Чёрные пятна

      Чимин не знал, как он мог оправдать себя в чужих или своих глазах. Глаза Намджуна не были чужими, они были родными, они были искрящимися, они не должны были быть кровавыми или выдавленными, или... или это были не глаза, а два сжавшихся в клубок белых кролика? Глаза не разбежались. Глаза просто выпали из орбит. Намджун продолжал молча смотреть ему вслед пустыми глазницами, Чимин видел. Чимин оглянулся и увидел Намджуна без глаз. Через пару минут он остановился, и тогда его стошнило. Намджун без глаз. Его пальцы сначала нежно накрыли закрытые веки, а потом они занырнули под них, углубились, глаза начали сопротивляться, слёзы смешались с кровью, сердце колотилось, как метроном, который отсчитывал последние секунды рассудка, но Намджун не мог выдавить себе глаза. Человек физически на это… способен? Да, да, способен, но только психически неуравновешенный. А Намджун самый уравновешенный и самый сбалансированный. Его глаза должны были быть на месте. Не пустые глазницы, а две сонных лощины. И расставание с этими глазами буквально убивало Чимина и резало его голову циркулярной пилой пополам. Кровь разбрызгивалась во все стороны, его тело дёргалось в предсмертных судорогах, рот рвался от истошных криков, а глаза всё удалялись и удалялись.       Пятна на спине начинали жечь, и Чимин знал, что это означало – они пульсировали, потому что были голодны: им нужно было больше чистой кожи, они хотели занять её. Пятна чувствовали сердечную боль Чимина, они расстались, потому что любили друг друга. Пила. Чимин нервно почесал свои глаза через закрытые веки и представил, как они от боли закатываются вовнутрь черепа. Острые лезвия, которые разрезали его череп, как полый ствол дерева. Но как Чимин мог поступить иначе? Отдать ему свои глаза. Это как в тот момент, когда Чимин оказался заперт в ванной Намджуна и понял, что у него не было выбора.       Его просто не было.       Дом был серийным убийцей, и Чимин ощущал себя жертвой со стокгольмским синдромом, потому что раз за разом приносил в него своё тело. В этот раз он вернулся в лоно дома только спустя два дня. Если бы он вернулся туда сразу, то дом прикончил бы его: дом завязал бы петлю, закинул бы её на люстру, запихнул бы в неё тело Чимина и забрал бы его душу в свой желудок. Он быстро проглотил бы её и даже не избавился бы от постоянного чувства голода. Душа Чимина весила всего лишь пару граммов. Эти два дня он провёл в гостях у своей подруги-проститутки. Он только выходил на прогулку, когда к ней стучались в двери клиенты, а потом стал уходить заранее, потому что кто-то предложил ему присоединиться к ним. Когда она хотела вмазаться, она предлагала и Чимину, но получала отказ. Когда его подруга ставилась, она ненадолго отключалась, но после этого с ней выходили очень интересные диалоги.       — Ты когда-нибудь думал о своей жизни? — начала как-то раз она.       — Под каким углом? — не понял Чимин и упал к ней на кровать, он предложил ей коробку мороженого, клубничного, но она сказала, что под героином не может есть.       — Мы как крысы в колесе. Бегаем, разматываем это колесо, а толку никакого.       — Есть такое. Каждый день одно и то же – работа, деньги, дельцы.       — А если уехать? — спросила она, посмотрев в потолок. Её веки полностью не открывались и не закрывались, и иногда они подёргивались. Выглядело это странно. Словно в эти моменты её нерв жалили разогретой на огне иглой.       — Куда угодно?       — В пустыню. Чтобы гнать от этого... нормального счастья.       — Нормального? Пожалуй. Но почему в пустыню? Там же жара, песок, дышать нечем.       Девушка повернула голову в его сторону, медленно засмеялась, а потом ткнула его пальцем в лицо.       — Там нет взглядов. Убежать и забыть. Как пустота в глазах. — Говорила она нерасторопно, словно обдумывала каждое слово.       — Пустота? За пределами этой пустоты, думаешь, есть жизнь?       — Там весело. Нам двоим там будет весело. Но давай не в пустоту. Это не наш стиль. В нашем стиле – это нескончаемые парады радости.       — Парады двух шизофреников? Звучит здорово, слушай. Кровать – это бунт, смекаешь? — Чимин засмеялся, когда увидел её улыбку под размазанной помадой. Она не успела привести себя в порядок: сразу же поставилась героином после клиента. Чимин зашёл в её комнату в тот момент, когда она затянула руку жгутом и взяла контроль.       — И когда мы уходим с неё – это главная часть шоу.       — Неплохо.       Чимину нравилась её квартира. Впрочем, он подловил себя на мысли, что ему нравится любой дом и любая квартира, если это не его комната. В ней было невыносимо, было тошнотворно смотреть на ржавые трубы и понимать, что они были сухожилиями дома. В её доме не приветствовался сильный свет. Она его не любила, а на улице всегда носила солнечные очки с плотными стёклами, в её глаза никто не мог заглянуть, но Чимин знал: они были обычными карими глазами, как у многих кореянок, они ничем не отличались, кроме родинки под нижним веком. В своём доме она расставила много светильников по полу и накрыла лампы красным стеклом, потому что она любила красный цвет, и все её помады были только в оттенках красного. По стенам она развесила ковры, которые любила разглядывать в момент прихода. В её доме не было обоев, ещё давно она их сняла и перекрасила стены в глубокий синий цвет, и когда лампы были включены, всё становилось фиолетовым. В спальню она поставила два манекена, она училась на каком-то направлении, связанном с дизайном, но не доучилась и бросила, и они остались у неё с учёбы. Это были мужчина и женщина. Свадебное платье в обтяжку, потому что она ненавидела пышные юбки, и тёмно-красный смокинг, потому что любила красный. Всё это она придумала и сшила сама, а потом рассказала Чимину о свадьбе своей мечты: скромно, без гостей, только расписка, а потом свадебное путешествие в Китай.       В её доме было не так много мусора, обычно он скапливался в огромном количестве только во время марафона, и когда она выходила из него, то наводила порядок не только в своём организме, но и в комнатах, обычно это занимало у неё сутки. Вне марафона дом был тёплым, в нём приятно пахло. И самым любимым местом в доме Чимина было зелёное велюровое кресло, стоящее рядом с комодом. Он мог выдвинуть подставку под ноги и спокойно там уснуть. В её холодильнике было мало еды. Нормальной еды. Зато там было много банок с консервированным грибным супом, который можно было не разогревать. Чимин ненавидел грибы, поэтому холодильник в её доме автоматически перестал для него существовать, к тому же ел он мало.       