СГР

***

Все топлюсь вроде в перспективах каких-то муторных,

Но всегда упираюсь лбом в тебя, как слепыш.

Я во сне даже роюсь в папках твоих компьютерных,

Озверело пытаясь выяснить, с кем ты спишь.

Начало осени 1949 года.

      Глубоко под толщей воды, в самом сердце озера Лазурь, покоилась стальная громада Нептуна. Сквозь толстые иллюминаторы из бронированного стекла лился мягкий, призрачный свет — это колыхался биолюминесцентный планктон, выведенный генетиками специально для здешних глубин. Дмитрию этот свет казался чужим, слишком холодным, хотя он сам когда-то утверждал этот проект. Задерживаться на верхних ярусах, где кипела жизнь, пахло чаем и солью, не хотелось. Нужно было спускаться ниже, в самые охраняемые артерии комплекса. Туда, где за бетонными стенами царила стерильная, почти монастырская тишина, нарушаемая лишь сухим щелканьем реле и тихим стрекотом клавиш. Сканер мигнул зелёным, изучив лицо академика за пару секунд. Дверь мягко ушла в паз. В сознании, прямо через нейронный расширитель, прозвучал ровный, лишенный интонаций голос Архивариуса: — Дмитрий Сергеевич, здравствуйте. Какой раздел вас интересует? Сеченов мысленным усилием сбросил вызов, поморщившись. Ему не нравилось, когда в его голове звучал чужой, пусть даже искусственный голос. Внутри архива Академии Последствий Дмитрий невольно съёжился, слегка втянув голову в плечи. Ему казалось, что он физически чувствует колоссальный вес воды и бетона над собой. Местные сотрудники — люди в массивных наушниках, склонившиеся над мерцающими осциллографами — даже не повернули голов. На каждом столе горела лампа, но их свет не грел; он казался хирургическим, и сероватые стены охотно его пожирали. Отыскав взглядом сутулую фигуру Захарова, Сеченов направился к нему. Внутри Дмитрия жила странная, непонятная ему самому глухая тоска. Он не умел подбирать слова для таких состояний, поэтому мозг просто подсовывал ему картинки: как сейчас там, на поверхности, ветер шевелит жёсткие листья тополей, а солнце нагревает капот автомобиля. Ему ужасно не хватало этого ощущения открытого пространства. Здесь, внизу, его мысли становились ещё более короткими и сухими. — Харитон, — мягко позвал он, присаживаясь на край массивного стола. — Ты очень занят? Захаров пробежал глазами по ползущим вверх строкам кода, снял наушники и повернулся к другу: — Секунду… Нет. Пойдём в кабинет. Они шли по гулкому коридору. Захаров нёс под мышкой пухлую папку с завязками. Дмитрий шёл следом, рассеянно разглядывая швы на его приятном кофейном пиджаке. Идея создать модель человеческого подсознания родилась у них давно. Харитон, питавший слабость к гуманитарным наукам, сразу окрестил проект «Лимбо». Логика у него была изящная, книжная: если то, что человек демонстрирует обществу — его разумная сторона — это условный «рай», то тёмное бессознательное — «ад». А между ними должен быть мост. Промежуточное состояние, где сознание и инстинкты переплетаются. Первый круг Дантова ада, лимб — место для неприкаянных душ. К тому же, это красиво созвучно с лимбической системой мозга, за которую они цеплялись в расчётах. Самому Дмитрию все эти культурологические изыски казались избыточными. Он не вполне понимал, зачем усложнять то, что можно описать строгим языком формул. Но Харитону это было важно, а спорить по таким пустякам с другом Дмитрий не любил. Ради Захарова он готов был терпеть дискомфорт АПо, тем более что только здесь, в Академии, находился самый мощный вычислительный аппарат в стране. Кабинет Харитона был за тяжёлой свинцовой дверью. Зная странную чувствительность Дмитрия к обстановке (Дима сам не мог объяснить, почему от некоторых оттенков или углов у него начинала тупо ныть шея), Захаров попытался обустроить тут относительный уют. По углам стояли глубокие кресла, на стене висел мотивационный плакат, а на подоконнике примостился живучий комнатный фикус, который Дмитрий когда-то подарил ему. Сеченов с облегчением опустился в кресло, положив на колени массивную тетрадь в твёрдом переплёте. — Так вот, — забормотал Захаров, перебирая документы на столе. — Если интуиция — это сплав опыта, эмоций и сновидений, то через Лимбо мы сможем аккуратно направлять эти внутренние подсказки. Дивный мир контролируемого сна, Дима. Мы сможем транслировать нужную мысль прямо в корень человеческого «я». Подопытные в «Нептуне», погружённые в состояние глубокого транса, лишь частично осознавали себя. Любое физиологическое воздействие тут же отражалось на их ментальных проекциях. Харитону нужно было лично прощупать каждую связь. — И чем глубже этот сон, тем послушнее разум, — продолжал профессор. Захаров включил терминал Груши. Проектор устройства вывел на огромном настенном экране сложную трёхмерную сетку. Дмитрий приглушил свет. Подключив нейроконнекторы, Харитон вывел на монитор проекцию собственного восприятия. Дима устроился в кресле удобнее и подпёр щеку кулаком, заворожённо глядя, как из хаоса абстрактных линий на экране собирается изображение. Это была пустая комната с серыми стенами. — Вот, смотри, — голос Харитона звучал глухо. — Главный базовый страх любого примата — темнота. Неизвестность. Ожидание хищника. Свет на экране погас. Дмитрий почувствовал, как внутри него самого шевельнулось что-то холодное. — А теперь мы оденем этого хищника в нужные нам одежды. Оставим глубокий рубец на подсознании. Люди будут до ужаса бояться того, на кого мы укажем. Ну, что у нас там сейчас на повестке дня в комитете? Капиталисты. Буржуи. В темноте экрана зашевелились уродливые тени. Силуэт сгущался, обрастая деталями, от которых Диму слегка замутило. На экране соткалось карикатурное, сочащееся жиром существо в полосатом фраке цвета американского флага. Вместо лица у него была складчатая, мерзкая маска с поросячьими глазками. — Прогресс очевиден. Выглядит очень убедительно, Харитон, — тихо произнёс Сеченов, стараясь не смотреть на экран. Ему было неприятно. Наверное, просто эстетическое несовершенство модели. Они годами собирали эти данные. Харитон переводил эмоции подопытных в строгие математические алгоритмы. Когда-то давно, на самом старте, к проекту привлекали Михаэля — Миша помогал настраивать первые узлы искусственного интеллекта для обработки массивов данных. Но потом Дмитрий мягко, без объяснения причин, отстранил его. Ему казалось… нет, он точно знал, что Мише не нужно этого видеть. Миша — он ранимый, за своим колючим немецким педантизмом он прячет слишком хрупкую натуру. Зачем нагружать его этой тёмной стороной науки? Ведь то, что они делали, балансировало на грани. Фактически — это было мягкое, научное насилие над свободой воли. Вторжение в святая святых человеческой психики. Дмитрий шевельнул пальцами, глядя на свои аккуратные манжеты. Он не считал себя плохим человеком. И Харитона не считал. Они ведь не ломали чужие судьбы. Не калечили разум. Они просто… создавали инструмент для мягкого наставления человечества на правильный путь. Как любящий родитель, который незаметно убирает с дороги ребёнка острые камни. Да, именно так. Это было логично, правильно и очень гуманно. Дмитрий Сергеевич мысленно закрыл эту тему, чувствуя, как удушливая тяжесть в груди понемногу отступает, возвращая ему привычное, прохладное спокойствие. — Помимо улучшения графики я сделал так, чтобы программа распределяла ресурсы более энергоемко. Она теперь не прогружает абсолютно всю карту, а только ту часть которая воздействовала. Но это так… мелочь. — Мелочь?! Ты, по-моему, полгода потратил на это чудо. Нахваливать друга уже стоило начать, но Дима всё ещё был немного шокирован увиденным, а потому просто не мог подобрать нужные слова. — Чтобы автоматизировать процессы — ПО должно быть идеальным. Чтоб брать, копировать и вставлять куда нужно без любых поправок. Чтобы само для себя пространство готовило и занимало само. Вот и захотелось вылизать все коды до блеска. Меню вот поменял, смотри теперь какое. Окошко визуализатора свернулось, показывая аккуратные столбцы регулировки настроек. Дима цокает, — Повторить бы такое для Альфы. У Альфа-коннектора сейчас вообще не было никакого интерфейса. Изменить конфигурацию было невозможно и единственное, что полимер пока мог делать, это накапливать информацию без возможности просмотра этой самой информации. И расщеплять в себе абсолютно всё живое. У Димы было слишком много постоянных рабочих задач, чтобы заниматься своим же проектом достаточно часто. Оба ученых понимали, что вскоре «Массив» также перейдет целиком к Захарову. Против никто не был. — Альфа не потянет, там начинка слабая очень. Запроси обновление у твоих программистов, пусть интерфейс отрисуют красивый по мере мощностей, заодно прикроешь наши проекты, типа вы там сами новые методы открыли. — Угу. — Мычит Дима, зарисовывая в тетради расположение кнопок. — А самое главное: наконец-то Лимбо загружается всего несколько секунд и сокет принимает беспроводные подключения, но так скорость уменьшается конечно… — Можно пробовать? — Да. Нужно обновление в твой модуль загрузить. Харитон подобрал длинный провод и кинул его Диме. На конце провода было разветвляющееся устройство подключения, которое Сеченов поднёс себе к виску. Ощущение не из самых приятных. В месте, где образуется связь, неприятно зудит. Словно несколько комаров укусили одновременно… Пока обновление загружалось в модуль, Дима глядел на профессора