же ваш опекун? Но Айрис не успела ни ответить, ни как следует осознать, о чем же идет речь — неужели Дейдри и Эдит тоже призывают ко двору? — и пусть только матушка попробует воспротивиться… — не успела, потому что как раз в этот момент скрипнула дверь, и лакей доложил, что мэтр закончил и приглашает юную герцогиню Окделл к себе. Айрис вскочила и, перебив Луизино «это граф Ларак, Эйвон Ларак, сударыня», наскоро пробормотав извинения и изобразив смазанный реверанс, кинулась прочь из комнаты. — Герцогиня Окделл очень привязана к брату, — заметила Георгия спокойно, но с едва заметной ноткой осуждения в голосе. — Ее можно понять, — вздохнула королева. — Знаете, только потеряв родного человека, понимаешь, как он тебе был дорог… Дальше Айрис уже не расслышала. Ну надо же, «Рокэ хлопотал», «Рокэ писал мне»! Айрис до сих пор становилось горько при мысли о герцоге Алве: в самом деле, он писал кому угодно — писал королю, королеве, герцогине Георгии, герцогу Рудольфу, писал и Дикону, но только не ей. Она и почерк-то его увидела первый раз четыре дня назад. Тогда, четыре дня назад, едва Дикон очнулся (это случилось не ранним утром, как вечно обещают в романах, а в середине дня, так что Айрис уже давно сидела с ним рядом), мэтр дал им вволю наобниматься — насколько Дикон был способен обняться, конечно, — а потом, постучав пальцами по столику, на котором лежал сложенный вчетверо листок, велел: — Это нужно прочитать немедленно. Герцог приказал передать записку сразу по приезде, но не рассчитал, что молодой человек без него снова впадет в беспамятство. Читайте, а я пока оставлю вас, молодые люди. Айрис протянула руку за письмом: оно было без футляра, но с печатью — герб герцога Алвы, летящий ворон, заключенный в абрис щита; подписано незамысловато: «Герцогу Р. Окделлу» — и больше ничего. — Прочитаешь сам или я тебе вслух? — предложила Айрис. — Ты… давай лучше ты. — Ладно… Тут даже без обращения, итак… «Первым делом напоминаю вам, юноша, о нашем уговоре: вы обещали мне не умирать, так что извольте выполнить обещание и остаться в живых». Ты что, правда ему такое обещал? — Айрис сжала Дикону пальцы. — Ну да… Кажется, — он нахмурился. — Не очень хорошо помню, но, кажется, да. — «Направляю к вам мэтра… — слушай, тут, наверное, его имя, но я не могу разобрать: буквы какие-то странные. Морисский, что ли? Так вот… — Направляю к вам мэтра и ожидаю, что он поставит вас на ноги быстрее, чем любой другой. Помнится, я, в свою очередь, обещал, что возьму вас с собой в Бордонскую кампанию — но мэтр считает, что вам к тому времени будет еще рано садиться в седло, поэтому сделаем иначе. Когда вы полностью поправитесь — когда мэтр будет полностью уверен, что вы поправились, — вам, теньент Окделл…», — о, смотри, тебя произвели в теньенты! — Придда в полковники, — буркнул Дикон. — Ну да… но ты его еще перегонишь! Подумаешь, полковник: ты, может, года через три уже будешь генералом! Так вот: «…вам, теньент Окделл, будет предписано явиться в мое распоряжение». Явиться в мое распоряжение, — повторила Айрис. — Он всегда так пишет? — Не знаю, — Дикон пожал плечами, поморщился, прикрыл глаза. — Он мне раньше не писал. — Надо же! Я думала, уж должен был, наверное! «О том, где я буду в этот момент, вы узнаете из армейских сводок и донесений, которые присылают в Ноймар». Нет, представляешь, он даже не вызовет тебя отдельным приказом! Разве так делают? Ладно, дальше: «Также направляю вам ваших коней — Сону и еще одного, с которым мы, к сожалению, не представлены». — Это, наверное, Карас! — обрадовался Дикон. — Отлично! Я же, — он наморщил лоб, — потерял его… думал, что потерял — тогда, в столице… мы ведь без него сюда приехали… я даже не знал, что с ним. Может, Робер его подобрал. — Ага… Кстати, Робера же помиловали: ее величество говорила. Знаешь, занятно: мы ведь с ним еще давно мечтали, как выручим герцога Алву, как спасем вместе столицу… Эта наша помолвка, планы эти призвать графа Савиньяка… А получилось, что все сделал ты, а он — ничего, — задумчиво сказала Айрис. — А еще… Дикон, что? Что с тобой? — он вдруг уронил руку и вяло провел пальцами по одеялу, как будто хотел сжать их в кулак или ухватить что-то невидимое. — Тебе нехорошо? Позвать мэтра? — Нет, нет, все в порядке… — Дикон отвернул голову и уставился на стену возле окна. — Получается, он предал Альдо еще раньше, чем я… А я и не знал. Даже не думал, не мог даже представить… — Хочешь, после дочитаем, а ты сейчас отдохнешь? — быстро спросила Айрис. — Или смотри, тут совсем немного еще, пара фраз. Вот, слушай… «И наконец, к нашим с вами тайным делам: я нашел для нашей общей маленькой знакомой нового короля. Как вы уже, наверное, знаете, ваш приятель погиб, защищая себя, свой дворец, корону и престол. Не буду пересказывать вам подробности — новости передадут и без меня, — скажу лишь, что он не подошел. Но при штурме столицы было убито также несколько военных, в том числе некто Карваль, наверняка вам известный. История немного сложнее, чем выглядит на первый взгляд, — опять же, не буду вдаваться в детали, все потом, — но ему в любом случае грозил бы трибунал, а так он показался мне подходящим, и наша знакомая согласилась его