Если она ставилась героином, то очень часто приставала к Чимину, трезвой она никогда так не поступала, но героин делал её открытой и возбуждённой. Она говорила, что очень влюбчивая, говорила, что очень ранимая, говорила, что именно поэтому она не рассказывает о своих чувствах вслух – и это тоже её ранило. Ведь было так больно молчать о том, что имело большой смысл в жизни. Она даже могла не любить какого-то конкретного человека, она любила саму мысль о любви, о том, что она была ещё в состоянии кого-то любить. Да, Чимми, почему-то многие убеждены, что я на это не способна. Но проститутки тоже умеют любить. У нас тоже есть чувства. В неё не верили. Чимин ей верил. Она была в курсе, что Чимин любил какого-то парня по имени Намджун. У этого парня был чудесный дом, чудесная кухня, чудесный проигрыватель, чудесная золотая рыбка, чудесный телевизор, чудесные ямочки на щеках и чудесный смех. И она была против того, чтобы знакомиться с ним, злилась, когда речь заходила о нём. И когда Чимин признался, что они расстались, она грустно улыбнулась и сказала, что это ещё не конец. Тем же вечером она поставилась героином и сделала Чимину минет, потому что впервые за всё время их общения не получила отказ. Да, такое было между ними впервые. Она никогда не отдавала своё тело кому-то бесплатно, даже по-дружески, расплачиваться можно было либо местной валютой, либо любовью. Принципы проститутки. Они такие. А Чимину она позволяла многое, наверное, она любила его, но не могла признаться ему в этом из-за его отношений. Терпела.       — Чимин.       — М?       Чимин лежал на кровати, подложив вязаную подушку под голову, его спортивные штаны лежали возле ступней, девушка, расположившись у него между ног, с размеренным ритмом двигала головой, её длинные чёрные волосы, собранные в хвост, держала крепкая мужская ладонь.       — Как думаешь, а ты смог бы жениться на такой, как я? — она, издавая чавкающие и хлюпающие звуки, прерывалась, когда говорила. Когда она говорила, она смотрела на свои ладони, обхватившие толстый член Чимина. Её губы были покрыты стойкой красной помадой, и она провела по ним влажной головкой члена.       — В каком смысле?       — Я ведь проститутка. Грязь.       — Во-первых, ты не грязь. Грязь – те, кто пользуются тобой. Они создают спрос и вынуждают тебя этим заниматься. Во-вторых, в смысле жениться? — Чимин приподнял голову и посмотрел на неё, в это время она разглядывала его плоский живот и грудь.       — Я бы могла бросить это дело.       — Мне без разницы, чем ты занимаешься. Это твоя жизнь. Но жениться… это не совсем моё. Это не входило в мои планы. Не думаю, что я проживу долгую жизнь.       Такой была убеждённость Чимина: он знал, что не доживёт до старости или, как минимум, до сорока лет. С детства знал это.       — А просто состоять в отношениях?       Она вернулась к минету, когда увидела судорогу удовольствия на лице парня. Ей нравилось брать у него в рот, ей нравился его член, она хотела бы хотя бы один раз переспать с ним, но переживала, волновалась, как будто Чимин был самой главной любовью в её жизни. Она помнила тот день, когда они впервые заговорили. Она сразу заметила его в этом доме и подумала, что он не местный. Он совсем не вписывался в эти дырявые и пыльные коридоры. Он пленял и манил. Чимин шёл по коридору, опустив голову, и нёс пакет на мусорку, она это отлично запомнила, потому что Чимин сам пошутил об этом, когда спустя три часа, как они вышли на балкон с пожарной лестницей, вспомнил, что, вообще-то, шёл выносить мусор из квартиры. Он ей сразу же понравился, она была влюбчива и в тот день страдала от нехватки мужского внимания. Она бы ни за что не подумала, что такой парень, как Чимин, мог заниматься однополым сексом. Но это её не отталкивало, он был бисексуалом. В тот же день их знакомства ей приснился сон, как она оседлала его и как он вошёл в неё, она двигалась, сидя на нём, и это был космический экстаз, а потом он прижал её к стене и вошёл сзади. Она проснулась от жуткого удовольствия, которое сконцентрировалось вокруг клитора, и довела себя пальцами. Чимин из её снов был… он был… она потеряла голову. И он снился ей ещё очень часто.       Чимин знал, что он бисексуал, с подросткового возраста об этом знал, раньше его возбуждали и девушки, у него были с ними отношения, но кратковременные, потому что им не хватало внимания, а ему не хватало времени. Они расставались на хорошей ноте, без злости и обиды, и те девушки и вправду любили его. Новая подруга нравилась Чимину, и она была первой такой подругой, которая совсем не возбуждала его, как было с остальными. Как появлялись у него отношения? Он знакомился с девушками, заводил с ними дружбу, а потом, когда понимал, что их симпатия взаимная, делал первый шаг и предлагал начать встречаться. Здесь такой мысли не было. Почему же так произошло? Он не знал. Он познакомился с ней в тот момент, когда был готов умереть от концентрации ненависти к себе, самоненависть была ядом, а Намджун стал противоядием. Поэтому в тот момент его никто не интересовал, а с ней начал общаться от жуткого одиночества.       Минет она и вправду делала отличный, очень умело. Чимин даже не сдержался: покрепче ухватился за её волосы возле корней и начал вколачиваться в её рот, второй свободной рукой массируя её грудь. Когда он кончил куда-то глубоко в глотку, она хотела продолжить, поэтому сняла бюстгальтер, оголив мягкую и бледную грудь, сняла трусики, а потом Чимин пришёл в себя и попросил её остановиться. Он никого не хотел, кроме Намджуна, хоть они и расстались, но он любил его, жутко любил и не мог поступить так со своими чувствами. Как же он сможет пережить их разрыв? Как ему отпустить чувства к Намджуну? Не помогут ни похороны чувств, ни отпевание, ни свечка за упокой. Его выворачивало от мысли, что сейчас будет заниматься сексом с кем-то другим, поэтому в этот момент он решил, что больше никогда и ни в кого не влюбится, больше никогда ни с кем не переспит. Да и было ли у него время? Ему была уготована короткая жизнь (по убеждению самого Чимина). Она сделала вид, что всё поняла, шёпотом извинилась, надела обратно нижнее бельё дрожащими пальцами, а потом закрылась в ванной и проплакала целый час. Чимин не знал, как её утешить, он сидел под дверями ванной комнаты и пытался завести с ней диалог, не понимал её, а она не могла признаться. Ближе к полуночи она перестала плакать, вышла, легла к Чимину в кресло, он обнял её, услышал мягкие извинения, получил поцелуй в шею и принял просьбу побыть с ней ещё немного. Он ощущал, насколько маленькой она была в его руках, чёрные волосы свисали, красная помада всё ещё держалась на губах.       Чимин начал осознавать всё после её скромного признания, что она была бы не прочь с ним начать отношения, но он боялся причинять людям боль, он погостил у неё ещё целый день, собрался и ушёл, сказав, что зайдёт к ней на неделе. Чимин не хотел ранить её, потому что у неё шея была помечена чёрными пятнами – это неразделённая любовь, которую она испытала ещё задолго до проституции. До этого Чимин считал, что у него с ней особая связь, а потом этот непонятный вечер свалился на него. Она всё это время была влюблена в него, но не показывала, не давала об этом знать. Она проводила его с улыбкой и объятиями, сказала, что будет ждать у себя в гостях, и добавила, что рада была помочь ему.       