поджав губы. — У меня хорошая новость… — Робко улыбнулся тот, — Приживаемость поднялась до 89-ти процентов. Дима задумчиво склонил голову вбок, — Учитывая предыдущие результаты… По сути, против нас только индивидуальная непереносимость? — К сожалению, да, вопрос индивидуальной непереносимости пока так и висит. Вспоминать, как мучаются люди, чьи организмы отторгают нейрополимер, Диме невыносимо. Это жуткое зрелище. Иммунная система сходит с ума, выжигая абсолютно всё на своем пути, за ничтожно короткий срок превращая здорового человека в слепой парализованный биоматериал. — В Павлове экспериментируют над сывороткой, которая повысит уровень естественной регенерации. Думаю, это сможет повысить процент хотя бы до 90-93 процентов. — Твоя правда. — Подумай о чём-нибудь приятном, — негромко предложил Харитон, не отрываясь от клавиатуры. — Попробуй вывести это на экран. Но вычислительная машина трактовала сознание Дмитрия совершенно иначе. Если у Захарова мысли выстраивались в чёткие, послушные векторы, то у Димы они расплывались хаотичными, разноцветными кляксами. Это походило на бензиновые разводы в луже — красиво, зыбко и совершенно не поддавалось строгому контролю. — Ты переживаешь о чём-то? — Харитон наконец повернул к нему голову. — Я всегда о чём-то переживаю, ты же знаешь, — Дима тоскливо повёл плечом. — Дай мне минуту, сейчас настроюсь. Он честно попытался сосредоточиться, но цифровая палитра на экране упорно отказывалась подчиняться. Кляксы начали лениво сгущаться, обретая очертания человеческих лиц. Дима почувствовал, как к щекам прилила тёплая краска, когда на тёмном фоне проступили силуэты. Сначала — угловатая фигура Харитона, а следом — поразительно чёткий, изящный контур Михаэля. Стоило Дмитрию зацепиться мыслью за этот образ, как цвета на экране вспыхнули мягким, золотисто-багровым светом. Захаров коротко зыркнул на монитор, а затем перевёл насмешливый взгляд на друга, приподняв светлую бровь: — Ну, теперь хотя бы научно доказано, кого из сотрудников ты ценишь больше остальных. — Это просто… случайная ассоциация. Я тренируюсь, — поспешно оправдался Дима, чувствуя себя глупо. — Воспроизводишь недавние воспоминания? — Да. Что-то вроде того. По правде говоря, Дима сам не понимал, что сейчас происходит в его голове. Логика Лимбо всегда давалась ему с трудом. Лимбо эмулировало скрытые пласты психики, те самые, которые академик привык держать под строжайшим замком. Он лично изучал сотни историй болезней с тяжёлыми контузиями и посттравматическим синдромом, чтобы прописать программные коды, способные подавлять внутренние конфликты человека. Но себя самого эти алгоритмы не спасали. Наедине со своими мыслями он умел казаться спокойным, но упорядочить этот внутренний хаос на экране терминала не мог. Пятна продолжали кружиться в пёстром танце, упорно игнорируя любые попытки воссоздать хотя бы простую пустую комнату. — Хочешь фокус? — Харитон едва заметно улыбнулся уголком губ. — Я могу напрямую научить тебя управлять проекцией. Соединю наши модули. — Это-ка… Дмитрий не успел договорить. Захаров коротко щёлкнул тумблером на панели. В ту же секунду Диму буквально согнуло пополам. Мир вокруг мгновенно схлопнулся, в глазах потемнело, а пространственные ориентиры стёрлись — он перестал понимать, где верх, а где низ. Сеченов растерянно выставил руки вперёд, пытаясь наощупь отыскать хотя бы собственные колени, чтобы не рухнуть с кресла. Голова налилась чугунной тяжестью. Ладонь наткнулась на что-то тёплое и шероховатое. Дима безошибочно узнал плотную шерсть старого, пахнущего табаком и канифолью свитера Захарова. Зрение возвращалось медленно, сквозь плывущие серые круги. Прямо перед собой Дима различил размытое лицо Харитона — тот опустился перед его креслом на корточки и тревожно вглядывался в глаза. Тяжёлая, надёжная ладонь легла на плечо Дмитрия, слегка придавливая к месту, заземляя. — Всё в порядке? Дим, не дёргайся, сейчас пройдёт. Это просто адаптация. — Что… что именно должно пройти? — шёпотом спросил Сеченов. Его голос звучал неестественно тихо. Он доверчиво качнулся вперёд и уткнулся лбом в жёсткое плечо друга, позволяя тому крепко обнять себя. Дима зажмурился, тяжело дыша сквозь приоткрытый рот. В черепной коробке было тесно, мысли крутило по спирали, словно наматывая на тонкую невидимую пружинку. Это странное, пугающее вращение казалось бесконечным, но постепенно и оно сошло на нет, оставляя после себя лишь ровный, гудящий покой. Только теперь Дмитрий осознал, что Харитон всё это время мерно и успокаивающе гладил его по спине. — Мы сейчас находимся в переплетении двух сознаний, — тихо объяснил Захаров, не убирая руки. — Я ещё не тестировал этот протокол на людях, но как оператор процесса я могу напрямую транслировать тебе инструкцию. Ты поймёшь, как работает Лимбо, так же легко, будто сам это запрограммировал. — Похоже на синхронизацию двух вычислительных машин, — пробормотал Дима, утыкаясь носом в его плечо. Ему становилось легче. — Это она и есть. Человеческий мозг — та же машина, нужно лишь верно задать логику. Ну как, отпускает? — Да… Ты чувствуешь, что со мной происходит? — Чувствую. — А я твоё состояние могу почувствовать? — Теоретически — да. Но я не дал тебе на это прав, — в голосе Харитона послышалась привычная сухая усмешка. — У нас тут односторонний обмен данными. — Это нечестно, Харитон. — Как будто у тебя есть от меня секреты, Дима, — Захаров мягко отстранился, заглядывая ему в лицо. — Не переживай, я все твои тайны и без всяких нейросетей знаю. Предупреждая твой вопрос: у тебя лицо с субтитрами. Я уже столько лет на него смотрю, что понимаю твои эмоции раньше, чем они доходят до твоего собственного сознания. Дима хмыкнул. — И не беспокойся. С остальными людьми такой номер не пройдёт. — Ну всё-всё, я понял. Нравится же тебе меня в краску вгонять. Давай продолжим, время уходит. Сеченов мягко отстранился, но Захаров его не отпустил, наоборот, обнял уже двумя руками, — Я говорю это не потому, что хочу над тобой поглумиться. Я же вижу, что с тобой происходит последнее время… чёрт, эмоциональные каналы раскрыты. Наслаждайся давай, пока меня твои рефлексы смягчили. В общем, я всегда рядом, помни об этом. Всё. Харитон резво поднялся, тут же метнувшись к столу, чтобы ввести что-то на клавиатуре. Дима тряхнул головой, растерянно и смущённо потупив взгляд на полу. Послышался щелчок пальцами, — Смотри. Понимаешь? На экране высветились строчки кода и Дима поначалу удивился вопросу, — Конечно понимаю, тут же ничего сложного… А… — Б. Представь какие возможности это открывает в образовании. Можно передавать знания напрямую за пару секунд и всего одну инъекцию полимера. Всё как Харитон и говорил — теперь Диме программа не кажется сложной. От осознания собственного понимания, начинают развиваться не самые положительные мысли об использовании такой технологии в будущем: — Безусловно, возможности открываются просто невообразимые, но разве это не создает утопический парадокс? — Ты всегда думаешь в масштабах вселенной. Никто же не говорит, что мы будем использовать это поголовно. Тем более, для передачи особых данных. Дима почесал затылок, смутившись, — Да. Забегаю наперед. — Вот и решили. Вернемся к модели. И кстати, коннектор можешь отключить. — Точно. — Сеченову неловко от своей рассеянности. Когда Дима начал полноценно справляться с задачей, их межличностное соединение было расторгнуто. Сразу стало как-то неуютно пусто. Непонятно. — Мы сейчас за кулисами. Так сказать, показываем спектакль для зрителя, а вот как посадить зрителя по своим местам, это нам — постановщикам — еще нужно решить. Это должны быть капсулы с неограниченными возможностями обзора, чтобы человек мог бегать и прыгать, но в цифровом формате не занимал много места. Чтобы поляна отрисовывалась только на несколько метров от него. — Цифровая камера заключения… Может сначала общую территорию сделать? Для руководства там, для тебя в частности. Не думаю, что ты не захочешь поиграться в открытом мире где у тебя абсолютная власть. Харитон хмыкнул, — Что правда, то правда. После завершения базовой структуры, где допущенные люди смогут «поиграть в бога», они начали вводить данные о конкретных ситуациях и создавать сценарии. Оба ученых сидели, наблюдая за экранами, где на одной стороне транслировались фигуры «постановки», а на втором динамические графики показывали, как гипотетический испытуемый должен реагировать на различные стимулы. Шаг за шагом, тест за тестом, они вносили изменения в параметры, чтобы добиться наиболее продуктивного результата. Если человек по натуре мягок и восприимчив — его Лимбо будет реалистичным, без излишеств. Наоборот, если индивид агрессор — среда вокруг него будет гипертрофированно комфортной, чтобы сбить с толку и вовлечь в позитивный лад. Кошмары остались для упрямцев, на восприятие которых работают только бескомпромиссные методы исправления. Каждое успешное обновление модели вызывало у Димы двоякое удовлетворение. Всё время где-то внутри маячило щемящее чувство несправедливости, которую он вершит собственными руками. Одновременно с ним ликовала и радость, за постепенно приближающееся будущее, где люди будут равны. К неочевидным плюсам пребывания в Лимбо, погруженнного зрителя — оно не только отображает его подсознание, но ещё и способно предсказывать реакции в зависимости от ситуации.

