СГР

***

Я подарил тебе прескверную страну, о мой герой!

Она — как контурная карта, а по ней — горизонталь

Наискосок… Другой державы не имел я под рукой.

Здесь нет дорог, и потому — побег немыслим. Очень жаль,

Но это так.

Черты ландшафта, словно псы, куда ни правь,

Одни и те же, что навстречу, что вослед…

И пренебречь не уповай: забвенья нет.

Октябрь 1944 года.

      Звук. Противный, до тошноты знакомый — писк будильника, с которым ничто на свете не спутаешь. Михаэль разлепил глаза с такой тяжестью, будто за всю ночь и не сомкнул их. Короткий утренний ритуал — душ, бритьё — прошёл как в тумане. Только когда он облачился в форму, в голове что-то щёлкнуло, возвращая к реальности. Сборы заняли не больше получаса. Немец вышел из квартиры. На улице стоял густой, промозглый туман, прибивая к земле тяжёлое, свинцово-серое небо. В голове было непривычно пусто. По дороге на работу попадались те же самые люди, что и вчера, и он мельком ловил их сонные, неторопливые разговоры о погоде, о планах на субботник. Вежливо кивал тем, кто узнавал и здоровался. Сегодня Михаэль почему-то очень спешил. Настолько, что, почти влетев в вестибюль башни, чудом не сшиб с ног Вовчика. У административной стойки его поджидал Дмитрий Сеченов — немного помятый, сонный, но с почему-то с доброжелательной улыбкой на лице. В ответ и у Михаэля поползла какая-то неловкая, туповатая улыбка. — Доброе утро, Михаэль Генрихович, — голос академика был чуть хрипловат. — Ну что, не будем томить? — Здхавствуйте, Дмитхий Сехгеевич. Конешно. После короткого, крепкого рукопожатия Дмитрий широко зевнул, прикрыв рот ладонью. — Вы ведь, наверняка умеете водить машину? — Да. А… Пгхедлагаете мне сесть за гхуль? — Ага, — кивнул академик. — Что-то я сегодня совсем не выспался, глаза слипаются. А в дороге это опасно, знаете ли. — Только я догхоги совсем не знаю. Я здесь… почти никак. — Ничего. Я буду показывать. Выйдя обратно на улицу, Михаэль, нервно потерев ладони, спросил: — Вчеха долго гуляли, да? — Ну, — протянул Сеченов. — Забылся немного. Только к первому часу вернулся. Усевшись в служебный автомобиль Сеченова, Михаэль на секунду сжал руки в кулаки, пытаясь унять непрошеную дрожь. Завёл мотор. Включил радио, тихонько заиграла какая-то лирическая мелодия. Следом включил печку. Дмитрий расслабленно откинулся на пассажирском сиденье, прикрыв глаза. А немцу было донельзя не по себе. Отведя взгляд в окно, он торопливо стянул перчатки, затем провёл пальцами по гладкой кожаной оплётке руля и опустил руки на колени. Такая, казалось бы, мелочь — управление чужой машиной. Но ощущалось это… слишком. Слишком вольно, слишком непозволительно, словно его допустили к чему-то запретному. «Зря он согласился. Очень зря», — пронеслось в голове. Ведь у него не было советских прав. А если их остановит милиция? Михаэль тряхнул головой, отгоняя наваждение, выслушал краткое описание маршрута и, как только двигатель прогрелся, тронул с места. Вначале он двигался медленно, слишком осторожно, вспоминая, как работать со сцеплением. Дмитрий на соседнем сиденье насмешливо фыркал, но ничего не говорил. Однако уже через час они мчали по пустым извилистым дорогам, набирая скорость. Чем быстрее они доберутся, тем быстрее схлынет это нервное жжение между его нахмуренными бровями. Но внутри всё равно было как-то муторно. — Знаете, — сонно буркнул попутчик, прервав затянувшуюся тишину, — знаете, Михаэль, это и вправду удивительное место. Здесь дышать так легко, вы заметили? А что самое приятное — партийцам, в основном, сюда попросту лень ехать. Всю дорогу Дмитрий смотрел исключительно в окно, прижавшись лбом к стеклу. Михаэль уж было подумал, что тот уснул, и разбирался с дорогой сам, ориентируясь по указателям и боясь лишний раз потревожить академика. Немец растерянно моргнул. — Вы пхавы. Абсолютно пхавы. И они снова замолчали. Тучи всё не расходились, небо так и продолжало давить. Странный диалог всё никак не получалось объяснить. Немец вскоре сдался, концентрируясь на дороге. Через полтора часа они наконец-то прибыли в Семипалатинск. Тут-то Сеченов и оживился, подсказывая куда сворачивать. Прямо в сердце города домики были поприличнее, но положительных эмоций у Штокхаузена всё равно не вызывали. Местечко ничем не примечательное. Обычный советский городок. — У того дома. По указке, Михаэль аккуратно вклинился в скудный рядок машин. Выйдя наружу, оба мужчины немного размялись. Прибившись к директору, его зам молчаливо ждал следующего указания. — Вы поди не завтракали. Не помню, — снова зевнул, — чтобы Вы покупали продукты. Может, для начала наверстаем упущенное? — Да, конечно. Уже в столовой Михаэль ограничился кофе и старался лишний раз не разглядывать директора. На вопросы отмахнулся дурным аппетитом. Раскрывать свое чрезмерное недоверие ко всему миру пока не хотелось. В их почти нервозную тишину и уединение порой встревал какой-нибудь человек извне. Казалось, что Сеченова в этом маленьком городке знал каждый второй… Причём лично. У Михаэля это вызывало несколько ревностные чувства. С ателье разобрались быстро. Дмитрий мило и неловко смущался, когда с него снимали мерки и обхаживали. Заместителю оставалось только нализывать пересохшие губы и прятать ухмылки в кулак, когда он стыдливо отрывал взгляд от собственных коленей. Портная линейка обогнула тонкую талию и у Михаэля екнуло сердце. Какой же Сеченов всё-таки хрупкий. До одурения. С этим нужно что-то делать. Когда они поменялись местами, Михаэль держался более расслабленно. Не впервой всё-таки. А Дмитрий в его сторону не смотрел вовсе, расхаживал себе по крошечному салону, подобно Маяковскому, и о чём-то думал. После того, как мерки были сняты, мужчин стали расспрашивать про фасоны, материалы и прочее по списку. Дмитрий Сергеевич заметно заробел, но Михаэль быстро вклинился в диалог с мастером, переведя всё внимание на себя. К одежде на Предприятии у Михаэля были некоторые вопросы. Особенно ему не нравился выбор именно серого для униформы сотрудников. Сеченову такой цвет подходит. Но вот его заму… Это, знаете ли, очень не к лицу немецкому народу в нынешнее время. Только-только война отгремела, у простых граждан ассоциации плохие появляются… Нужно что-то другое. Очевидно — синий. И черный. Для игры контрастов. Светлый на черном всегда выглядит чище… Как костюмы будут готовы, их отправят на предприятие через здешний почтовый пункт, оснащенный Пчелами. Дело сделано. Руководство покинуло здание и Михаэль предложил немного прогуляться (Дмитрию стоило немного отойти от пережитого шока). Сеченов с удовольствием согласился. Без особого интереса, Штокхаузен разглядывал улицы, стараясь насладится атмосферой растущего города. Семипалатинск встретил их низким, выцветшим небом и тем особенным октябрьским холодом, который бывает только в степи — сухим и колючим. Старые пыльные улочки с приземистыми домиками и пожелтевшими тополями здесь резко обрывались, упираясь в свежеотстроенные бетонные заборы новых заводов. Над Иртышом стлался сизый дымок: где-то по старинке топили печи, а где-то за высокими стенами мерно гудели электростанции. По обочинам дорог, среди палой листвы, неторопливо и методично шагали автоматические погрузчики, поблёскивая в скупом солнце стальными боками. Город казался тихим и почти сонным, если бы не эта излишняя сосредоточенность металла и бетона, врастающая в рыжую казахскую землю. Обычная, на первый взгляд, провинция, в чреве которой среди степных ветров уже вызревало что-то невообразимо масштабное. Мужчины непринуждённо обсуждали планы на свои будущие поездки по Кавказкой республике и рабочие моменты, которые предстоит решить по возвращении на Предприятие. Выехали обратно к двум часам. Сильно увлеклись.