Когда Чимин вернулся домой, он сразу выдернул провод телефона из розетки, потому что был уверен, что Намджун будет звонить ему каждый день или каждый час. Конечно. В этом был Намджун. Даже на работе он мог позволить себе звонки, у них был рабочий телефон. Чимин не подозревал, как тяжело будет возвращаться в прежнюю жизнь без любимого человека, по ощущениям будто без предупреждения его голову полностью окунули в бочку с водой, подержали, достали, а потом через несколько секунд снова опустили, и так до тех пор, пока его лёгкие полностью не наполнились водой. Это было больно. Жуткая агония. Но он не мог больше обманывать Намджуна. Он должен был сразу признаться ему во всём, сознаться в своих ошибках. Это была не ошибка, это было что-то хуже. Чимин должен был быть сильным и не подходить к Намджуну, в тот майский день он должен был проигнорировать импульс заинтересованности, должен был пройти мимо, должен был в тот же вечер уйти на железнодорожный мост и, наверное, лечь под поезд. У него был план, а потом был Намджун. Чимин ведь знал, к чему это всё приведёт. Он должен был отказаться от своих чувств к Намджуну, когда увидел его пятна, потому что понимал, что однажды станет их частью. И Чимин надеялся и боялся, что Намджун уже позабыл о нём, оставил позади воспоминания о нём. Он не хотел расползаться чёрной кляксой по его сердцу. Это было невыносимо.       И ещё было невыносимо пересекаться на кухне с парнем с мясокомбината. Он выглядел мерзко, с этими своими лишним весом, неопрятностью, неприятным запахом и некрасивым лицом с маленькими глазами, как у свиньи на убой. А ещё на этом лице были язвы и полипы, на челюсти наклеены пластыри, потому что он порезался, когда брился. И так противно и тяжело он дышал, словно выпускала пар заржавевшая и покрытая жиром машина на ферме. Чимин встретил его, когда вернулся на квартиру. Ему нужно было поставить в холодильник томатную пасту, но рядом с ним не хотелось этого делать и даже находиться. Чимин взглянул на холодильник, ухватился за дверь, и судорога отвращения прошлась по его лицу: угол двери был весь жирным и заляпан какой-то грязью. Он быстро открыл её, убрал пасту и пошёл мыть руки в раковине. Тот парень варил что-то в маленькой кастрюле, и пахло от неё просто мерзопакостно. Когда Чимин молча прошёл мимо, он заглянул туда, и ему показалось, что жидкость в этой кастрюле напомнила ему то, что недавно вышло из него наружу на улице, когда его снова стошнило. И это он собирался есть?!       — Я открою окно, — предупредил Чимин и раскрыл настежь окно. Оно заскрипело и осыпалось краской.       Парень ничего не сказал в ответ. Он только посмотрел на него уставшим взглядом, зевнул и кивнул. Когда Чимин уже почти вышел с кухни, он понял, что не сможет так просто уйти без ответа.       — Что ты готовишь? Извини за интерес.       — Ты хочешь это знать? — парень снова повернул голову в его сторону. Его лицо не выражало ни одной эмоции. От него пахло потом. Угрюмые свинячьи глазки, опущенные веки, слегка приподнятые брови, заспанный вид. Господи, почему ты выпустил на свет таких людей, был ли в них толк? Господи, помилуй. Господи, прости.       — Я бы тогда не стал задавать этот вопрос, — Чимин скривил лицо. Ведь это очевидно.       — Это свинина.       — Пахнет... не как свинина.       Конечно, ты же не решил, что я поверил тебе? Потому что эта чепуха не может пахнуть, как свинина. Просто какие-то помои. Как это можно есть?       — Я дам попробовать тебе, когда приготовлю, — монотонно ответил парень, не отрывая взгляда от Чимина. — Рецепт знакомого. — Он провёл пухлой ладонью по вспотевшему лбу. Мерзость.       — О, нет, спасибо, я не голоден.       — Как хочешь, — он почесался и вернулся к готовке.       Чимин закрыл на замок свою комнату, потому что именно это желание возникало у него после общения с ним. Когда они только познакомились, Чимин просто думал, что его сосед выматывался на работе, что он работал без выходных и не успевал мыться почаще. Но это продолжалось из недели в неделю. Чимин пытался подружиться и с ним, но прекратил эти попытки, когда парень его дружелюбие воспринял как заигрывание и начал домогаться его, повалив на обеденный стол. Это всё в прошлом. С того дня Чимин почти что не разговаривал с ним, и его не покидало ощущение, что за ним следили. Да. Это случилось тогда, когда Чимин обнаружил, что вещи в его комнате лежали не на своих местах. Он любил порядок, любил последовательность, любил постоянство, и он точно знал, что крышки на его коробках с нижним бельём были абсолютно всегда закрыты, чтобы туда не залезли тараканы. Но они были открыты, а бельё – перевёрнуто. Ещё сильнее Чимин начал подозревать своего соседа в слежке тогда, когда в стене ванной комнаты вокруг трубы образовалось отверстие. За этой стеной находилась уборная, и когда в ванной включён свет, то через это отверстие можно было прекрасно всё разглядеть, оно выходило на ванну. Он мог видеть его голое тело. Мог. Видел. Чимин пробовал закрывать стену пеной или бумагой, но через неделю отверстие снова было открыто, поэтому он принял решение закрывать его тряпкой тогда, когда будет мыться. С того момента сосед прекратил за ним следить. Он успокоился. Кажется.       Со вторым своим соседом у Чимина смогли завязаться более или менее комфортные взаимосвязи. Тот никогда не лез к нему с расспросами, а Чимин никогда не задавал ненужных и неприятных вопросов. Когда они впервые встретились, сосед просто поздоровался, предложил помощь и ушёл к себе. Парень торговал веществами и совсем не скрывал этого: все в доме знали, что у него один из самых чистых товаров едва ли не во всём городе. Нигде не найдётся такой убойной вещи. Как-то раз Чимин спросил его, почему он не уедет отсюда в более комфортные условия, сосед сначала задал ему тот же самый вопрос, а потом, получив озадаченность на лице напротив, сказал, что здесь его полиция вряд ли найдёт. Им это и не надо было. В этом доме жили только наркоманы, но не продавцы, и это ошибочное знание мешало им. Он и сам выглядел, как обычный торчок, только голова у него работала исправно. Иногда он водил к себе девчонок, которые спали с ним за товар, Чимин время от времени встречал их на кухне, здоровался и сразу же уходил к себе. Знакомиться и заводить с ними беседы совершенно не имел желания, они были ему неинтересны, и это было взаимно.       Был случай, когда Чимин смог оказать очень большую услугу своему соседу. До сих пор Чимин считал, что это была помощь, как он мог поступить иначе? Безвозмездная помощь. Кто-то из клиентов озверел и с ножом напал на соседа (возможно, всему виной были соли), когда получил отказ. Чимин вовремя зашёл в квартиру после ночной смены, услышал шум в комнате соседа, оторвал от него того мудака, ударил по голове, избил и вытолкал из квартиры. У него дрожали пальцы, адреналин кипятил кровь.       — Ну ты даёшь, друг! Я думал, ты его щас убьёшь! Ты так сильно колотил его, крови-то сколько!       — Я… переволновался… Боялся, что он что-нибудь плохое тебе сделает… Нож… штука опасная…       — А ты выглядишь более крепким малышом, — подметил сосед.       — Я служил в пехоте...       — Чёрт, и как такой экземпляр только попал сюда? Эй, слушай, в качестве благодарности... я... готов предоставлять тебе скидку. На постоянной основе. Это не разовая акция. Ты щас буквально спас мою задницу, иначе он порезал бы меня, как салфетку.       — Спасибо.       — Зачёт, братан.       Ему стоило быть аккуратным. В момент драки Чимин иногда терял над собой контроль, потому что входил во вкус. Но ситуация была критическая, если бы он успел воспользоваться ножом, всё было бы очень плохо, очень. Это был период, когда Чимин стал заложником системы. И он больше никогда не выберется из неё до конца жизни – Чимин привык, потому что он знал, что в этом его предназначение.