Пронесет, может быть, все думаю, не накинется,

Но приходит, срывая дамбы, стеклом звеня:

Ты мне снишься в слепяще-белой пустой гостинице,

Непохожим — задолго, видимо, до меня;

      Длительное пребывание под землёй, в замкнутом пространстве АПо, всякий раз становилось для Димы тяжёлым испытанием. Он ловил себя на том, что подолгу бездумно смотрит в одну точку, зациклившись на какой-нибудь случайной навязчивой мысли, пока резкий голос Харитона не возвращал его к действительности. Диме не хотелось примерять на себя роль вершителя судеб. Демиурга. Не хотелось потакать бесконечным аппетитам партийного руководства. Не хотелось скрывать истину… Но масштаб их идей уже давно вырвался за пределы этих глухих бетонных стен. То, над чем они работали, было колоссальным прорывом. Тайной, о которой не должна была знать ни одна живая душа. По сути, в руках всего двух людей сейчас лежал ключ к абсолютному контролю над человеческим разумом. — …Нам нужна пара нулевых пациентов. Первый будет проводник, — глухо озвучил Захаров, не отрываясь от расчётов. — Глаза во внешнем мире, через которые мы сможем пропускать сигнал. Аватар. Сознание, способное принять импульс без отторжения… Желательно с сильной эмпатической связью… Похоже… Кхм. Второй выживет, нужно просто новый расширитель установить и погрузить в песочницу Лимбо. Есть кто на примете? Усталость навалилась. Голова казалась неподъёмной, в желудке пусто и нудно подвывало. Дима вяло помассировал веки костяшками пальцев. Думать над предложением Харитона прямо сейчас не было никаких сил. Какое счастье, что наверху его всегда ждал собранный, работоспособный заместитель с поразительно цепким умом. — Я… я спрошу у Миши, — тихо ответил Сеченов после долгой паузы. — Он подберёт кандидатов. Захаров коротко взглянул на него и вздохнул: — На сегодня всё. Ты уже никакой, Дима. Иди. — Пожалуй, ты прав, — сонно пробормотал академик. Собрав записи в аккуратную стопку, Сеченов негромко попрощался и выскользнул из лаборатории. Первые шаги по прохладному коридору немного разогнали кровь, дышать стало легче. Он миновал бесконечные переходы, светлые блоки, поднялся на лифте… и наконец-то выбрался на свежий воздух. Тёплый, живой ветер ласково толкнул в грудь, забираясь под воротник влажной от пота рубашки. Это маленькое подземное заточение закончилось. Озеро Лазурь встретило его тихим, умиротворяющим шёпотом волн. Солнечные лучи слепили непривыкшие глаза. Дима блаженно зажмурился, подошёл к перилам мостика и расслабленно свесил руки, уронив голову на грудь. Настоящие, не выведенные в пробирках краски мира постепенно возвращались: сочная зелень склонов, пёстрые шапки цветов, бескрайний синий купол неба.       В кабинете его ждала пухлая папка с запросами из Кремля, но Сеченов упрямо не хотел уходить. Внутри него снова заворочалось то самое странное, не до конца понятное ему самому чувство — какая-то смутная тоска пополам с растерянностью. Он вечно крутился в этих муторных, туманных перспективах будущего, упрямо бежал от мыслей о «ком-то», но всякий раз с размаху разбивал об этого же человека лоб.