***

Вновь — явь.

Кровь. Дым. Зной.

Вёрсты. Монстры.

Сей край — твой.

      Усть-Каменогорск порой оставался позади, из-за верениц нескончаемых командировок. Сначала — пыльные степные тракты, затем — слепящая кобальтовая синева Чёрного моря, пахнущая солью и нагретыми кипарисами, и наконец — вся необъятная, шумящая вокзалами карта Советского Союза. В этих поездках они сближались незаметно, в обход служебных табелей. В Гаграх, когда Сеченов сильно обгорел на солнце, но упрямо отказывался прерывать купания, Михаэль, тихо ругаясь на немецком, сам мазал его острые плечи прохладной сметаной, купленной на местном рынке. Дмитрий тогда лишь тихо, обезоруживающе смеялся, подставив под его пальцы спину и глядя на море прищуренными от солнца глазами. Но возвращение в Челомей неизменно ставило всё на круги своя. Кабинет заместителя тонул в бумажном болоте. Стол ломился от папок, пахнущих дешёвым клеем и типографской краской. Цикл замыкался: отчёты, звонки, бесконечные шифровки, шнуровки папок, поездки по комплексам. Ощущение, что настоящая жизнь проносится мимо, пока он перекладывал по разным столам ведомости, доводило до глухой обиды.       И тогда Штокхаузен решил устроить перестройку. Ломая себя, засыпая над учебниками по кибернетике, он засел за основы кодирования. Часами набивал перфокарты, заставляя неповоротливые вычислительные машины работать на себя. Вскоре большую часть скучной канцелярщины он спихнул на безликих роботов-лаборантов. Но особо легче не стало. Часы перед мерцающим зелёным фосфором экрана больших ЭВМ выжимали его досуха: строчки плыли, глаза слезились, в разных точках головы порой сильно болело. Лишь иногда на краю рабочего стола обнаруживался термос с крепким, горячим чаем и записка, написанная размашистым почерком Дмитрия: «Михаэль, сделай перерыв. Это приказ». И на душе становилось чуть теплее. В обеденный перерыв Штокхаузен послушно спускался в общую столовую, где пахло тушёной капустой и хлоркой. На раздаче изо дня в день дымились одни и те же макароны и синеватая варёная курица. Михаэль никогда не притрагивался к этой еде. Он не ел с чужих рук — слишком глубоко сидел старый, въевшийся в подкорку страх отравления или огласки. Обедал он только дома, наедине с собой, тем, что приготовил сам под тихий стук настенных часов. В столовую он приходил ради маски. По его инициативе на Предприятии ввели систему социального рейтинга, и Штокхаузен неустанно шлифовал репутацию — и свою, и директорскую. Он безупречно разыгрывал роль обаятельного, чуть нелепого иностранца: сыпал дежурными шутками, травил анекдоты, вовремя пускал нужные слухи и отводил подозрения от руководства. Он научился говорить на русском столь идеально, что вскоре пришлось акцент имитировать, специально ломая слова. В конце концов — онзащищал Сеченова от хищных зубов ЦК КПСС, беря на себя всю грязную дипломатию. В этом деле знание красного словца — крайне необходимо. Социум спасал от застоя, но в глубине души Михаэлю хотелось большего. Он мечтал стоять в одном ряду с великими умами сеченовской когорты, быть учёным, а не просто администратором, разгребающим чужие застарелые ошибки, допущенные на заре Предприятия. Но лавина дел не оставляла времени на прикладную науку. Вечером, возвращаясь в пустую квартиру, он чувствовал себя выжатым. Читать книги из домашней библиотеки не хватало сил, а телевизионную чехарду Михаэль откровенно презирал. Даже попытка расслабиться под фильм проваливалась — мысли упрямо возвращались к нерешённым задачам. Единственным спасением в этой тягучей серости оставался Дмитрий Сергеевич. Поздними вечерами они подолгу переписывались через закрытый канал терминалов. Иногда созванивались, когда от усталости не хотелось даже лишний шаг сделать. В этих тихих домашних диалогах Штокхаузен вскоре отбросил деланный, карикатурный акцент, а Сеченов тут же переходил на «ты». В текстовых же строчках, бегущих по экрану, не было чинов и званий — оставались только двое уставших мужчин, затерянных в огромной, строящейся громаде мира.       А локомотив прогресса тем временем летел вперёд на всех парах. Предприятие 3826, зажатое меж горных хребтов, росло и пухло на глазах. Из иллюминаторов башни конструкторского бюро открывался вид на фантастическую панораму: среди вековой тайги и неприступных скал, словно белоснежные футуристические грибы, вырастали крыши комплексов «Вавилов» и «Менделеев». Воздух над горами дрожал от гула турбин. В небесной синеве, подобно стальным пчёлам, сновали грузовые шмели и дрофы, волоча на тросах многотонные бетонные блоки. Из долин доносился непрерывный рокот тяжёлой техники, укладывающей покрытие новых дорог. Вспышки электросварки расцвечивали горные сумерки яркими синими звёздами. Будущее наступало здесь и сейчас, материализуясь из бетона, стекла и полимера под бдительным взором когорты великих учёных.