* * *

      Чимин любил употреблять в подъездах, на балконе пожарной лестницы, в заброшенных зданиях, в старых неработающих автомобилях, которые бросили на пустыре, любил употреблять в лесу, на железной дороге, где-то в тихом и недоступном месте. Чтобы ни людей, ни животных, ни звуков, ни напоминаний о живущем мире. Он один. Его вселенная сжималась до миллиграммов. Но больше всего Чимин любил употреблять в своей кровати. Это было самым безопасным местом на планете. Никто не мог достать его здесь. Когда в детстве они пытались избить его, он всегда прятался под кровать, и почему-то именно в этот момент они переставали его трогать. Поэтому у Чимина сформировался такой рефлекс – как только возникала проблема или серьёзная угроза, он сразу же падал на кровать. Это была его колыбель. Форма кровати была неважна. Это мог быть даже просто матрас с простынёй и клубок одежды вместо подушки, это могли быть деревянные паллеты, но всё это было кроватью, в которой он мог найти своё спасение. Его церковь, его госпиталь, его восстановительный центр, его рай.       У Чимина был пункт на чистоту. Он любил чистоту веществ, чистоту материалов и чистоту в своём доме, поэтому эта квартира была самой настоящей пыткой, это была подготовка перед адом, в который он обязательно попадёт, когда покончит с собой передозировкой. Он обязательно умрёт от передозировки, это его судьба. Лишь бы не в лифте, лишь бы не в одиночестве, лишь бы не рядом со стаей собак. Желательно на своей кровати, и желательно, чтобы его похоронили в этой кровати. Он не умер в мае под поездом, потому что по преданию он должен был умереть от веществ, в которых однажды смог найти утешение.

♫ йожик - все проиграли ♫

      Употреблять Чимин начал в шестнадцать лет. Он начал своё путешествие с кодеина, потому что это был самый доступный способ: он шёл в аптеку, покупал сироп с кодеином и пил его ради галлюцинаций и эйфории. Кто ему об этом рассказал, Чимин вспомнить не мог. Он знал о его необычном эффекте. В его детской комнате можно было найти десяток бутылочек из-под сиропа, и родители никогда даже предположить не могли, чем он занимался по ночам перед сном в кровати. Несмотря на то, что родители очень часто запрещали Чимину закрывать дверь в свою комнату, он всё равно находил возможность полакомиться кодеином; несмотря на то, что его мать постоянно перерывала вверх дном его комнату, он находил места, куда мог спрятать бутылочки: за столом, под подоконником на скотче, внутри подушки, в цветочном горшке или, к примеру, под одной оторвавшейся половицей, о которой знал только он сам.       Чуть позже, когда у Чимина сформировалась крепкая толерантность (тогда он ещё не знал такого определения), он перешёл на бензодиазепины, которые тоже не составляло труда достать в аптеке. И он плотно сидел на них до совершеннолетия, а потом, когда Чимин начал знакомиться с людьми, которые имели схожие с ним увлечения, он открыл для себя мир новых веществ. Ставки поднялись, потому что этого не продавали в аптеке, такое продавали через знакомых, на тех самых улицах, в тех самых подъездах. Это были метамфетамин, альфа, сибирь, лсд и прочие психоделики, кислота, кокаин и героин. К героину у Чимина не сформировалась какая-то особая любовь, как у всех, скорее, даже неприязнь, потому что ему не понравился эффект от первого употребления. Ему было невыносимо жарко, его тошнило, у него вываливался язык, и он не помнил, как выжил. Те люди сказали, что героином надо только укалываться, потому что презирали все другие виды его введения, но Чимин опасался игл, потому что рекламы пугали его. Он мог употребить героин, но делал это крайне редко.       Больше всего Чимин боялся альфу, потому что понимал, что она и все остальные соли буквально выжигали личность в человеке, что и начал постепенно ощущать Чимин, поэтому смог бросить употребить её, пока не стало слишком поздно. И та физическая зависимость с ломками – это то, чего никогда уже не сможет забыть Чимин. Ни вычеркнуть из памяти, ни выжечь, ни стереть, ни прикрыть, ни выкинуть. Альфа – как те самые черви под кожей, только эти черви ощущались в самой душе, и их никак нельзя было выцепить оттуда. Соль – это приговор на 5 лет жизни, если повезёт. На героине или крокодиле можно жить и по 15 лет, но только не на солях, Чимин это понимал, но не боялся, он знал, что не проживёт долгую жизнь, потому что привык, потому что не верил и потому что знал, что он, славный мальчик, этого заслужил. То, чего боялся Чимин, если сядет на альфу, как на качели, – это того, что он однажды посмотрит в зеркало и не узнает самого себя. Чимин боялся найти свой конец в альфе. Он боялся, что умрёт от неё. Это была бы самая неприятная и колючая смерть. Ужасная агония. Предсмертные стоны. Выкрученные суставы.       В итоге Чимин надолго вышел на метамфетамине. Это напоминало случай, когда человек за новой жизнью ехал поездом из Владивостока в Рим, но на длительной остановке в Норильске вышел покурить на пять минут и случайно остался жить в нём на несколько лет. Это было всего лишь временной точкой на маршруте, Чимин понимал, что впереди его ждёт много новых открытий, но пока никуда не торопился. Да. Метамфетамин. Он видел в нём своё очарование. И он понимал, что найдёт в нём свой конец, потому что контролируемого употребления не существовало, это всё мифы и легенды, которые передаются из поколения в поколение, как кофта от брата на вырост. Верил ли он, что скорее умрёт от метамфетамина, чем от героина? Конечно. Предполагал ли он, что мог ошибаться? Почему-то нет. Была твёрдая уверенность. Непоколебимость.       