***

Забываюсь смешными сплетенками субботними,

Прячусь в кучи цветастых тряпочек и вещиц -

Твое имя за мною гонится подворотнями,

Вылетая из уст прохожих и продавщиц,

      В мирную, тихую прохладу директорского кабинета внезапно ворвался ураган по имени Алексей Филимоненко. Гремя огромной картонной коробкой, он по-хозяйски обогнул массивный стол и вывалил прямо под нос Сеченову кучу разномастной канцелярии, ножницы и рулон фольги. — Вот так добрый день, Дмитрий Сергеевич! — Лёша хитро прищурился и таинственно наклонился над столешницей. — Ты когда-нибудь пробовал реализовать принцип деления урана в картонном реакторе? Дима недоуменно моргнул: — Что, прости? — Вот и я нет, — бодро провозгласил Филимоненко, выставив указательный палец. — Но мы сделаем центральный корпус из плотной бумаги, а для отражающих стенок пустим фольгу, чтобы сымитировать отражение нейтронов. Это добавит наглядности нашей модели! Спешно отодвинув кремлёвские отчёты в сторону, Дима уставился на чертёж, который Лёша торжественно расправил на столе. Схема больше походила на забавные наскальные рисунки, чем на проект серьёзного учёного. Впрочем, Диме это даже понравилось. В кабинете сразу воцарилась какая-то забытая, тёплая и простая атмосфера. Над их головами мягко светили лампы, пахло клеем и чистой бумагой. — Хорошо… — улыбнулся Сеченов, беря в руки ножницы. — А… зачем нам картонный реактор, Лёша? — Дима, не задавай глупых вопросов. «Безделье ускоряет наступление старости, труд продлевает нашу молодость», как учили на первом курсе. Бери картон и режь аккуратно по контуру, а я пока займусь несущей основой. Схема перед тобой — исполняй. Их цель была по-детски амбициозной. И, судя по энтузиазму Филимоненко, этот макет сейчас был куда важнее всех министерских циркуляров, над которыми Дима чах с самого утра. Сеченов неловко примерился к ножницам и сделал первый надрез: — И всё-таки, Лёш… Откуда этот прилив внезапного творчества? — Да Лиське в школе задали макет подготовить, — вздохнул Алексей, тщательно разглаживая стыки картона. — Девчонка эти схемы ядерного распада уже во сне видит, жалко её, пусть лучше во дворе побегает. Дуристика, конечно, школьная программа у них сейчас — чёрт ногу сломит. Но что поделать, отцовский долг — молча клеить. Радуйся, Дима, что нам вообще дали бумагу, а не заставили вручную книги переписывать. Помнишь, как мы в студенчестве над учебниками корпели? Дима тихонько прыснул: — Спасибо, что напомнил. Я только-только попытался забыть этот кошмар. В памяти мгновенно ожил полутёмный школьный класс где-то на окраине послевоенной Москвы. Поздний вечер, пахнет свежей масляной краской из коридора и дешёвым конторским клеем. Всё началось прозаично: Лёше, как самому ответственному второкурснику, профком поручил снабдить первокашек учебниками. Филимоненко быстро вычислил виновника, из-за которого на него повесили эту общественную нагрузку — молодого Диму Сеченова, — и принудил к соавторству. Отвертеться Дима не мог, ведь они делили одну комнату в общежитии. Вместе с ними тогда сидели ещё несколько таких же бедолаг с потока. Это была забавная картина: важные, уставшие до смерти старшекурсники с суровым видом латали растрёпанные переплёты, а весёлые второкурсники, ещё не познавшие всех тягот сессий, без умолку хохотали и травили анекдоты. Время было трудное, после войны и разрухи книг катастрофически не хватало, и делиться знаниями приходилось буквально по кусочкам, собирая учебники заново из уцелевших страниц. Иногда, уже будучи известным академиком, во время редких поездок в Москву Сеченов заглядывал в старую Ленинскую библиотеку. Он брал с полок потрёпанные тома физики и с тихой, щемящей нежностью находил на пожелтевших полях аккуратно выведенные собственной юношеской рукой формулы и бережно подклеенные кусочки бумаги. — «При делении ядер уранов мы получаем не только огромную энергию, но и дополнительные нейтроны, которые могут инициировать дальнейшие реакции». — Скандирует Филимоненко вполголоса, — Слушай, а мы можем как-то этот ключевой аспект отразить в нашем чудо проекте? Может полимер какой присобачить светящийся? — Мы, конечно, можем вмешать и настоящий уран в полимер, но не думаю, что это будет этически корректно. — Тритий, люминофор и закатать в стеклянный шарик. Это надо тогда на производстве запросить. — Я спрошу с Михаэля. Как скоро сдача? — Завтра. Дима поднял ошалевшие глаза на друга и выгнул бровь, — Завтра?! — Ну затянули немного. Ну забыл я! Что ж теперь хаять меня за это? — Нет… Конечно нет. Проехали, но вот мне интересно, — размышляет директор, пока поднимается с места и следует к Груше на краю длинного стола, — хоть один день в этом здании может пройти не как в дурдоме? Алексей пожимает плечами, — Каковы обитатели, таковы и дни. Сеченов раскрывает терминал устройства и связывается с заместителем. Пара секунд дозвона и из динамика звучит бодрое: — Здхаствуйте Дмитхий Сехгеевич. — Михаэль, здравствуй, у нас тут возник некоторого рода конфуз… Для одного важного проекта требуется шар люминесцентный диаметром сантиметров восемь. Чтоб светился, но без излучения, для гражданского обихода. Лёша нервно хихикал в лацкан пиджака. — Э-э. Да, конечно, будет сделано. К какому числу? — К сегодняшнему вечеру. На том конце послышалось шуршание, — Вас понял. Что-то ещё? — Нет, Михаэль, Вы свободны. Спасибо. — Всегда пожалуйста, — говорит Штокхаузен с явной улыбкой, — хогхошего дня. Отключив Грушу, Дмитрий вернулся к задаче. Повисла какая-то немного тревожная тишина. Дима так и резал картон на необходимые части, порой поднимая глаза на Лёшу. Тот взгляд отводил, стараясь как можно незаметнее подбирать готовые элементы и склеивать их. Не к добру это. Обычно такое внезапное молчание предвещает серьезный разговор, у оппонента в одночасье заканчиваются силы продолжать делать вид, словно всё в порядке. Дима прочистил горло и бросил в полголоса как бы недовольно, невзначай, — Мы как будто заново изобретаем то, что уже открыто. — М-м. Да, есть такой момент… По поводу открытий… а что там с моими? Не пришёл еще ответ? Вот она и показала себя — таинственная тема, к которой Лёша подошел со свойственным смешком. Дело в том, что с самого изобретения водородной бомбы, он вел научно-исследовательскую работу по оценке радиационной опасности. И вывел неутешительные результаты. — Не пришел ответ. Возможно будут проводить комиссию… Как бы сильно Дима не бежал от собственных страхов и тревог — бесконечно это делать не получается. По данным Филимоненко выходило так, что все космические планы СССР должны быть остановлены. В случае аварии при запуске или при возвращении