***

Тебя я создал, но исправить не берусь. Моя рука

ещё в начале, чем могла, тебя снабдила, пилигрим:

мои пороки, озаренья, кандалы и облака —

давно твои. Побег немыслим. Но побег необходим.

Едва помедлишь, как блюстители движенья — тут как тут,

и грохот в дверь обезобразит твой рассвет,

и на пороге — офицер, спасенья нет!

1946.

      Харитон Радионович как-то ворчливо заметил: — Ну хоть кто-то за него взялся. Ты не представляешь, Мих, как я годами упрашивал его эти вездеходы чёртовы на нормальные туфли сменить. Не было у него времени, видите ли! Смотреть же больно было — академик, светило науки, а ходил как голодранец из глухой коммуны… В этих словах сквозила старая, крепкая дружба двух людей, прошедших вместе огонь и воду. Харитон ворчал, но в его цинизме всегда пряталась глубокая, братская тревога за Сеченова. Михаэль понимал это без слов. Приняв эстафету, он мягко направлял директора по правильной дороге. Обладая удивительным даром мягкой манипуляции, он вел Дмитрия исключительно из чистых побуждений. Сеченов под его влиянием становился серьёзнее, представительнее. Он наконец согласился окружить себя охраной, стал чаще привлекать ребят из «Аргентума». Пока на высшем уровне решались судьбы мира, Штокхаузена больше заботило то, что находилось на расстоянии вытянутой руки. И как бы ни кровоточили его собственные мысли долгими одинокими ночами, на людях он всегда оставался собранным и холодным. За два года Михаэль изменился до неузнаваемости. Настоящие жандармы директора неслись впереди, пробивая головами стены и расстилая перед великим учёным парадные ковры. Штокхаузен же оставался в тени — коварной, гибкой, но бесконечно длинной тенью.

Псы ждут.

Хвост. Шерсть. Пасть.

Мускул хрустнул…

Власть есть власть.