Эй, ты знаешь, что они говорят о метамфетамине? Это как билет в один конец, только на конце ты находишь себе обратную дорогу. Это адреналин, взятый в долг на минуту, а потом... Да, да! Груз потока, растворяешься в этом безумии, а потом раз – и ты на дне. На дне кастрюли или на дне реки? Какая разница? Разница? Она есть. Никаких снисхождений. Я, значит, герой, в центре вселенной. За одним мгновением эйфории прячется целая мастерская кошмаров. И разве вас не терзает мысль: «А стоит ли игра свеч?» Если анальных свеч, то я, пожалуй, пас. А потом я смотрю в зеркало и понимаю, что это не я, это тень, которую я оставил в стороне от своих мечтаний о свободе. Но хочу ли я терять себя ради этого мгновения искры? Мгновение счастья, а потом всё падает в пустоту. Будто отваливающиеся фотографии в рамке со стены трещащего дома во время землетрясения. Пустота притягивает. Как чёрная дыра. Всасывает в себя. Да, братец, правда на моей стороне.       Чимин не знал, кто привил ему любовь к чистоте. В доме, в котором он вырос, на это никто не обращал внимания. Так почему же у него сформировалась любовь к чистоте? Но не всегда её удавалось соблюдать в рамках употребления. Первые месяцы Чимин не расставался с весами и тонометром, следил за температурой и стерильностью, регулярно делал тесты, всячески понижал вред, сдавал анализы и всё прочее. Со временем нужда в этом отпала, если он укалывался, то всё чаще и чаще игнорировал свои жёсткие принципы и находил для их нарушений оправдания. Однако было одно правило, которое Чимин никогда и ни за что не нарушал, – он не использовал одну и ту же иглу дважды и не принимал иглы от других людей. Чем чаще Чимин укалывался, тем меньше становилось принципов, но самый главный принцип был вшит в его сердце, как чип. Мгновение употребления. Только он и вещества. И то, с какой стерильностью и щепетильностью он употреблял, напрямую зависело от его состояния и уровня ломки.       Сталкивался ли Чимин с негативным опытом? С тем, сколько годов своей жизни Чимин посвятил употреблению, такое невозможно избежать. Все свои бэдтрипы Чимин помнил наизусть, как пятна боли на теле Намджуна или как «Ворона» Эдгара По. И самые запоминающиеся бэдтрипы – те, которые меняют что-то в человеке, которые оставляют след.       И Чимин хотел Здохнуть. Хотел Здохнуть с большой З, такой звонкой и оглушающей буквы З. Желание здохнуть Чимина посещало крайне часто. Здохнуть от чьих-то рук, от своих рук или от рук случайности? Чимин выбрал бы свои родные руки. Он сможет контролировать весь процесс. Чимин нашёл старые записи на своей выжившей видеокамере. Тот период, когда он только начал употреблять сиропы от кашля. Он был чище, он был энергичнее, он был более зажигательным, он был более... в нём было больше желания выжить, чем погибнуть от веществ. А они всё это обострили. Они воспевали, они построили культ на основе желания здохнуть. Это именно та вещь, которую Чимин не мог простить себе. Как бы он ни отторгал альфу, он всё равно уже успел потерять самого себя не в настоящем, а в прошлом. Прошло столько лет. Это было так давно. Чимин не хотел возвращаться в свой родной дом, Чимин хотел оказаться в своей детской колыбели и уснуть в ней вечным сном. Чтобы он спал до конца человечества, чтобы не сгнил и не рассыпался. Чимин плакал перед телевизором, смотря на дату съёмки. Когда он возвращался в прошлое, это всегда вредило ему, потому что он не умел его отпускать. Он хотел бы снова побывать в тех днях, надеть их на себя, словно джинсы, и пройтись в них. Как же он мог поступить так с самим собой? Во всём была виновата самоненависть. И именно он был виновен в том, что потерял Намджуна и причинил ему дискомфорт. Чимин не думал, что в чьей-то жизни он имел какую-то сильную значимость, чтобы наносить своим уходом боль.       Чимин видел расплывающееся на экране телевизора своё лицо, оно поплыло от слёз на глазах, он слышал свои смех и шутки. Вспомнил, что раньше любил говорить слово «Каваи», любил показывать знак «Пис», потому что любил мир во всём мире, любил носить волосы назад, любил фенечки, любил скейтборд, любил много друзей в своей жизни и любил аниме-журналы. Вне родительского дома он всё это любил, а дома он всё это ненавидел, потому что хотел побыть в том мире ещё подольше, прежде чем вернуться под уничтожающие кулаки. Чимин достал кассету, размазал слёзы под глазами, подготовил инъекцию, взял контроль, вмазался и под завершающие ноты своего трезвого сознания пообещал, что завяжет со всем этим во имя себя и любви к Намджуну.       Он должен был выбраться из этого, чтобы Намджун не стал новой частью того самого прошлого, от которого хотелось застрелиться, сидя перед телевизором. Слава богу, что рядом с Чимином не было ружья, слава богу, что окно не смогло открыться, слава богу, что он не смог встать за ножом. Слава богу. Господи, помилуй, господи…       Затухающее сознание.