космических аппаратов — с ядерными энергетическими установками — на Землю, радиационное заражение было бы равносильно шестистам ядерным взрывам в Хиросиме. Что, кстати, было подтверждено аварийным падением, одного из трёх, уже запущенных искусственных спутника с ядерными установками на борту. Быть может, именно тогда — прочитав доклад, готовящийся к представлению ЦК КПСС — он впервые осознал себя немощным и растерянным. На сорока шести страницах, было изложено самое ужасное из мира атомной науки, что для партии звучало бы хуже открытого насмехательства над Сталиным… Дима принял доклад и пообещал сию секунду отослать его в Кремль. Но, если бы он сделал это по правде — они бы уже не сидели вот так. Алексея бы точно отправили в лагеря. Вместе со Штокхаузеном, директор обрезал и скорректировал доклад таким образом, чтобы основным требованием был не полный запрет атомных двигателей, а остановка программы запуска космических кораблей на Юпитер и Марс. Ответ пришел подозрительно кроткий… КПСС задумалось над переопределением плана. Но не отказалась от него. Выходит ни та, ни та сторона к чему-то общему не пришла, но самое страшное — Филимоненко абсолютно прав. Одна ошибка стоила повышения уровня радиации при запуске ядерных реакторов и загрязнению окружающей среды. Твердолобым партийцам безразлично на радиацию, пробравшуюся абсолютно во всё. Но Алексею — как отцу двоих детей, которые как и он, как и Сеченов, как и всё человечество безвольно подверглись излучению — не плевать на жизни. Так и проявляется жизнь — трагикомедия на трагикомедии… Так и Сеченов продолжает сильнее затягивать узел лжи обеим сторонам. Обеим говорит, что всё обязательно будет хорошо, но панически боится попросту не успеть — совершить задуманное и воплотить это «хорошо». Алексей отлично справляется с разработкой платформы «Икар», вот пусть над ней голову и греет. Пусть поживет ещё хотя бы чуть-чуть без репрессий. Пусть не сгниёт в тюрьме из-за политических идиотократий… Дима убережет его и всех этих светлейших людей рядом…       С проектом они закончили только к вечеру, продолжая перекидываться шутками и делясь воспоминаниями. Так, словно ничего особенного в их диалоге не происходило. Так, словно на сердце не воет жгучая обида к несправедливости. Но ладно, всё же это дело тонкое, ответственное: закончить школьный проект. За время грубой сборки роботов и механизмов, декоративно-прикладная мышца значительно расслабилась у обоих. А сделать нужно было на все сто. Ли́са — дочка Филимоненко — как никак самая лучшая ученица в гимназии, идет на золотую медаль. Оба состоятельных ученых выложились на полную, в таком, казалось бы, несерьезном деле… Хотя, для Димы — помочь этой девчонке гораздо важнее чем может показаться извне. Лиса пережила наяву те кошмары, которые даже сорокалетнему мужчине порой приходят в кошмарах, а она… Сеченов запинается о собственные мысли. Вот что случается, когда остаешься наедине с собой — в голову лезет бесчисленное количество философских, тяжелых мыслей.       Может, это была врождённая дурость, а может — избыточный, упрямый оптимизм, но Дима старался вспоминать войны как можно реже. Он умел смотреть назад без надрыва: мысленно гасил поминальную свечу, сжав горячий фитиль подушечками пальцев, и просто перешагивал через скорбь. В его шкафу не висел парадный мундир, который нужно было периодически отряхивать от пыли, хотя на выездном пиджаке тускло поблёскивала золотая звезда Героя Советского Союза. Диме казалось, что мир уже сполна расплатился с ним за всё хорошее что он сделал — одним лишь фактом этих тихих, мирных ночей. На этом, пожалуй, хотелось поставить точку. Миру — мир, а уставшим солдатам — заслуженный покой. Хотя на деле всё вышло иначе. И Сеченов, и остальные его соратники взвалили на себя такую ответственность за будущее человечества, что покой им теперь только снился. Да и сама возможность видеть сны при их сумасшедших ритмах казалась непозволительной, почти греховной роскошью. К слову, Лёшка Филимоненко никогда не был женат. Его Лиса — приёмная дочь — была живым осколком того всемирного кошмара. После второй мировой войны осталось слишком много осиротевших еврейских детей, но мимо этих двоих, Лисы и её крошечного брата — Артёма, Алексей пройти не смог. Их мать умерла ещё в тридцать восьмом, едва родив мальчика. У детей остался только отец, но из-за нацистов исчез и он. Когда началась война… Лисе тогда едва исполнилось семь, но она упрямо, цепляясь зубами за жизнь, сумела выходить младенца в сырых подвалах оккупированного города. Судьбу своего отца они так и не узнали. И никто из тех, кто запрашивал архивные справки, не решился рассказать им горькую правду. Кому захочется услышать в одночасье, что твой родной отец, носивший фамилию Шульс, остался лежать в безымянной могиле у газовой камеры, поплатившись за разрез глаз, веру и строение челюсти. Диму передёрнуло от резкого, ледяного укола тоски под рёбрами. Но он тут же привычно загнал это чувство поглубже. Мрак остался позади. Дети того человека спаслись, выжили вопреки всему. Теперь у брата с сестрой был целый батальон любящих приёмных отцов и дядек, матушек и тётушек. Дима и сам нередко нянчился с ними, даже чуть чаще остальных. Как не помочь другу-одиночке? Да и Сеченов всегда тянулся к детям. Ему никогда не было в тягость подурачиться лишний час на прогулке или терпеливо разложить по полочкам сложную школьную тему. Возможно, где-то на самой грани сознания, в тех слоях, куда пока не дотягивались даже щупальца Лимбо, он и сам хотел чего-то подобного. Простой, осязаемой стабильности. И… быть может, чего-то большего. Как у Королёва, например. Настоящих семейных уз. Тёплой постели, в которой тебя ждёт близкий, понимающий человек. Чтобы в пустой квартире по вечерам звучало чуть больше одного голоса. Но с Диминой работой, с его великой, пугающей целью и странным, угловатым характером все эти земные радости в расчёт не принимались. Можно было сколько угодно вздыхать над собственной долей, но выбор был сделан давно. Кому-то суждено вить уютное гнездо и пить чай на веранде, а кому-то — обустраивать этот огромный, шаткий мир, чтобы другие могли делать это спокойно. Сеченов медленно утёр лицо ладонями, протяжно выдохнув сквозь плотно прижатые пальцы. Время утекало сквозь них так же легко, как таял первый осенний снег. В народе поговаривали, будто советские академики живут долго из-за строгого, выверенного режима дня. Дима пока не понимал, то ли это обыватели так глупо заблуждаются, то ли с ним самим что-то глубоко не так. Впрочем, последнее было очевидно. И дело тут было совсем не в распорядке дня.