      Из дверей Алма-Атинского театра они вышли уже поздним вечером. Город дышал теплом остывающего асфальта и ароматом цветущих южных скверов. — Чудесное ведь представление, правда, товарищ Штокхаузен? — негромко спросил Сеченов, вглядываясь в сумерки. — Да, Дмитрий Сергеевич. Вернее не скажешь — истинное чудо, а не постановка. Если быть честным, Михаэль видел вещи куда более высокого полета. Старый добрый «Капитан из Кёпеника», сыгранный на его родине ещё до начала всеобщего безумия и гляйхшальтунга, был шедевром, с которым здешние непритязательные сатиры не шли ни в какое сравнение. Но когда Сеченов вот так расслабленно опирался на перила балкончика, подставляя лицо тёплому сквозняку и изредка даря ему мимолётную улыбку, Михаэль был готов безропотно вытерпеть любую глупость провинциального режиссёра. Они спустились в парк, подальше от шумной театральной толпы. В полумраке аллеи закурили из одной пачки, молча глядя на угасающий закат. Дмитрий довольно зажмурился, ослабляя воротник рубашки, и мечтательно проводил взглядом пролетевшую стайку ласточек. Тонкие пальцы академика расстегнули манжеты с янтарными запонками — подарком Михаэля — и небрежно закатали рукава. У Штокхаузена в груди защемило от тоскливой радости. Он поспешно отвернулся, скрывая глупую улыбку, и уставился на перистые облака, медленно тающие в сумерках. Близилась ночь — его личное время царствования глухой рефлексии. Очередное противоречие их дуэта. Сейчас Михаэль вернётся в пустые стены и до рассвета будет душить в себе навязчивые чувства, страхи и домыслы. А Дмитрий просто поздоровается со звёздами и мирно уснёт младенческим сном. — Так тихо… — выдохнув сизый дым, прошептал Сеченов. — У тебя не звенит в ушах от этой тишины? — Немного, — немец осторожно огляделся по сторонам, понижая голос до доверительного полушёпота. — Действительно, ни души вокруг. — Вот и почему, спрашивается, люди вечно куда-то спешат? — У кого-то семьи, у кого-то неоконченная работа, домашние хлопоты… Да и нам, вообще-то, тоже пора бы поторопиться, Дмитрий. — Завтра выходной, — мягко возразил Сеченов, поворачиваясь к нему. — Думаю, мы можем позволить себе немного задержаться. Закат сегодня удивительный. Михаэль молча кивнул, осмелившись наконец встретиться с ним взглядом. С невероятным доверием Сеченов заглянул ему прямо в глаза: — Видишь, солнце уходит в тёмные тучи? Завтра наверняка хлынет дождь. Ты ведь любишь такую погоду, Михаэль? Немец, так привыкший ежесекундно менять маски и лгать окружению, от этого простого вопроса на миг растерялся, как мальчишка: — Только если я в этот момент сижу дома под крышей. Оказаться на улице под ливнем — сомнительное удовольствие. А вы? — А мне любая погода по душе. Но грозы — особенно, — Сеченов улыбнулся одними глазами. Как бы ни скребло под сердцем, в эту минуту Михаэль отчётливо понял: он на своём месте. Дома. — Почему именно грозы? — Не знаю даже, — Дмитрий пожал плечами и затянулся сигаретой. — Многие боятся грома, а меня он, наоборот, баюкает. Всё вокруг сразу становится каким-то сказочным, таинственным. И молнии… красивые. Я вообще люблю смотреть вверх. Наверное, ты заметил? — Заметил, конечно. Ещё в самый первый день. Насмотревшись на угасающее небо, они так же неторопливо двинулись к стоянке. Заместитель к тому времени уже обзавёлся официальными советскими правами и теперь практически всегда сам садился за руль. Михаэль не имел ничего против роли личного шофёра, но подарок, который начальник преподнёс ему на день рождения, до сих пор заставлял сердце биться чаще. Сеченов тогда, конечно, долго и путано оправдывался: мол, машину выделило министерство для нужд представительства, а он лишь слегка «внёс коррективы в оформление салона» к празднику… Но Штокхаузен не зря выписывал технические журналы и прекрасно знал, как выглядит стандартный заводской вариант этой модели. Изменить форму фар с круглых на изящные прямоугольные, перекроить силуэт кузова — это не просто «косметический ремонт салона». О настоящем происхождении этого шедевра автопрома оба молчали перед коллегами, а Михаэль сочинил для любопытных историю о крупной премии и личных сбережениях. Но все на Предприятии и без того знали: для близких Сеченов не жалел ничего. Вот и парковка. Чёрная, блестящая «Победа» резко выделялась среди редких полуторок и служебных седанов. Тёплые жёлтые отсветы фонарей играли на её хищных, непривычно плавных обводах. Под массивной хромированной решёткой радиатора красовался особый номер, а в деталях кузова угадывались благородные европейские черты, которые грели душу только одному человеку — самому Михаэлю. Салон встречал роскошью: бежевая кожа, серая мраморная панель приборов и контрастная тёмно-синяя строчка. А на ступице рулевого колеса, прямо под гербом Предприятия 3826, красовалась крошечная, едва заметная гравировка: «СДС». Михаэль завёл мотор, чувствуя, как послушная сила машины отдаётся в ладони, и тихая, торжествующая улыбка не сходила с его лица всю дорогу до самого аэродрома. — Недавно мы с Харитоном поднимали интересную тему… Дмитрий Сергеевич, как Вам идея открыть свой театр у нас на предприятии? Чтобы не мотаться вот так, туда-сюда. — Свой театр? Даже не знаю, вписывается ли это в научную деятельность. — Конечно вписывается! Театральный комплекс мог бы заниматься исследованиями людской психологии. Это очень перекликается с работой АПо. Я найду хороших руководителей, можете не переживать. — Знаю, Миш. Ты всегда со всем прекрасно справляешься. Я подумаю… Можно попробовать. После, в сонливой тишине директора лишь изредка перекидывались парочками фраз, то вспоминая моменты из постановки, то интересуясь чем-то из личной жизни друг друга, то обсуждая будущий театр. Темнеющая ночь ласково провожала гостей столицы республики искорками звезд. На пригородной площадке, припаркован аэротранспорт на кондоровских лопастях, что буквально за полтора часа доставит мужчин обратно домой. Михаэль посылает сигнал на «КУС» раскрыть заднюю дверь и заводит машину в грузовой отсек, аккурат по выставленному трапу. Немец выходит из авто, чтобы вывести пилота-Вовчика из режима ожидания и запросить начало полёта. Что-то заставляет Михаэля коротко обернуться. Ему открывается очаровательная картина. Сеченов задремал. Быстро закончив с пилотом, немец вернулся к автомобилю и забрался на заднее сиденье. Буквально несколько секундочек позволил себе поразглядывать директора в такой близи. Дмитрий так и продолжал посапывать, скомкавшись на дверном подлокотнике. Стянув пиджак, Штокхаузен аккуратно накрыл его плечо, изогнувшись в какую-то нечеловеческую позу, чтобы ни в коем случае не потревожить сон дражайшего человека.       КУС поднялся на месте и вскоре мягко вылетел со стоянки. А заместитель вернулся на водительское место. Нервные пальцы бесшумно барабанили по рулю, вплоть до того как летающая махина приземлится на автоплощадке уже в области Усть-Каменогорска. Осталось совсем немного. Всего пару минут чтобы въехать на территории предприятия. Победа покинула КУС и перед тем как выдвинуться к трассе, Михаэль в очередной раз глянул на зеркало заднего вида. Он вмиг забывает как дышать. Возвращает взгляд вперед и давит по газам. Увиденная картина разгоняет внутри тяжёлую волну. Мало того, что Дмитрий не скинул пиджак, наоборот он властно прижал его к себе, закладывая один из рукавов на свою кисть, к которой прильнул щекой. Это явно произошло бессознательно. Осознание отпускает волну смущения, придавливая Михаэля. Сердце застучало быстрее. Льстило, что подсознательное желание спящего обустроится комфортнее так тепло приняло его вещь. Немец не может найти в себе силы разбудить директора. Он отчаянно не понимал, чего Дмитрий так боится. Михаэль почти не скрывал своих чувств разве что боялся касаться, ведь это гораздо очевиднее для других людей, чем его постоянный взгляд, слова и поступки. Чего же Сеченов так боится… когда дарит те же взгляды, те же ухаживания и делится самыми простыми, но такими важными секретами, как например любовь к грозе… дарит, но вместо шага навстречу, отступает каждый раз на два. Сводит на нет любой диалог об этой обоюдной слишком близкой для коллег духовной связи, из-за чего у Штокхаузена, на данный момент, закончились темы, которые неимоверно приведут к истине. Он обязательно попробует снова. Попытается разобраться в очередной раз. Ненавязчиво, без твердолобого рвения. Просто спросит однажды, не чувствует ли себя Дмитрий незаслуженно одиноким, когда остается наедине с собой, но не более. Михаэль слишком сильно боится перепутать искренность с взаимностью и потерять Диму. А если точнее — всю свою жизнь. Михаэль всегда упивался своим идолом, всегда с замиранием слушал его идеи, когда-то с маленького экранчика, теперь лично, так еще и с гордостью прикладывал к ним руку. Потерять всё это немец не готов. Да что там… Он жуть как боится. Лучше умереть. Как бы сильно не вопила гордость, он готов передавить ей горло каблуком, готов принять любую судьбу в великих руках. Если, конечно, он не ошибся в своих доводах и ничего действительно не выйдет. Жить в загадках легко пока ты не начинаешь задумываться. Безумие и ложь обольстительны, красивы, фантазии сладостны и мутят взор, открывшаяся благодаря Дмитрию возможность жить, а не существовать захлестнула Михаэля. Он словно впервые дышит и впервые влюблен. Хотя, кто знает… может так и есть, на самом деле. Любовь, влюбленность, привязанность или уважение… неважно как это чувство названо, оно медленно и верно сводило с ума. Оно не пряталось по углам, а прыгало прямо перед глазами, застилая собой весь обзор. Михаэль так и сидит в машине, смотря в зеркальце. Теребит ткань брюк но сгибе колена, старается дышать тихо, через раз. Не может оторвать взгляд, так и сидит в машине, смотря в зеркальце. Теребит ткань брюк но сгибе колена, старается дышать тихо, через раз. Не может оторвать взгляд, только смотрит и смотрит уставшими, влажными, от накатывающих слез, глазами на человека, которого считал своим. Но Сеченов не принадлежал никому. Даже себе.

***

Туман прозрачен, как намек на расставанье. Где-то там

Горизонталь пересекает контур — и наоборот…

Итак, прости! Тебя я создал, но исчез при этом сам.