* * *

      Хотя бы раз в жизни даже самый заядлый наркоман клялся себе, что обязательно завяжет, что он обязательно бросит и станет чистым, как небо над головой сто лет назад. Откуда они знали, что сто лет назад небо было чище? Оно не было наполнено необоснованными обещаниями и ложью. Именно так думал Чимин. Любой уважающий себя наркоман или наркомано обязательно пытался хотя бы один раз и вправду завязать после внезапного импульса начать жить с нового листа. Это было заложено в базовых настройках. И любой опытный наркоман хотя бы раз возвращался к своему родному веществу, как в лоно матери. В этом и заключалась система: думать, что ты взял контроль над системой, а потом оказаться её рабом и смириться или заняться самообманом. Чимин помнил, что никакого контролируемого употребления не существовало. И это было правдой.       Чимин пытался завязать бессчётное количество раз, и все его попытки заканчивались одинаково – под дозой. Когда-то он держался дольше, а когда-то меньше. Всё зависело от его состояния и опытности, и чем чаще происходили попытки, тем меньше он выдерживал. По ощущениям это напоминало период, когда тебя впервые оторвали от матери и отдали в чужие руки: ты верещал, краснел, заливался слезами и истерил, пока тебя не возвращали к материнской груди.       Когда Чимин впервые завязывал, он даже не представлял, чем это всё закончится. Ходило очень много баек о том, что происходило с людьми во время ломки. Кумар – это только превью настоящей ломки, от которой хочется взвыть и разбить головой потолок. Чимин был слишком беспомощным, он не знал, как ограждать себя от последствий. Но со временем он приноровился, поэтому сейчас, когда Чимин снова решил бросить во имя Намджуна, он уже знал, чего ему ожидать и как обезопаситься. Он поговорил со своим соседом, который торговал веществами. Да, брат, у тебя будет тяжёлая неделька. Тот внимательно выслушал, пообещал, что временно не будет принимать клиентов у себя в комнате, и пожелал удачи. Торговец веществами, который слышал сотни клятв о завязке, всё равно смотрел на него с воодушевлением. Чимин взял на прокат побольше фильмов, которые идеально подошли бы для фона и для разгрузки мыслей. Он взял много консервированной еды и бутилированной воды. Проверил свою аптечку на наличие таблеток от диареи и снотворного. Он хотел бы приковать себя наручниками к батарее, но была вероятность того, что он в конце останется без руки. В клинику он не хотел ложиться, потому что люди там едва выживали, и тогда от прежнего Чимина не останется ни кусочка. А зачем он таким себе нужен был? Для Чимина ломка – как разъярённый цербер, который заводил его в угол, напичканный веществами, и он подчинялся ему. Иначе было и нельзя.       Это была новая попытка вернуться к прошлому себе до употребления веществ, это должен был быть новый мир, и Чимин хотел искренне верить, что в этот раз у него всё могло бы получиться. Должен поклясться своим жетоном, что бросит, но он не смог поклясться такой ценной вещью, потому что привык и потому что не верил в себя. Так почему же каждый раз он срывался всё быстрее и быстрее? Потому что зависимость, как бы он её ни ослаблял, становилась всё сильнее и сильнее, её голод был таким же зверским, как и у дома. Этого нельзя было отрицать. Поэтому от новой ломки Чимин едва сам не озверел и не выпрыгнул в окно. Дождь не переставал идти. Чимин отовсюду слышал голоса соседей и голос дома, они все одновременно вопили, кричали, плакали, хохотали, беседовали, скулили, рыгали и чавкали. Голоса рассказывали ему о последних новостях города, жаловались на низкую зарплату или токсичный воздух, плакались об измене, кричали о детях, клялись об убийствах или говорили о телевизоре, который пора сдать в ремонт. Его трясло днями напролёт, как загруженную до отказа стиральную машину, на несколько минут спасал горячий душ, но как только он вытирался полотенцем, высокая температура снова охватывала его тело. Его тошнило, его размазывало. Это было похоже на американские горки, и он не знал, когда же это могло бы прекратиться. Какое здесь было стоп-слово?       Чимин не пытался самонадеянно и отчаянно спрыгнуть с зависимости, как с мчащегося по рельсам поезда на землю, он постепенно уменьшал дозы, потому что эта стратегия казалась ему наиболее выигрышной. Чимин всё ещё отталкивал мысль о клинике. Он не мог себе этого позволить по трём причинам: ему было страшно отдавать такую сумму денег за один раз на себя, он привык быть ничтожным и боялся, что не сможет выбраться оттуда живым или вменяемым. Они могли сдать его полиции. Полицию Чимин боялся больше всего. Он боялся её меньше, чем умереть в лифте, но больше, чем проснуться на кумарах с пустыми карманами.       В эти дни потолок был невыносимо белым, и Чимин влюбился бы в его чистоту, если бы не трещины, которые он изучил вдоль и поперёк. Телевизор был невозможно шумным, и Чимин даже не видел картинку из-за пота, застилающего глаза. Каждый шорох из соседней комнаты раздавался диким скрипом в голове – как старые раскачивающиеся качели посреди ночи. Тело ломило, как в мясорубке. А желание уколоться или постучаться в дверь соседа, который мог бы угостить его в долг, было для Чимина петлёй под люстрой. Эта петля манила его, но он понимал, что обратного пути уже не будет.

♫ princess chelsea - just a cigarette ♫

      И в этот момент он задался вопросом: а кто он такой, чтобы считать себя достаточно сильным для того, чтобы бросить употреблять? Он только апостол, а не Иисус Христос, он только последователь великомученика, и это так оскорбительно. Чимин почти что задыхался от этой мысли, он не знал, как ему совладать с собой, поэтому подумал, что его подруга могла бы ему как-нибудь помочь. Если она не выручала его дозой, то советами, она была старше его и пообещала позаботиться о нём, когда они привыкли к их дружбе. Чимин, упав с кровати и ударившись плечом об пол, пополз на локтях к стене, он нашёл шнур, вставил его в розетку, набрал её номер, гудок за гудком – как ряд автомобилей на трассе. Ни на один из гудков она не ответила.       — Тупая манда, — процедил сквозь зубы Чимин и брякнул трубкой. У него всё ещё были сжаты челюсти, спазм мышц был уже не такой сильный, как в начале, но ему было дискомфортно разговаривать. Затем он выждал несколько секунд и опять позвонил. — Давай же, давай, дура, подними трубку! Сучка, выдеру тебя, когда найду!       