Усмехается, стережет записными книжками, Подзывает — не бойся, мальчонка, я твой друг, И пустыни во сне скрипят смотровыми вышками, Ты один там — и ни единой души вокруг;

      Документы из министерства были наконец разложены по папкам, отчёты завизированы и разосланы в отделы, сводки приняты к сведению. Дима уже смутно соображал, что именно подписывает. Он отпихнул от себя очередную анкету и просто прижался щекой к прохладной полированной столешнице. На часах было одиннадцать вечера. «Дмитрий Сергеевич, ложитесь спать», — прозвучал в сознании тихий голос. Без намёка на акцент. Дима устало прикрыл глаза. Этот человек снова прокрался в его мысли. Прокрался мягко, бесшумно, лисьей походкой. Перед внутренним взором заплясали чужие карие глаза — странного, редкого оттенка, совсем не похожие на его собственные. То ли тёмная медь, то ли остывающая магма. Дима невольно улыбнулся самому себе, признавая это тихое наваждение, и заставил себя подняться из-за стола. Память упрямо утягивала его назад, в тот самый день. — Это уже даже не смешно, — ворчал Дима, устало потирая переносицу. — Мне проще натянуть маску со своим лицом на первого попавшегося робота, чем продолжать эту бессмысленную клоунаду. — Клоунаду, значит? — Харитон сидел на краю его стола, нахохлившись, точно угрюмая горгулья. — Дим, я вообще-то пытаюсь тебе помочь, у меня своих дел выше крыши. Сделай лицо посерьёзнее, ради бога. Осталось всего несколько кандидатов. — Всё-всё, — Дима тихонько рассмеялся, на ходу сооружая на лице маску строгой академической важности. — Так лучше? Дашь мне наконец закончить чертёж «Ромашки»? Профессор шутливо замахнулся на него папкой: — Я сейчас из тебя самого ромашку сделаю, Сеченов. Успокойся. Входите! Так, кто тут у нас… — Харитон быстро перелистнул страницу, вчитываясь в список, поправил очки и пробормотал: — Немец. Михаэль Штокен… Шт… узен… Штонбен-бонбен, хуй знает. Сам представится. Дима беззвучно прыснул, безуспешно пытаясь подавить душивший его смех. Чтобы скрыть дебильное хмыканье, он заставил себя закашляться и наконец поднял глаза. Немец каким-то чудом уже бесшумно перешагнул порог и стоял прямо перед его столом. Дима поднялся, протягивая руку для приветствия: — Здравия желаю. Присаживайтесь, если хотите. Давайте по порядку. — Михаэль Штокхаузен, — представился гость. Голос у него оказался неожиданно мягким, приятным. Ровным, механическим движением он положил на стол раскрытую папку с документами. Дима успел заметить, что пальцы у немца слегка подрагивали. И ещё — несмотря на приглашение присесть, Штокхаузен так и остался стоять, вытянувшись по струнке, словно на параде. — Михаэль… — Дима мысленно примерил это имя на язык, вчитываясь в ровные строчки машинописи. — Посмотрим. Доктор наук, высшая категория по нейрохирургии… Опыт в прикладной инженерии. Очень интересно. Дима улыбался, листая бумаги, но стоило ему поднять взгляд на Захарова, как улыбка погасла. Профессор смотрел на иностранца с какой-то глухой, затаённой тревогой. «Дима, не надо», — беззвучно, одними глазами передал Харитон. Но Дима уже зацепился. Этот человек вызывал в нём странное, чисто научное любопытство, природу которого он и сам не мог до конца определить. — Михаэль, скажите, почему вы уехали из Англии? — После болезнь… климат пегхестал симпатизиховать, — просто ответил немец и вежливо, чуть натянуто улыбнулся. — Судьба сама пгхивела меня сначала в Советский Союз, а после — к вам, Дмитхий Сехгеевич. У Димы внутри словно что-то оттаяло. Губы сами собой поползли вверх. Ну что за удивительный персонаж. — Вы ведь наверняка изучили круг обязанностей? Уверены, что справитесь? Как ваше здоровье сейчас? Михаэль мгновенно посерьёзнел. Его медные глаза на секунду обожгли Диму непривычно тяжёлым взглядом: — Более чем. Я готов пхиступать к любому погхучению. Сию секунду. — Хм. Ну раз готовы… вот, например, — Дима выудил из-под стопки бумаг первый попавшийся лист черновика — свой чертёж будущей системы слежения. — Никак не могу решить, какой вариант лучше. Что скажете? Харитон рядом тяжело, укоризненно вздохнул. Дима почувствовал секундный укол стыда перед другом, но немец даже не шелохнулся. Он лишь мельком скользнул взглядом по Захарову, оценивая обстановку, и углубился в схему. Захаров демонстративно отвернулся, тихонько протянув: — Ди-има… В одной этой интонации было всё отношение Харитона к происходящему. Но Дима не мог оторвать взгляда от Штокхаузена. Тёмно-серый, безупречно приталенный костюм немца разительно отличался от мешковатых свитеров и мятых халатов, в которых обычно ходили сотрудники. В этой его обособленности, в аккуратной морщинке, прорезавшей лоб, когда он хмурился, было что-то… забавное. И очень притягательное. Немного опасное. Под этим холодным, колючим взглядом скрывалось слишком много невысказанного. «Смешной какой», — рассеянно подумал Дима, разглядывая, как Михаэль незаметно переминается с ноги на ногу. Прозрачно. Немец тихо кашлянул в кулак и выпрямился: — Как вы называть это твогхение, Дмитхий Сехгеевич? — Ромашка, — пожал плечами Дима. — Название условное. — Фогхме лепестков… не хватать обтекаемости, — Михаэль, не касаясь бумаги, указал кончиком ногтя на стыки деталей. — Здесь будет копиться вода. Металл устанет быстхее. И внешне это выходить нагхцисс, а не гхомашка. Гхазделите эти усилители сигнала. Пхопускная способность не станет хуже, но выглядеть будет… аккухатнее. Дима удивлённо приподнял брови. Немец скромно отвёл глаза куда-то в сторону его плеча. Обычно кандидаты с порога принимались рассыпаться в комплиментах и клясться в верности, от чего Сеченову становилось невыносимо скучно. Порой готовый язык входил первые кандидата. А этот иностранец сразу, без лишних реверансов, указал на ошибку. Причём указал чертовски верно. С его маленькой правкой вся конструкция мгновенно обрела законченный вид. — Вы приняты! — радостно объявил Дима и уже порывался встать, но на его плечо легла тяжёлая, предостерегающая ладонь Харитона. — Серьёзно? — сухо спросил профессор. — Почему именно он, Дима? Дима заметил, как вздрогнули плечи немца, а в медных глазах промелькнуло искреннее замешательство. — А мне нравится, как он произносит моё имя, — по-детски упрямо заявил Дима, и Захаров понял, что спорить бесполезно. — Насчёт остальных у меня голова болела, а с ним — нет. Всё, Харитон, берём. Конечно, это прозвучало не слишком солидно, но Дима просто не сумел по-другому выразить это странное, интуитивное доверие. На бледных щеках Штокхаузена проступил слабый румянец. Кудрявый, колючий, боязливый, но умный и отчаянный — вот что разглядел в нём Дима за эти несколько минут. Харитон шумно прочистил горло: — Михаэль, вы свободны. На улице первый же робот поможет вам сориентироваться. Дмитрий Сергеевич свяжется с вами лично. Все остальные вопросы — к лаборантам. Сейчас у вас есть вопросы? — Вопгхосов нет. Штокхаузен вежливо кивнул Захарову, пожал ему руку и снова перевёл взгляд на Диму. Между ними опять проскочила та самая искра понимания. Немец улыбнулся, приоткрыв чуть неровные зубы. «Нацик сучий…» — пронеслось в голове у Димы. Он хихикнул. Михаэль, заметив его весёлость, смутился и поджал искусанные губы. — Тогда… я ждать сигнала? — Всё верно, Михаэль, — Дима всё-таки поднялся, перехватил его узловатую ладонь и бережно сжал её обеими руками. — Завтра я сам введу вас в курс дела. Как вы на это смотрите? Медь в глазах немца потеплела, вспыхнув мягкими золотистыми искрами. Штокхаузен загорелся его верой и открывающимся будущим. Он растерянно блуждал взглядом по лицу Димы, невпопад облизывая пересохшие губы, словно до конца не веря своему счастью. А Дима чувствовал, что открывает дверь в какое-то удивительное, новое исследование. И для него это было лучшим подарком. Из этого тёплого, полусонного воспоминания Диму вырвал тихий, смущённый голос. Он открыл глаза, даже не успев придать лицу серьёзное, директорское выражение. Перед столом стоял Михаэль. — Дмитхий Сехгеевич… добхый вечегх. Вы, кажется, совсем захаботались. — Понизил голос, — Может… прогуляемся? Штокхаузен оказался по правую руку, стоял переминаясь, теребил край своего пиджака. Нервно улыбался. Расплывшись в ответной улыбке, Сеченов подпирает щёку кулаком и смотрит на своего заместителя сквозь приспущенные ресницы: — Конечно, Михаэль. Только закон— — Ну уж нет, Дмитрий Сергеевич, Вы каждый раз говорите одно и то же, а в итоге засиживайтесь до поздней ночи. Ладонь немца накрывает стопку несмотренных анкет и утягивает к краю. — Хорошо-хорошо. Пойдём прямо сейчас. — Вот и правильно, обожаю когда Вы всё-таки прислушиваетесь. «Скорее подчиняюсь» — с насмешкой, поправляет Дима, у себя в мыслях. Прогулка началась с верхней террасы башни. Подступающая ночь накрывала предприятие одеялом, в котором сквозь пушистые облака пробивались звёзды, напоминающие о бескрайних мирах за пределами человеческих жизней. Холодный ветер, слегка влажный, обдал разморённое тело. Несмотря на прохладу, на сердце было удивительно тепло. Директора пошли по дорожке к излюбленной лавочке, чтобы остановится и полюбоваться небом. — Смотри, — сказал Дима, указывая сигаретой на одну из менее затянутых облаками зон, где можно было различить несколько ярких точек, — это, кажется, Орион. Михаэль глянул вверх со сдержанным любопытством. Дима продолжил: — Если есть сгусток газа источающий свет, как думаешь, есть ли у Вселенной, что этому противопоставить? — Должно быть — весь мир состоит из противоположностей. — Как там в моём комплексе? Нашли что-нибудь? Дима имел в виду поиск источника постоянного микроволнового сигнала, за которым весь мир гоняется. — Давайте лучше не о работе? Если что-то будет, — Михаэль сунул сигарету в зубы, — я сообщу Вам первым делом. — Конечно. Но прежде, ещё кое что рабочее… последнее, обещаю. Приживаемость полимера поднялась до 89-ти процентов, нам нужен доброволец, как думаешь кого лучше пригласить в проект? Щёлкнув зажигалкой, Михаэль прикурил, задумчиво обведя взглядом рядок деревьев. Выдохнув дым, он спросил, — Что от этого человека требуется? — Как бы так помягче сказать… Позволить нам вторгнуться в его сознание и воспользоваться нейронным аватаром, ввести в симуляцию. — Дима закурил следом. — Достаточно… неоднозначное положение. Не думаю, что кто-то даст добровольное согласие на нечто подобное. Могу… Предложить только себя. — У тебя нет нейронного расширителя, — академик закусил костяшку пальца, нервно добавил, — я как-то уже привык имплантировать Искры именно вместе с тобой. — Не переживайте так, я уверен Вы справитесь и с другими ассистентами. — Ты совсем не боишься? — Нет, я Вам полностью доверяю. Дима улыбнулся, — Разберемся. Как прошел твой день? — Как и обычно, если не считать Вашу внезапную задачку. — Еще раз спасибо за оперативность. — Это моя работа. Может расскажете зачем Вам этот шар то понадобился? — Да для проекта школьного… — А… кажется понимаю. Как там у Лисы дела?.. Диме было так удивительно спокойно, словно целый день он только и делал, что бежал марафон, а теперь наконец-то смог взять передышку…

***

Не отмаливается — исповеди да таинства,

Только все ведь начнется снова, едва вернусь.

Мы, наверное, никогда с тобой не расстанемся,

Если я вдруг однажды как-нибудь…

Не проснусь.