Теперь не знаю, кто герой, кто автор, кто скорей умрет-

Кого из двух судьба заметит, остановит, вразумит

И превратит не то в пейзаж, не то в портрет:

«Смотри, ты этого хотел, движенья нет…»

      Можно стоять в собственном саду, окружённым роскошным, живым гобеленом из ярких бутонов, и совершенно не замечать их красоты. И уж тем более не думать о том, что цветы испокон веков считались символом надежды. Для большинства мужчин цветы оставались чем-то из «дамского обихода»: нежные лепестки ассоциировались с девичьими губами, округлые изгибы стеблей — с тонкими талиями, а острые шипы — с язвительным женским характером, прячущимся за внешней кротостью. Михаэль раздражённо дёрнул плечом, мысленно прогоняя эти глупые обывательские стереотипы. Ему самому на них было плевать. Но будет ли плевать Дмитрию? Паучья-лилия. Хиганбана. Немец наклонился к стеклу герметичной климатической камеры, за которым росла эта смертоносная азиатская красавица. Точнее — в прошлом смертоносная. Ещё два года назад Штокхаузен, действуя через третьи руки, тайно выписал луковицы этого растения с Дальнего Востока, а затем буквально извёл селекционеров комплекса «Вавилов» требованием совершить невозможное — вытравить яд ликорин из всех частей цветка, сохранив его первозданный вид. Раньше случайный контакт с соком этих алых лепестков гарантировал сильнейший ожог кожи, а попадание внутрь — мучительную смерть. Работать с ними следовало исключительно в плотных резиновых перчатках. Михаэль осторожно приподнял стеклянную створку камеры, зафиксировал её и медленно, затаив дыхание, протянул руку внутрь. Обнажённые пальцы невесомо коснулись бордовых, похожих на тончайшие кружева лепестков, плавно провели по длинным, изящно изогнутым тычинкам-иглам. В груди наконец отпустило тугую, звенящую струну тревоги. При первой попытке контакта, ещё на промежуточной стадии мутации цветка, Штокхаузен заработал такую жуткую сыпь, что в ярости едва не разнёс всю лабораторию. Легко ли представить, каково было ему — врачу-вирусологу с маниакальным страхом перед бактериями — две недели ходить в плотных перчатках, сходя со ума от невыносимого зуда? О том, что новая гибридная лилия теперь полностью безопасна, Михаэль знал из отчётов, но сегодня пришёл лично убедиться в этом перед главным показом. Разумеется, академик Сеченов даже не догадывался, какие эксперименты его заместитель порой курирует в тишине закрытых оранжерей. Хиганбана была его маленьким, личным сюрпризом. И пускай суеверные японцы звали этот цветок вестником загробного мира, Михаэль был слишком очарован его чистым багровым цветом. Теперь, когда этот советский ликорис был лишён способности убивать, в понимании Штокхаузена он не мог символизировать ничего, кроме тепла его собственных, глубоко запрятанных чувств. В коммуникаторе раздался тихий щелчок, и сознание словно мягко погрузилось под тёплую воду. Это странное ощущение ментальной связи всегда заставляло Михаэля внутренне подсобраться. — Михаэль, здравствуй. Что там за срочный запрос от тебя из «Вавилова»? — Здхавствуйте, Дмитхий Сехгеевич, — Михаэль ещё час назад выставил из оранжереи всех лаборантов, но они так медленно собирались, что немец не мог говорить свободно, не заботясь о субординации. — Я хотеть… показать один вещь здесь. Надеюсь, Вам она понравиться. — Вот как? — в голосе Сеченова послышалась мягкая улыбка. — Хорошо, буду у тебя через пятнадцать-двадцать минут. — Вы точно по гхафику идти, — Михаэль специально освободил это «окно» в расписании Шефа ещё в начале месяца, молясь, чтобы ботаники успели закончить проект в срок. — Ой, и вправду. Как это у тебя вечно получается предугадывать? — Подгадывать, если быть точнее, — тихо усмехнулся немец. Дмитрий на том конце провода хмыкнул: — Чудесно. Выдвигаюсь. До встречи, Михаэль. — До встречи. Закрыв камеру с цветком, Михаэль тщательно обработал руки антисептиком. Выйдя в прохладный холл, он спрятал ладони в карманы брюк и принялся без особого интереса провожать взглядом редких сотрудников, тянувшихся к выходу. Рабочий день неумолимо катился к закату. Оказавшись у стеклянных дверей входа в комплекс, Штокхаузен прислонился плечом к колонне, погрузившись в мирное, почти медитативное ожидание. — Снова здравствуй, Михаэль. Штокхаузен встрепенулся, выныривая из привычных мыслей о текущих делах, которые не покидали его голову ни на минуту. Лицо Сеченова светилось открытой, тёплой улыбкой. Академик протянул ему руку для приветствия, и Михаэль, растерявшись от неожиданного прилива волнения, порывисто пожал её обеими ладонями. Чтобы скрыть эту минутную слабость, он тут же затараторил, уже неспециально путая падежи: — Вы не пхедставлять, какие умницы эти… вавиловцы в этот квахтал! Идёмте скорее, я показать Вам один невехоятный вещь! — Что же это? — шутливо прищурился Дмитрий, послушно следуя за ним. — Всё Вам сразу говохить… Нет уж, это секхет! Михаэль увлёк его за собой вниз по винтовой лестнице. — Как твоё самочувствие? — негромко, с неподдельной заботой спросил Сеченов, когда они остались наедине в гулком пролёте. — Пхекхасно, как видеть. — О! Товарищ Сеченов! Товарищ Штокхаузен! Михаэль мысленно выругался. Из-за угла, тяжело дыша и прижимая к груди толстую папку, выскочил взъерошенный молодой сотрудник в помятом халате. — Добрый вечер. Что-то срочное? — Сеченов остановился, вежливо, но твёрдо пресекая спешку лаборанта. — Я сейчас немного занят. Михаэль недовольно поджал губы и смерил незваного гостя ледяным взглядом. Всё пошло наперекосяк. — Да, товарищ Сеченов! Дело чрезвычайной важности! Товарищ Николай Иванович Вавилов буквально полчаса назад вернулся из экспедиции, оставил нам в лаборатории какой-то странный свёрток и сразу ушёл на доклад к руководству. А мы понятия не имеем, что внутри! Вскрыть боимся, да что там — трогать боимся, а объект принять надо. Помогите, пожалуйста, а то как-то нехорошо получается… — В своём репертуаре Николай Иванович, — со вздохом улыбнулся Сеченов. — Ну хорошо, веди, горемыка. Разберёмся. Михаэль обречённо вздохнул. Прощай, романтический вечер