Если она с кем-то трахается, то я надеюсь, что он вытрахает из неё весь дух! Так думал Чимин, потому что она была очень ему нужна. Только она могла спасти его. Он нажал на рычаг, сбросив звонок, и несколько раз с напряжением в мышцах ударил трубкой по телефону. Чимин не знал, сколько времени он пролежал на полу рядом с телефоном. Она не перезванивала и даже не попыталась узнать, всё ли у него в порядке, хотя он не сообщил ей о своём намерении, он боялся подвести её радостную надежду, потому что она любила в кого-то верить, как и в любовь. У Чимина не было ни малейшего намёка на аппетит, он только вливал в себя воду, и теперь его лицо выглядело опухшим, чего уже давно с ним такого не случалось. Если ему не изменяла память, то в последний раз он опухал, когда длительное время употреблял кокаин, один парень, который откачивал его на притоне после передозировки, сказал, что от кокаина у некоторых и вправду опухало лицо, потому что почки работают усерднее, чем обычно, и они перегружены. У этого парня были длинные волосы с редкой сединой, но на самом деле ему было 27 лет.       Когда он больше всего ожидал звонка от неё и больше всего боялся звонка от Намджуна, ему позвонил именно Намджун. Чимин сразу же узнал его по бесцветному «Привет», он сильно разозлился на него, ведь тот занимал линию!       — Отвали, урод, ты можешь наконец-то свалить из моей жизни?!       Звонкий, как буква З в его желании Здохнуть, удар телефонной трубки.       Ты выглядишь просто отвратительно – синонимом отражения Чимина в зеркале. Спутанные волосы, которые он не мыл днями или ночами, мертвецки бледное лицо, безжизненные губы, синяки под глазами, сжатые челюсти, пятнышки на лице. Перевёрнутая комната. Он буквально выдавал себя внешним видом. Либо человек в завязке, либо он плотно сидел на героине. Конечно, у него не могло быть лицо с обложки, это исключено. На следующий день Чимин снова попытался набрать свою подругу, но она снова не подняла трубку, и Чимин был настолько обозлён на неё, что решил приехать к ней и высказаться на кухне. Они всегда ссорились почему-то именно на кухне. Он быстро привёл себя в порядок, на который был способен, влез в мешковатую одежду, накинул кепку и выбрался на улицу. Он мог нормально функционировать, потому что употребил. Он употребил самую малость, чтобы у него была возможность встать на ноги. Честно. Он больше не будет употреблять. Просто чтобы выжить. Без этого заряда он не смог бы даже пересечь порог своей комнаты. И мир за его отсутствие стал выглядеть ещё хуже, чем был. Он покрылся, как известью, серыми и зелёными грязными оттенками, он потонул в лужах от нескончаемых дождей, он задохнулся выхлопными газами и выбросами заводов, которые окружили его, как бастион, он заразился наркоманами и проститутками, и лучше бы он вымер от бубонной чумы, чем продолжал и дальше терпеть всё это. Такие дома, в котором жил Чимин, – это язвы на теле города, это грёбаные задувы, это сраные кластерные отверстия, это бубоны.       Итак, Чимин вылез наружу. Режим выживания, как в играх. Он пережил автобус, а потом ещё один автобус, а потом пешую прогулку, прежде чем добрался до её дома. Она жила в таком классном домике, не артхаус, конечно, о котором она мечтала, но дом выглядел довольно приемлемо. У неё был железный забор перед дверью в дом, эта парадная нравилась им: в дождь они ставили туда пластиковые стулья и столик, брали магнитофон и алкоголь, а потом долго беседовали, пока шум воды заштриховывал их голоса. Забор был прикрыт, но не закрыт до конца, и это говорило о том, что она была дома. Чимин предупреждал, что это очень плохая привычка держать дверь открытой, особенно при её работе, но она отвечала, что ей было наплевать. Да, Чимин, мне абсолютно наплевать, если ко мне в дом ворвётся озабоченный мужик с ножом и зарежет меня. Обычно такое она говорила под веществами, трезвой же она не могла аргументировать свою боязнь закрытых дверей. Это именно была боязнь. Никак иначе.       Чимин со стуком железных прутьев открыл забор, оглянулся назад – никого, – позвонил в дверной звонок – никого, – а затем прокрутил ручку и зашёл.       Помимо незакрытых дверей она любила занавешенные окна. В её доме был полумрак, когда за окном расплывался по небу ещё только полдень, Чимин дёрнул одну из занавесок, потому что здесь было слишком темно, и он никак не мог найти переключатель. Уличный свет лёг на открытую кухню, соединённую с гостиной, посуда лежала в раковине. Прожужжала муха.       — Си! Ты здесь?! — громко крикнул Чимин на весь дом, когда закончил обходить первый этаж.       На полу были следы от ботинок. Её дом тихо дышал, как во время сна. Тёплое дыхание дома успокаивало. Её спальня находилась на втором этаже. Там была небольшая лестница, с которой однажды упал Чимин, когда испугался поведения своей подруги под мефедроном, и с того дня он был крайне аккуратен здесь. Не хотел снова получить шов на голове. Он зажигал свет на своём пути, все светильники и лампы стояли на полу, и когда Чимин включал их, это напоминало ему дорогу, выложенную из зажжённых свечей, и складывалось ощущение, что он не на второй этаж поднимался, а опускался в гробницу или шёл на жертвенник.       — Эй, блин, Си, сестрица, ты чё, дрыхнула всё это время? — разозлился Чимин, когда, громко раскрыв дверь, увидел её в постели. Она любила спать без одеяла, потому что чаще всего под веществами ей было безумно жарко. Она говорила, что одеяло её душило.

* * *

♫ andreas ronnberg - fucked (cry of fear ost) ♫

      — Намджун, Намджун, пожалуйста, ты можешь ко мне приехать?! — в разодранной в клочья истерике кричал Чимин в трубку. Он царапал себя ногтями, потому что не мог взять над собой контроль. Слёзы и выбирающаяся наружу паника шкурили наждачкой его горло. Он пытался вырвать волосы с корнями в попытке принести себе отрезвляющую боль.       Час назад он умчал из её дома, когда понял, что она не дышала. Её пульс не прощупывался, а зрачки не реагировали на свет. Конечно, она была мертва, об этом говорило её перерезанное горло, которое Чимин не сразу заметил в полутьме. Он только прикоснулся к этой кровавой борозде двумя пальцами, когда пытался найти пульсирующую вену. Она была мертва. Её расширенные глаза глядели в потолок. Она была убита. Потому что не была достаточно бдительной? Или потому, что она искала свою смерть в незакрытой двери?       Перед встречей с Намджуном Чимин поставил себе героин по вене, потому что не мог больше терпеть этого ужаса. Ему стало немного полегче, и он скатился спиной по стене в своей спальне, закатив глаза. Следующее, что увидел Чимин, – Намджун на пороге их квартиры. Его лицо, на котором сдерживались смешанные эмоции, его опущенные плечи, его мокрая джинсовка, его помятое лицо, его хлюпающие кеды, его немой взгляд, его доводящая до слёз тоска. Он не ждал объяснений тому месту, в котором жил Чимин, он ожидал объяснений его поведению. И его сердце заскрипело, когда он увидел перед собой Чимина, такого помятого, бледного, заплаканного, измождённого бессонницей и напичканного истерикой. Как же он любил его, как же… его выцветший солнечный зайчик, накрытый тучами.       