      Сеченов мерно размешивал сахар в чашке с кофе, порой заполошно громко постукивая ложкой по стеклянному бортику. Дзинь. Дзинь. Этот монотонный звук немного заземлял, помогая собраться с мыслями. Глядя на то, с каким необъяснимым, почти вызывающим -жизнерадостным воодушевлением встречает это серое утро его заместитель, Дима мимолётно задался вопросом: а не принимает ли Михаэль, часом, какие-нибудь психостимуляторы? Немец, аккуратно закатав рукав рубашки, вовсю беседовал с молоденькой медсестрой. Он с самым живым, непосредственным интересом расспрашивал её про недавний профсоюзный отпуск в Анапе, пока девчушка протирала спиртом ампулу и готовила шприц. Дима невольно косился на них из-под своей чашки, чувствуя глухое, не совсем понятное самому себе недовольство. Ему казалось лишним это утреннее кокетство, хотя Михаэль просто вежливо поддерживал разговор. Короткая тонкая игла мягко ушла под бледную кожу на сгибе локтя. Взгляд Димы послушно скользнул ниже — к грубоватому, узловатому запястью Штокхаузена. Под тонкой кожей отчетливо проступали зеленоватые нити вен и рассыпной узор мелких рыжеватых родинок. Свои неизменные кожаные перчатки Михаэль так и не снял, лишь небрежно стянул раструб с левой руки, обнажая только предплечье. Дима сделал большой глоток кофе и живописно поморщился. Напиток был обжигающе горьким, безвкусным, но проснуться как-то требовалось. В последнее время у него развилась скверная привычка спать урывками, тревожно и мало. Впрочем, на продуктивности эта ночная бессонница никак не сказывалась, скорее даже наоборот — подстёгивала мозг. Всю прошлую ночь академик провёл за расчётами, лично перепроверяя параметры нейрополимерного расширителя, который сегодня предстояло имплантировать Михаэлю. Главное, чтобы у того не обнаружилось скрытой аллергической реакции… Уже к вечеру Штокхаузен станет частью закрытой локальной сети, связывающей высший руководящий состав Предприятия. Но с одной крошечной, сугубо персональной особенностью. Дима пошёл на настоящее коварство, о котором предпочёл не распространяться даже с Харитоном. Ещё на заре открытия нейрополимера они с Павловым и Захаровым тайно снабдили своих ближайших соратников первыми опытными мозговыми имплантатами. Позже, исключительно для бойцов спецотряда «Аргентум», появилась «Искра». Сейчас в АПо полным ходом шла разработка её усовершенствованной версии — модуля «Восход». Харитон планировал пустить его на замену «Искре». Главное их различие заключалось в том, что «Восход» имел прямой доступ к Лимбо, позволяя осуществлять полный внешний контроль над носителем, в то время как «Искра» была лишь продвинутым приёмником и пультом управления. Но никто на Предприятии не знал, что существовал и третий тип расширителя. Без документов и серийного номера. Этот секретный модуль по своей архитектуре походил на те первые, экспериментальные нейроконнекторы, которыми пользовалась сама учёная когорта. Он не имел ничего общего с «Искрой», открывающей доступ к базам данных и роботам, и уж тем более не нёс в себе подчиняющих алгоритмов «Восхода». Димино тайное «коварство» заключалось в том, что он приготовил для Михаэля точно такое же устройство, какое носил в собственной голове. Модуль с полностью открытым исходным кодом. Код, который можно было переписывать и менять как угодно, без оглядки на общую систему. Это была свобода в её чистом, абсолютном физическом выражении. И Дима, ведомый каким-то странным внутренним импульсом, хотел подарить эту свободу именно ему. Целый день Сеченов провёл в подвешенном состоянии. Сейчас оно достигло пика. Полимерная инъекция не проявила себя с негативной стороны. До назначенной операции остался всего час, а позади тринадцать чашек кофе и горсть успокоительных. Зайдя в процедурный, Дима сложил руки на груди, медленно обводя помещение чутким взглядом. Бежевые стены казались холодными, коснись и рассыпятся — настолько лёд их иссушил. В подземном комплексе Павлова было находится немногим проще чем в АПо. Перед глазами разворачивалась картина, которая у Сеченова вызывала отчаяние — Михаэля готовили к операции. Решили стричь под Аргентумцев по настоянию директора. Сбривать такие роскошные кудри целиком это психологическое насилие над всем предприятием, достаточно всего лишь обрить затылок и височную зону. Сердце громко стучало, но внешне Дима не выражал и толики своего странного беспокойства. Переживать в действительности не о чем, академик абсолютно уверен в модуле и их с Захаровым силах. Всё было уже сотни раз перепроверено, сначала испытаниями на животных, доказав, что полимер обладает как таковой способностью приживаться внутри организма. Данный феномен пока требовал слишком много ресурсов и времени на одну частную модель, так что для общего обихода и мировой полимеризации было ещё грести и грести. Ведь окончательная задумка — нейросетевое объединение людей и роботов — была колоссальной. Однако пока что все оставалось только карандашиком в планах, а разработки велись своим чередом, чтобы ничего не упустить из виду и не запнуться о какую-нибудь незначительную деталь. Бритва-ножницы поскрипывала при движениях. А Михаэль продолжал непринужденно улыбаться. Сеченов поспешил отвести взгляд. Он журит себя мысленно за постоянное витание в облаках. Нужно сосредоточиться на важном. Как он может разгильдяйствовать, когда столько на кону?! Большинство сотрудников целиком отдали свое здоровье, время, силы, а кто-то ещё больше, чтобы продвинуться к их общей цели. И все прекрасно понимали, что из этой колеи никогда не выбраться. Напротив, есть риск зарыться в неё только глубже. В силу того, что пациенту необходимо было пройти комплекс мер по антибактериальной обработке и переодеться, Сеченов вышел из процедурной и направился куда-то бесцельно вперед. Ему всё ещё жутко. Спустившись в зону отдыха персонала, академик бухнулся в кресло и бросил взгляд на телевизор. Телепередача так и не смогла хоть чуточку заинтересовать, и вскоре академика словно настойчиво толкали сзади в бездну тех же ранешних размышлений. Он пытался понять и определить истинную суть того, что с ним происходит. Вскоре внешний звук пропал, и Диму затянуло во внутренние рассуждения целиком. А что он испытывает? И испытывает ли что-то в действительности? Он подходил к этому вопросу с разных сторон, но прежде всего с научной. Дима проводит, своего рода, эксперимент, только вот над кем и с какой целью… Что он хотел исследовать? Свою излишнюю заинтересованность и потребность в человеке. Привязанность. Он действительно привязался к Михаэлю. Чрезмерно. Это фактор гормональных аспектов или нечто большее, неотъемлемое? Так сказать, духовная часть присущая каждому человеку. В своих размышления академик часто приходит к тому, что причислять себя к остальным людям становится сложнее и сложнее. Ему казалось, что с ним определённо что-то не так. Нет, не потому, что он испытывает чрезмерную и якобы нездоровую привязанность к мужчине. Не потому что может оказаться гомосексуалистом, а потому, что он испытывает привязанность в целом. И он действительно не понимал, почему испытывает её, почему ему действительно не хватает лишний раз увидеть Штокхаузена где бы то ни было, почему то ему действительно стало важно состояние другого человека, не как подопытного кролика или товарища за которым нужно приглядывать… этот феномен ощущался чем-то настолько выходящим из нормального ритма, что с непривычки сбилось дыхание, а сердце зашлось ходуном. С Захаровым они всю жизнь вместе прожили, буквально бок о бок со школьной скамьи, и то, Сеченов в силу своих особенностей не скучал и не думал о Харитоне постоянно. Складывалось совершенно очевидное понимание, что с Харитоном всегда всё было и будет хорошо, пока тот сам не скажет об обратном. Михаэль… Не становился в таком случае беспомощным в глазах Димы, нет, тот никогда даже не обращался за помощью и блестяще справлялся со всем что ему назначат. В Димином мире, который он когда-то давным-давно себе придумал — каждый человек это отдельная ячейка общества, при этом неразрывно связанная с другими. Чтобы соединится с какой-то другой ячейкой, нужно покинуть свое ложе и создать с другой такой же ячейкой совершенно новую. Это биологический закон. Что-то такое, что присуще каждому человеку, но при этом является необязательным. Сеченов ощущает себя где-то вообще между всеми этими ячейками, в жуткой растерянности. Но раз уж это является необязательным, а сам академик единственной своей целью считает всеобщее благо, а не личную жизнь, то тогда… Почему и что диктует ему так странно и долго смотреть на Михаэля. Что он пытается высмотреть? Диме нравится балет, ему нравится смотреть за тем, как элегантно-пластично двигаются балерины, ему нравится смотреть на своих роботов, на то, как отлично они выполняют свою работу, ему нравится смотреть на Михаэля, потому что тот… Потому что… Сеченов правда пытается ответить себе на этот вопрос, на такой простой вопрос. Но ответ из разряда: потому, что чувствует привязанность или даже влюблённость — ему не нравится, он старательно игнорирует его. Это слишком простой ответ, не приводящий к сути. Он не исчерпывающий. Он поднимает множество других вопросов. На каком основании появилась эта гормональная реакция привязанности? Зачем? Он самодостаточен, он не зависит от каких-то других людей, принципов, постулатов и так далее. Он спокойно жил в эмоциональной обособленности всю свою жизнь и никогда, впрочем, не терзался сильными переживаниями на этот счёт. Да, возможно, где-то, что-то, когда-то он и хотел, и желал, но дальше чем из подсознания, — куда эти мысли попали, скорее, как эхо от чужих мыслей — они не выходили. Представляя картины какого-то совместного клишированного будущего, Сеченов невольно краснеет и отводит взгляд в пол. Ему неловко от осознания того настолько устраивает его настоящее положение дел, что другое он просто представить себе не может. Он не может себе представить, но почему-то хочет научиться представлять вот это странное семейное счастье, как его называют в обществе. Очаг, шумная квартира. Ведь действительно, а что мешает академику Сеченову быть с кем-то в паре, они же не обязательно должны становиться единым целым для этого?! Но погодите! Этот тезис перечеркивает сам себя. Все его планы о единстве при достижении дают гораздо большее любому человеку. В едином коллективе каждый друг другу и жена, и муж, и брат, и сестра, и мать (без фетишизации, если что). Каждый заботится и любит другого, как любил бы самого ближайшего человека в старом мире. Дальнейшая мысль уперлась в парадокс… академик вынес, что противоречит самому себе. Тогда быть может, «Коллектив 2.0» стоит немножко пересмотреть, и всё-таки прислушаться к Захарову: оставить больше индивидуальности каждому человеку, чтобы люди всё ещё могли выбирать быть им экстравертами или интровертами, одиночками или обязательно завести себе семью, не обязательно с одним партнёром, ведь кто-то наверняка приветствует полиаморные отношения… Это определённо имеет смысл, но тогда встаёт следующая ветка вопросов. А что Дима хочет-то от самого себя? Что ему делать со своей личной проблемой? Что ему дают чувства, есть ли смысл их развивать? Или можно просто отключить их программным кодом. Тогда это сделает его машиной окончталетно, тогда он перестанет являться хотя бы чуточку человеком. Это же и есть шаг в новую эру, когда человек способен абсолютно на всё. Вопрос продолжает висеть в воздухе. Вопрос случайности. Вселенная случайна. Люди появились на земле либо по невероятно выверенной формуле, либо по случайности, по огромному количеству вариации, которые крутились-крутились и вдруг встали в нужный ряд, как это бывает в казино. Иных объяснений у человечества попросту нет, как именно родилась вселенная и их род. Значит, индивидуальность — она же случайность — всё же необходима. Нужна, как кислород людям. Значит, и Сеченову необходимо иметь немного случайности, чтобы продолжать быть человеком. Может, именно эти странные чувства стали для него той самой случайностью, которая порождает что-то совершенно новое. Как таким же образом, совершенно случайно, на Земле зародились первые живые микроорганизмы. Отходя от всех философских размышлений, Дима вдруг понимает, что, возможно, он сам поставил себе невыполнимую планку. В том, что он выше, чем просто среднестатистический человек. А может этот ультиматум ему внушили, постоянно называя всеобщим гением, самородком поколения… Не важно, впрочем, кто придумал это правило — оно не лишает Диму желания чувствовать себя в безопасности. Ему хочется чувствовать себя действительно понятым и, кажется, именно с этим осознанием Дима пришёл к ответу на свой первоначальный вопрос… Штокхаузен понимает его? Действительно понимает или делает вид, это не важно, хотя, наверное, важно, если рассматривать ситуацию со стороны искренности… Но мало того, что Михаэль понимает его, так ещё и имеет свое собственное мнение, что бесспорно делает их гипотетический союз ещё и невероятно полезным в обществе. Так как в конфликте мнений всегда рождается истина. А конфликт необязательно представляет собой битую посуду, крики оры, потасовки, это же может быть и дискуссия и научная работа, проект совместный… Это решение задач с разным подходом. В таком случае… Всё имеет место быть, и Дима ловит себя на том, что не против не останавливать происходящее. Но пока в его силах только продолжать наблюдать к чему же это всё приведёт, если домыслы верны. Возможно, раз должное осознание пришло именно таким образом, то и следующее случайное происшествие, обязательно раставит всё на свои места или хотя бы даст ему знак. Внезапно Дима вспомнил как на пол падали состриженные кудряшки и очень сильно захотел вернуться сейчас в процедурный и забрать их для изучения.