при свете фитоламп и алых лилий. Ладно, могло быть и хуже. Троица свернула в длинный коридор, ведущий в исследовательский сектор. Ещё на подходе до них донеслись яростные крики, эхом разносившиеся по пустому блоку: — Стёпа, рот твой ебсти, да не трогай ты! Тьфу, зараза, я тебе сейчас руки-то поотрываю! — Да чего ты орёшь? Это же эти… Учёные в моче мочёные! Притащили коробку, тут теперь всё в земле! Весь мой рабочий стол засрали! — Хватит ныть, сейчас решим всё. Лёнька побежал за кем-нибудь из начальства. Куда только Коля смылся… Стой, не шуруди там, кому говорю! — Да посмотри на них, они же живые! Им там дышать нечем, они же задохнутся в этой упаковке! Михаэль брезгливо поморщился от такого вульгарного шума, но тут же невольно фыркнул, глядя на их проводника Лёньку. Тот сжался под взглядами директоров так, словно мечтал провалиться сквозь плитку. Сеченов, пребывавший сегодня в удивительно благодушном настроении, аккуратно приобнял паренька за плечо: — Знакомая картина. Студенческий задор. — Стёп, ну не дури, а? — донеслось из приоткрытой двери. — Оставь коробку в покое, у тебя руки бл. Из жопы раст.! Нет! Положи пинцет! — Да что ты ко мне привязался? Сам-то будто уже докторскую защитил! Заткнись! Проводник Лёня робко отступил от начальства и заглянул в лабораторию: — Ребята, я тут… это… — Ну наконец-то! Чего так долго? Тут этот уже весь извёлся. Инсектофил ебаный!.. — Как ты меня сейчас назвал?! Договорить они не успели. Штокхаузен решительно шагнул в проём, едва не наступив на растерявшегося Лёньку, и грозно оглядел притихших спорщиков. Его акцент от злости зазвучал особенно резко: — Ай, какое бескультуhье! Товахищи, вы находиться в научный центхе, а не за гагхажами! Что вы гхазвели? — Ой… — прыщавый студент, замахнувшийся было на своего товарища какой-то склянкой, испуганно замер на месте. — Т-товарищ Штокхаузен… А вы какими судьбами? Простите нас, дураков необразованных, мы не хотели… — Разве студентам разрешается оставаться в исследовательских секторах без присмотра старших сотрудников? — мягко, но веско поинтересовался зашедший следом Сеченов. При виде генерального директора лица обоих парней мгновенно приобрели оттенок свежевыбеленной стены. — Товарищ Сеченов! — заикаясь, заговорил Стёпа. — Поймите, товарищ Вавилов оставил без присмотра целый ящик редчайших образцов! Это была моя личная инициатива — остаться и пересадить их в нормальные террариумы, пока они не погибли. А потом пришёл Леонид, начал паниковать… Сеченов умилённо улыбнулся, глядя на этот праведный научный пыл: — Вы, полагаю, Степан? — Да… А нас… очень сильно было слышно? — Нам на лестнице казаться, что тут убивать кого-то, — съязвил Михаэль, заложив руки за спину и картинно покачиваясь на каблуках с самым независимым видом. — Инициатива похвальная, Степан, — Дмитрий тепло пожал парню руку. — Показывайте ваши образцы, чего уж там. Михаэль едва сдержал стон. «Они же живые». А он, Михаэль, будто не живой! Стоять здесь и ждать аудиенции, которую он планировал и готовил долгие недели ради одной-единственной улыбки! — А я что говорил! — Степан окончательно осмелел и принялся шустро доставать из деревянного ящика стеклянные банки с какими-то невероятно уродливыми, усатыми африканскими кузнечиками. — Они же перенесли перелёт через два океана, представьте, как им там душно в соломе… Под крышкой… Остальные лаборанты тут же суетливо включились в работу. Сеченов подошёл ближе, с неподдельным интересом рассматривая за стеклом шевелящихся гадов. Михаэля пробрала холодная дрожь от отвращения. — Инструкций или записок Николай Иванович не оставил? — сочувственно спросил академик. — Никак нет, товарищ Сеченов. — Михаэль, дорогой мой, свяжитесь, пожалуйста, с Вавиловым по закрытому каналу. Пусть хоть на словах надиктует, что с этой живностью делать. Штокхаузену ничего не оставалось, кроме как покорно подойти к настольному терминалу Груши, авторизоваться в системе и набрать номер академика Вавилова, переведя звонок на громкую связь. Мысленно он уже проклинал и Африку, и этих кузнечиков, и всю советскую биологию вместе взятую. Сейчас его наверняка заставят помогать описывать этих тварей… — Миша, привет! Что стряслось? — раздался из динамика бодрый голос Вавилова. — Здхавия, Николай Иванович. Мы тут в Вашем секхоре пытаться гхазбихаться с Вашей… контхабандой, — сухо отозвался Михаэль. — А, ящик! Да там и разбираться нечего, господи… Ексель-моксель, только аккуратнее там! Сейчас я отправлю к вам своего аспиранта, он всё сделает… — Я уже здесь, Николай Иванович! — крикнул от стола с образцами Лёня. — О, Лёнька, отлично. Слушай, там ничего сложного… Михаэль вымученно закатил глаза к потолку. Эта волынка сейчас затянется до самой ночи. Он прямо чувствовал, как драгоценные минуты уплывают сквозь пальцы. — Да я-то знаю, Николай Иванович, — оправдывался Лёня, — тут просто студенты панику развели, кричат, что образцам дышать нечем, задохнутся… — Да объясни ты этим оболтусам, что наши прыгучие друзья сейчас находятся в состоянии анабиоза! Им кислорода нужно меньше, чем рыбкам в пруду! Всё с ними… ДЗЫНЬ. Звонкий, оглушительный удар разбитого стекла о кафельный пол заставил всех подпрыгнуть на месте. — Scheiße!.. — сквозь зубы выругался Михаэль, мгновенно отступая на шаг назад и брезгливо складывая руки на груди. С края стола на пол вероломно рухнула одна из банок. Осколки разлетелись веером, и из стеклянного плена на свободу брызнула целая туча мелких, шустрых и на вид крайне мерзких тропических не то пауков, не то клещей. В лаборатории повисла гробовая, парализованная шоком тишина. — Что это у вас там за грохот?! — донёсся из динамика голос Вавилова. — Ничего-ничего, Николай Иванович, я просто… кружку уронил! Случайно! До свидания! — Леонид в панике подбежал и вмазал по кнопке отбоя, обрывая связь. Штокхаузен с тихим ужасом наблюдал, как полчища коричневых насекомых стремительно расползаются по швам линолеума, забираясь под шкафы и стеллажи. Вдруг на его плечо опустилась дрожащая рука Лёни. Аспирант бледными губами зашептал ему прямо в ухо: — Товарищ Штокхаузен… Господи, что делать… Они же… Блять! — парень в ужасе схватился за голову. — Надо срочно объявлять карантин и блокировать сектор! А вдруг они переносчики какой-нибудь африканской заразы или смертельно ядовиты?! Если Вавилов узнает, он же из меня чучело сделает!.. У Штокхаузена кажется задёргалось веко. В одно мгновение он взорвался, срывая голос на хриплый, ломаный русский: — Закхывать! Быстро закхывайте блок! Эй, вы там! Тхевога! Пожарную тревогу включайте. Дмитхий Сехгеевич, назад! Отойдите от стола! Михаэль не думал о себе. В два прыжка он преодолел расстояние до директора, на ходу давя тяжёлыми туфлями расползающихся гадов, схватил Сеченова за плечи и буквально уволок назад, прочь от этого кишащего рассадника. Академик растерянно, часто задышал: — Михаэль… С ними что-то не так? Заслонив директора собственной спиной, Штокхаузен проигнорировал вопрос, продолжая резать воздух резкими командами. Он яростно обернулся к Леониду: — Что стоишь? Живо подавай сигнал. Дезинфектох, санитах — быстхо! Сколько человек в блоке?! Степан, сообразив быстрее товарища, толкнул бледного аспиранта к стене, к кнопке тревоги, а сам на ходу отрапортовал: — Помимо нас только Вадимыч, но он, кажется, ушёл… В ту же секунду над головами завыла сирена. С глухим металлическим лязгом автоматически заблокировались бронированные двери гермозоны. Пути назад не было — они оказались в ловушке. — Попробую связаться с постом, — бросил Степан, пробираясь к дальнему столу и испуганно озираясь. На ходу он рассыпал из жестяной банки мелкие серые гранулы. — А вам лучше не двигаться. Косяк пауков послушно метнулся к серой приманке. Секунды текли медленно, отсчитываемые горячим, неровным дыханием Сеченова прямо в шею Штокхаузену. Дмитрий прижимался к его спине; Михаэль отчётливо чувствовал, как загнанно бьётся сердце академика. — Миша… что случилось? — раздался за спиной тихий, быстрый шёпот. Михаэль с трудом сдержал стон. Он слегка подался вперёд, чтобы усы Дмитрия не щекотали шею, как разряды тока. — Пхоклятая… пхоклятая халатность! — глухо процедил он, косясь на углы. — Мы возможно запехты с носителями неизвестногл вихуса. Пожалуйста, смотхети на потолок, стены, пол! Внимательно! Укус этот паук… он может быть смертельным. Никто ещё не изучить их. И… Стоит запхавить бхюки в носки. Михаэль коротко обернулся, на секунду сжал ладонь Дмитрия, успокаивая, и тут же шагнул к терминалу связи. Быстро авторизовавшись в Груше, он приглушил ревущий в блоке динамик тревоги. Его изнутри выжигал холодный, злой огонь. Накопившееся напряжение стянуло плечи и шею, Штокхаузен замер, напоминая натянутую тетиву или ищейку, взявшую след. Лаборанты испуганно жались к стенам, поспешно срывая с себя белые халаты и заправляя штанины в берцы. Злить Штокхаузена сейчас никто не решался — все прекрасно понимали, что за подобное ЧП их карьера может закончиться в шахтах. Дезинфекторы должны были прибыть минуты через три-четыре, но это время казалось вечностью. Точки членистоногих тварей мерзко перебегали по стеллажам, некоторые уже карабкались по белёному потолку. Михаэль зажмурился на секунду, пытаясь унять тошноту. Раскрыв глаза он начал мысленно считать, чтобы успокоится. Один. У молодого лаборанта, разбившего банку, ноги ходили ходуном от страха. Два. Пауки обживали территорию, забираясь в щели приборов. Три. Скоро их выведут, всё обойдётся. Обернулся. Четыре. Зелёные глаза Сеченова смотрели на него слишком пристально. Пять. Такие воинственные, но прячущие глубоко внутри дикую тревогу за него, за Михаэля. Шесть. Красивые… чертовски красивые глаза. Семь. Вдруг Михаэль заметил чёрный шевелящийся силуэт на плече Дмитрия. Разум отключился. Штокхаузен выстрелил телом без раздумий, наотмашь рубанул голой ладонью по плечу Сеченова. Пальцы в туфлях судорожно сжались от омерзения. Паук отлетел на пол, и Михаэль с трясущимися руками уставился на свои пальцы. Он коснулся этого. Этого крошечного ядовитого уродца. Без перчаток. Штокхаузен до крови закусил губу, лишь бы не закричать на всю лабораторию. Его буквально наизнанку выворачивало от фантомного ощущения грязи на коже. «Господи, да когда же это кончится?..» Он остервенело вытер ладонь о штанину брюк, мысленно пообещав себе сжечь этот костюм сразу после смены. В этот момент заблокированная дверь наконец со свистом приоткрылась. В проёме показался боец дез-отряда в глухом противогазе. Жестом приказав выходить, он вскинул баллон. И крикнул всем зажмуриться. Михаэль резко толкнул Дмитрия вперёд. Сеченов успел только возмущённо выдохнуть его имя, как их обоих накрыло плотным, вонючим облаком мелкодисперсного антисептика. Академик мгновенно исчез в этой белёсой хмари — его тут же подхватили и вытащили наружу подоспевшие сотрудники. Михаэль шагнул следом по сигналу спасателя. Этот едкий дезинфицирующий туман мало того что был липким и пахучим, так ещё и промочил его одежду насквозь. Немец чувствовал себя так, будто его окунули в чан с помоями. Ладони нестерпимо чесались. Когда ему разрешили открыть глаза, Штокхаузен не успел даже сделать вдох, как чья-то рука в резиновой перчатке грубо схватила его за локоть и потащила в сторону импровизированного санпропускника. Как объяснить этим людям, что нельзя, просто противопоказано трогать его без спроса? Михаэль попытался вырваться, но санитар держал настырно, почти конвойно. Для Штокхаузена идеальный мир пах чистотой. Это ощущение, когда ты, отмытый до скрипа под горячим душем, ложишься в свежую, прохладную постель абсолютно нагим — чистый восторг и покой. А чужие склизкие пальцы, вцепившиеся в твой мокрый рукав — это как ушат нечистот, вылитый прямо на белоснежное одеяло. Прикосновение посторонних людей ощущалось липкой, засохшей коркой пота после тяжёлой, бесконечной фельдшерской смены, когда грязная одежда буквально врастает в кожу. Отвратительно. К счастью, настойчивый медбрат отпустил его, едва они переступили порог блока. В внутри царил хаос. Михаэлю хотелось зарычать по-звериному, чтобы все эти люди в панике разбежались. Три молодые ассистентки