принять». Странно, я думала, что этот Карваль был всегда верен Роберу, а тут, смотри-ка, трибунал, почему? И вообще, если честно, здесь совсем непонятно: что за знакомая, что за король, это же не его величество? Но раз это ваши тайные дела… — Нет, я понимаю, — глухо сказал он. — Надо же. Карваль. Айри, слушай, — он на ощупь нашарил ее руку, переплел их пальцы. — Слушай, я должен тебе сказать: все… не совсем правда. Я не собирался… освобождать Алву, это все получилось само собой. Думал… что верен Альдо. Что… он мой истинный король. Что должен… остаться на троне. Что защищаем… Талигойю. Раньше Айрис бы, наверное, рассердилась, даже раскричалась бы (как тогда в столице: подонок, подлец, негодяй), обвинила бы его: да что тебе этот Альдо, да неужели ты не видел, каков он; а то еще залепила бы пощечину, вцепилась бы в волосы, хорошенько бы оттаскала. Но волосы теперь были совсем короткие, их стригли почти наголо, чтобы не спутывались; и Дикон уже морщился от боли, уже шумно дышал, уже все дольше молчал, делал паузы все длиннее; и сам лежал такой бледный, и так ослаб, и так исхудал — и горячка, так измотавшая его, опять, кажется, возвращалась, — что Айрис только тихо спросила: — Но сейчас ведь ты передумал? Уже не нужна эта твоя Талигойя? — Теперь нет, — Дикон вздохнул. — Теперь по-другому. Теперь… не думаю. — Вот и хорошо, — Айрис обняла его и сидела с ним так, пока его дыхание не стало снова ровным. И вот сегодня, четыре дня спустя, Дикон, уже повеселевший, уже куда более спокойный, сидя в постели, листал ее альбом, уложив его себе на колени и переворачивая страницы левой рукой. Айрис, кстати, прежде чем принести ему этот альбом, вырвала оттуда все рисунки, где был изображен он сам, и тот, где она дорисовала в конце концов склеп в Надорском замке, — и, скатав в трубочку, сунула в футляр вместе с письмом и отослала домой — правда, не матушке, с матушки бы сталось бросить письмо в огонь, не открывая, — а дядюшке. — Слушай, а кто вот это? — Дикон потряс страницу за уголок. — Лицо вроде бы знакомое, что-то неуловимое как будто… не могу вспомнить. Айрис, мгновенно перебрав всех обитателей замка, кого Дикон мог не знать или не запомнить, приготовилась уже объяснять — это Маркус, сын герцога, он бывает редко, наездами; это герцогиня Георгия, она не заходила к тебе, наверное, или заходила, пока ты спал; это принцесса Октавия, детей точно к тебе не пускали, даже когда ты неплохо себя чувствовал — ее величество как-то обмолвилась; это… — но ошиблась. — А, это же Сэль! — воскликнула она, увидев рисунок: головка Селины вполоборота, белокурый локон, выбившись из прически, спадает на плечо. — Селина, моя подруга. Слушай, ты же точно ее видел, еще в том году, в Олларии! — Нет, другое… Ладно, неважно, — Дикон мотнул головой. — А вот это чья лошадь? Позже Айрис спросила у мэтра — втайне от Дикона, чтобы его зря не тревожить: что же с рукой, и не будет ли неловко уже через месяц подарить карандаши, и как нога, и когда он поднимется с постели, и когда ему разрешат сесть в седло, и можно ли будет ехать весной в столицу, а летом в полк, и что там грудь, и… — В столицу! В седле! — проворчал мэтр. — Будет хорошо, если, когда сойдет снег, молодой человек сумеет сам добраться, — он взглянул за окно, — ну хотя бы вот до этой беседки. А карандаши… это можно попробовать, положим, через неделю, отчего же нет. *** И вот в середине весны, как раз когда сошел снег, они сидели в той самой беседке, и теперь уже Айрис следила, как из-под руки Дикона ложатся на бумагу твердые, четкие линии. Замок почти опустел: их величества, вопреки уговорам, все-таки отбыли в столицу — хотели приурочить торжества по поводу возвращения не то к Фабианову дню, не то к дню рождения королевы. Дикону ехать пока запретили даже в карете — не столько из-за дороги, сколько потому, что столичный воздух был бы ему вреден, как опасно было бы и лишнее волнение; так что он получил свой орден из рук короля здесь, в Ноймаре, на камерном и не очень парадном Совете, обставленном настолько просто, что ему даже не пришлось вставать на одно колено (и кто бы ему, в самом деле, разрешил?). Герцогиня Георгия тоже думала уезжать — перебраться в Старую Придду, поближе к столице, перевезти с собой королевских детей и устроить-таки для принцессы Октавии там собственный двор. Матушка, правда, наотрез отказалась отпускать туда девочек, но Айрис надеялась, что дядюшка сумеет ее убедить: все-таки ведь ее величество просила об этом сама. Кстати, матушка писала и Дикону — точнее, написала только одно письмо, и только ему, для Айрис не прислала ни строчки; но в том письме больше не было ни проклятий, ни жестоких слов: она, должно быть, смирилась. — А кто это? — с любопытством спросила Айрис, глядя, как появляется на рисунке новая фигура: Дикон изобразил отчего-то сначала дракона, потом, перелистнув страницу, набросал очертания лошади и вот теперь пририсовывал рядом девочку в богато украшенном платье — совсем маленькую, младше Октавии, но старше Анжелики. — Лицо как будто на чье-то похоже. Это же не Октавия? Та же светленькая? — А, нет, нет, это… — Дикон помедлил, — это одна хорошая знакомая. Жалко, так и не узнал, как ее зовут.