Чимин, хлюпнув носом, мигом занырнул в объятия Намджуна, уткнулся лицом ему в грудь и простоял так с ним, наверное, четверть часа, прежде чем они зашли в его комнату. Здесь был страшный беспорядок, который произошёл благодаря очередной попытке завязать, но Намджун пока этого не понимал. Он всё ещё искал объяснений и подсказки в перевёрнутом столе или порванном телефонном проводе (он не знал, что совсем недавно этот провод лопнул в кулаке Чимина, когда он пытался потуже затянуть свою руку).       — Как ты? — осипшим голосом спросил Намджун и нашёл место, куда он мог присесть, – на край кровати. В этот момент он понял, насколько сильно соскучился по Чимину, так его не хватало, словно они не виделись десять лет, проведённые в несчастных браках. Намджун знал, что он скучал по Чимину, но не знал, что эта тоска была весом в несколько тонн. Ощущение, словно он вернулся на родину после долгого путешествия в чужой стране с другой культурой.       Чимин в это время стоял возле двери, прислонившись к ней спиной, и пытался вспомнить, куда он дел свой набор для инъекций, ведь Намджун не должен был этого увидеть. Он не мог восстановить в памяти именно этот кусок. Куда же подевался его набор?!       — Намджун, Намджун, мне так плохо...       Чимин упал ему в ноги, уронил голову ему на колени и, обняв его икры, в слезах рассказал о том, что только что нашёл труп свой подруги. Рассказал всё в красках, вплоть до ощущения, когда пальцами прикоснулся к её перерезанной глотке. Рассказал, что он позвонил в полицию, представился соседом и сообщил, что нашёл её труп в постели. Он ещё минуту стоял возле её кровати, разглядывая мёртвое лицо, и Чимин так сильно хотел прикрыть ей глаза, но не стал этого делать, а потом он вспомнил, что оставил отпечатки на ручках дверей и переключателях, поэтому поспешно стёр с них следы кофтой, а потом выбежал на улицу, прямиком к автобусной остановке. Он полностью промок, и одежда, в которой он вернулся, уже успела высохнуть. У него не было времени принять горячий душ. У него было время только собрать свои лопнувшие эмоции в один комок, позвонить Намджуну и вмазаться.       Намджун не мог избавиться от ощущения, что с Чимином было что-то не то. Дело даже не в его болезненном виде, дело во взгляде, который он уронил на пол, дело в его глазах, дело в его потугах, которые он совершал, чтобы сформулировать мысль или предложение. Ему словно было тяжело разговаривать и двигать челюстью. Но его так сильно отвлекало тело Чимина, которым он прижимался к нему в поисках поддержки и тепла.       — Ты весь дрожишь, Чимин, давай ты сходишь принять душ. У тебя есть лекарства? — Намджун взял ладони Чимина в свои ладони, почувствовал их холод, подул на них и прикоснулся горячими губами к холодному лбу.       — Я не могу пойти в душ! — вскрикнул Чимин и замотал головой. Запах Намджуна дурманил. Обострял все приятные чувства.       — Почему?       — Тот парень, он всегда следит за мной!       — Какой парень? — удивился Намджун и нахмурил брови. — Кто следит за тобой?       — Пожалуйста, сходи вместе со мной. Я... я поставлю табуретку рядом с ванной, и ты... ты посидишь со мной. Подождёшь. Только не подглядывай, пожалуйста.       — Чимин, что за парень? Ты сошёл с ума? Какой урод подглядывает за тобой?!       — И я буду быстро мыться, хорошо? А потом мы ляжем в кровать и уснём! Мы будем долго-долго спать, да, мы будем видеть друг друга во снах.       — Чимин! Ты меня слышишь? Это тот парень с мясокомбината? Он дома?!       Чимин не ответил.       — Только не подглядывай, слышишь? Ни за что не подглядывай.       Он вывернул краны, шёл пар к потолку. Намджун тихо сидел на табуретке и разглядывал ванную комнату, а потом он увидел таракана, который прополз под зеркало, и скривил лицо. Задумался. Оглянулся, но больше не нашёл тараканов. Под зеркалом был туннель? Как Чимин только мог жить здесь? Как он мог спать здесь и есть? Почему он отказывался переехать к нему домой и жить в комфортных условиях? Плитка была вся в сколах. Она была чистой, но потрескавшейся. Трубы были отвратительно ржавыми, они выпирали наружу, как кости при открытом переломе. Зеркало на две части делила трещина по середине. Плесени не было. Намджун заглянул под ванну, но не нашёл там чего-то страшного, как ожидал. Допустим, здесь они могли бы спрятать какого-нибудь монстра. От света болели глаза, он был недостаточно ярким. Поэтому Чимину всегда было некомфортно дома у Намджуна. Конечно. Он просто привык к такому уровню освещения.       Параллельно от дома отвлекали мысли по поводу слов Чимина. За ним кто-то подглядывал. Почему он не говорил раньше? Кто это был? Кто-то из соседей? Намджун нервно стучал ногой. Чимин выглядел очень нервным и неспокойным. Ему было из-за чего переживать. Его бедный солнечный зайчик...       Но Намджун так истосковался по нему. Когда он позвонил сегодня Чимину и получил плевок в трубку, он решил, что между ними всё кончено, и все эти часы он был разбит. Он не мог найти свои кусочки, и его не покидало ощущение, будто пятно на животе, прожигая кожу, распространялось всё выше. Не мог до конца поверить. Он не мог больше жить с болью, и если что-то подобное повторится с ним, то... возможно, он выживет. Но если Чимина не станет, то выдержит ли его тело? Намджун боялся, что сердце не выдержит такой нагрузки. Испугавшись, Намджун отдёрнул занавеску, за которой стоял Чимин, пар плюнул ему клубнями в лицо, он приложил ладонь к пояснице парня, поднял глаза к испуганному лицу, что-то пробормотал, резко встал со стула, и, потянув на себя Чимина, поцеловал его, накрыл ладонью затылок, прижал к себе, переставив одну ногу за бортик ванной, а потом начал раздеваться. Одежду он аккуратно ронял на деревянную табуретку. Намджун хотел обнять его, прижаться к его телу, вспомнить его тепло. Пробивало на слёзы. Всё это время Чимин пытался оттолкнуть его от себя и спрятаться за шторкой. Он боялся. Его сердце отбивало сумасшедший ритм в грудной клетке. НАМДЖУН МОГ ВСЁ УВИДЕТЬ.       — Намджун, Джу, Джун, Джуни, — шептал Чимин между поцелуями, накрывая ладонями щёки парня и зажмуриваясь. Он безумно хотел целоваться с ним, хотел заняться с ним любовью под душем или в постели, но сейчас не мог себе этого позволить. — Джу, пожалуйста...       — Что? Что пожалуйста? — не понимал Намджун, он был полностью раздет, стоял в ванной и терпел горячую воду. Сейчас Чимин возбуждал его как никогда раньше. Даже наплевать на этот дом, который кишел крысами, блохами, вшами, тараканами и клопами. Возникла эрекция, и Намджун провёл вставшим членом по боку Чимина, шумно выдохнул.       Чимин выглядел совсем плохо. Он уже перестал дрожать, но он сжимался, тихо и болезненно стонал, словно терпел глубокий порез или пулю в ноге.       — Я же вижу, что мы оба соскучились друг по другу. Я просто... — Намджун уложил ладони на его талию, прижался к нему со спины, а потом развернул к себе и начал опускаться на колени.       Тут он всё увидел.       Тут он захотел заплакать.       Тут он ощутил плавящееся чёрное пятно на животе.       Тут он раскрыл самый главный секрет в жизни Чимина.