испуганно и суетливо толпились вокруг Сеченова, предлагая свою помощь. Академик, неловко улыбаясь, пытался расстегнуть мокрый от спецраствора жилет, но пальцы скользили по пуговицам. Это было возмутительно. Это было опасно. И это чертовски злило. Михаэль, бледный, мокрый и злой, шагнул вперёд, заставив девчонок испуганно отпрянуть от его ледяного тона: — Я настоятельно… советую… весь лишний пехсонал уходить вон! Живо! Иначе помощь может потхебоваться и вам. Это опасно. Мы здесь вхачи, вы что — совсем ничего не понимайте?! — Нам велели оказать помощь в случае укуса, — звонко, с вызовом отчеканила самая голосистая из них, сердито захлопав густыми, чёрными, как уголь, ресницами. — Мы вообще-то тоже врачи. Вы чего, товарищи мужчины, застеснялись? — Повехьте мне, я сам спхавлюсь себя осмотхеть, — отрезал Михаэль, едва сдерживая дрожь в голосе. — И Дмитхий Сехгеевич тоже. — А спина? — не уступала девица, задрав подбородок. — Вы всего лишь заместитель, а не личный доктор Дмитрия Сергеевича, чтобы тут решения принимать. Сами же ставите под угрозу и его жизнь, и свою. Давайте, раздевайтесь, руки в стороны и поменьше возмущений. В сие пост экстренной помощи как раз ввели первого пострадавшего лаборанта. Штокхаузен почувствовал, как последние крупицы его хвалёного немецкого терпения растворяются в стерильном удушливом воздухе. В чём-то девчонка была права — инструкция есть инструкция. Но мысль о том, что эти кокетки будут сейчас трогать Сеченова своими руками и пялиться на его обнажённое тело, казалась Михаэлю невыносимым святотатством. — Вот если будет укус, тогда поговорим! — рявкнул немец, окончательно — Паук не клещ, я повтохять ещё раз. Вы идите делайте свою работу. У этого. — он бесцеремонно махнул рукой на бледного, трясущегося аспиранта, — у него шок! Невоохужённым глазом видно! А здесь вам нечего высматхивать. Вы уже не студентка, чтобы анатомия учить. Постыдились бы, в самом деле! Михаэль так свирепо указал на соседнюю импрлвизированную ширму, что медсёстры наконец стушевались, сообразив, что пришлись не к месту. Фыркнув, они поспешно ретировались. Наконец-то. Просто невыносимо. Штокхаузен встал прямо перед Дмитрием, загородив его от остального помещения своими широкими плечами. Как говорится — кусайте локти. Мысленно злорадно хмыкнув, он сдёрнул мокрый пиджак, швырнул его в манипулятор подкатившего робота и принялся дрожащими пальцами расстёгивать пуговицы на своей рубашке. Небольшой стеллаж скрывал их лишь наполовину, но большего и не требовалось. Главное — спрятать от лишних глаз Сеченова и от глаз Сеченова свой шрам на спине. Он потянулся к воротнику рубашки, как вдруг сзади раздался негромкий, насмешливый хрипловатый голос: — Михаэль Генрихович, а вам самому-то… помощь не нужна? Штокхаузен невольно расплылся в улыбке и обернулся через плечо. Дмитрий, всё ещё взвинченный после пережитого, покусывал губы и преданно смотрел на него своими огромными глазами. Не будь здесь посторонних, Михаэль прямо сейчас прервал бы эти мучительные терзания — шагнул бы навстречу, впился бы в эти припухшие губы и целовал бы до головокружения. У немца от одной этой мысли сладкой патокой закипели мозги. — А Вам? — тихо спросил он, глядя из-под полуприкрытых век. — Я первый спросил, — слабо улыбнулся Дмитрий. Михаэль шумно цыкнул, картинно закатил глаза и развернулся к нему всем телом. Белая, промокшая ткань рубашки скользнула вниз, обнажая острые, красивые плечи Сеченова. Штокхаузен неосознанно сделал шаг вперёд, почти вплотную, укрывая директора своей угловатой фигурой от всего мира. Ни одна живая душа не смела смотреть на его сокровище в таком виде. Расстояние сократилось до предела — ещё секунда, и они столкнулись бы лбами. — Давайте… быстро закончим это, — хрипло, вполголоса проговорил Михаэль. — Подсобим друг другу и пойдём домой. Очень тяжёлый день. — Не могу не согласиться, — прошептал Сеченов. На его скулах проступил неровный, румянец, и он поспешно отвёл взгляд в пол, смущённый такой близостью. С привычной врачебной аккуратностью Михаэль коснулся его кожи. Он бережно повернул голову Дмитрия, осматривая шею, чувствительную зону за ушами, затем скользнул ладонями ниже — по рёбрам, подмышкам, задержался на запястьях, проверил живот. Всё происходило быстро, но Штокхаузена снова стремительно уносило в туманное беспамятство. Его тело била мелкая, неудержимая дрожь. Он сглотнул слюну — слишком громко в этой тишине. Его состояние было очевидным. Во всяком случае, для Дмитрия, который грудью ощущал чужое сбитое, горячее дыхание. Михаэль из последних сил держал дистанцию, хотя внутри всё выло от голода. Внешне он казался холодным, отстранённым, его движения были резкими, почти грубыми — словно ему было неприятно прикасаться к чужому телу. Но боже, как же ему хотелось прижаться губами к этой бледной коже, покрытой мурашками от прохладного воздуха кабинета, уткнуться носом в ключицу и вдыхать его запах. В груди разливался тяжёлый, пьяный жар, будто от крепкого вина. — Всё в порядке? — тихо, смущённо спросил Дмитрий, заглядывая ему в глаза. — Здесь… да, — глухо выдохнул немец. Сеченов послушно повернулся спиной. Михаэль медленно поднял руки и запустил пальцы в его русые перья волос. Он осторожно перебирал пряди, скорее нежно массируя кожу головы, чем осматривая её на предмет укусов. Внизу живота непозволительно, остро потеплело. Совесть и профессиональная этика трещали по швам. Нужно было срочно заканчивать, пока эта слабость не стала заметней. Михаэль отнял руки и отступил на полшага назад: — Всё в похядке, Дмитхий Сехгеевич. Чисто. — Это было жутко, — Дмитрий устало вздохнул и повернулся к нему, пряча озябшие пальцы за ремень брюк. После, Михаэль думал о трёхэтажных таблицах, о мёртвой бабушке, о хрусте плитки — в общем, всеми силами не замечал как его самого осматривают. Спину не дался осмотреть, списав на усталость и отсутвие ощущения укуса.

Всё спит.

Ночь как смоль.

Только — тройка.

Даль. Пыль. Боль.

Уже натягивая на голое тело чистый халат, Михаэль негромко бросил: — Жутко. Не могу не согласиться.