***

Я был мальчик, я беззаботно жил; я не тот, кто пашет до синих жил; я тебя, наверно, не заслужил, только кто арбитры.

Ночевал у разных и был игрок, (и посмел ступить тебе на порог), и курю как дьявол, да все не впрок, только вкус селитры.

— Ну-с, товарищи… Освежим навыки, старыми приемами! Товарищ, прошу, процитируйте нам Капитал. — Харитон. — Буркнул Сеченов, — Это не обязательно. Михаэль подал голос, — Всё в похядке, я в сознании. Перед Димой операционная установка и раскрытый разрез скальпа, с прямым доступом к мозгу. Академик метнулся, обогнув пациента сначала с одной стороны, потом прибившись с другой. — Как бы нам кибитку твоему немцу не разнести, Дима не мельтеши, давай аккуратнее. Переняв у ассистентки тончаший скальпель, Сеченов морально готовился к внедрению нейрополимерного расширителя. Слышится нервный смешок Михаэля, — Я вообще-то всё слышу. — Ой. Не переживай, родной, сейчас мы из тебя пионерчика быстренько сделаем и всё. Больно не будет. Последующие разговоры Дима просто не слушал. Во время операции он заставил себя оглохнуть ко всему, кроме сигналов аппаратов и собственного размеренного дыхания под маской. Микроклипсы, металлический пинцет, влажный блеск полимера в капсуле — всё прошло в каком-то автоматическом трансе, почти без участия разума. Он и моргнуть не успел, как Михаэля, бледного и спящего под глубоким наркозом, увезли в реабилитационную палату, а сам Сеченов оказался на улице. Всё тело била мелкая, запоздалая дрожь — верный признак мощного адреналинового отката. Дима сел на холодную деревянную скамью в больничном сквере и неловко, с третьей попытки, чиркнул спичкой. Нужно было срочно успокоиться, иначе это липкое, невнятное беспокойство сожрёт его прямо здесь. Он затянулся. Едкий дым привычно ударил по бронхам, но ожидаемого облегчения не принёс — многолетняя никотиновая зависимость давно разучилась успокаивать по щелчку, требуя лишь новых и новых доз. Мир вокруг медленно плыл. Земля вращалась под ногами слишком ощутимо, вызывая лёгкую тошноту. Дима поднял голову и уставился на блёклый диск луны, висящий над верхушками тёмных сосен. Что с ним происходит? Он, человек точных наук, привыкший измерять вселенную строгими формулами, теоремами и тождествами, сейчас пасовал перед элементарным вопросом: чего именно он хочет? Что он чувствует? Нужно ли это вообще? К сожалению, человеческую натуру невозможно было загнать в безупречный цифровой код. Слишком много переменных. А упрощённые, обрезанные модели Сеченова никогда не устраивали. Особенно теперь, когда он тайно вшил в голову своего заместителя устройство со свободной архитектурой, фактически подарив ему ключи от ментальной независимости. Риск плохого исхода он старался даже не рассматривать — от этого становилось совсем тошно. Под его уединённый купол самобичевания мягко, почти неслышно проникла знакомая фигура. — Как ты? — негромко спросил Харитон. Над сквером уже стояла глухая, сырая ночь. Диму ощутимо колотило от холода, но он упрямо продолжал сидеть на лавке, бездумно пересчитывая звёзды на тёмном небосводе и пытаясь сложить их в простые геометрические созвездия — лишь бы занять уставший мозг. — Не знаю, — честно ответил он, не оборачиваясь. — На этапе внедрения осложнений не возникло, — Харитон прислонился спиной к стволу дерева, пряча руки в карманы пальто. — А это значительно снижает риск отторжения. «Искра» приживётся, Дима. Сеченов судорожно запустил пятерню в свои волосы на затылке и ещё сильнее сжался, утыкаясь носом в воротник пальто: — Приживётся… Куда она денется. Я сам не знаю, чего меня так кроет. Отвык от хирургии, наверное. А ты нет? По-хорошему, ему нужно было ехать домой, лечь в тёплую постель, но он физически не мог заставить себя подняться со скамьи. Почти полвека живёт на свете, признанный во всём мире гений, а совладать с собственным глупым сердцем так и не научился. Не мог даже самому себе внятно объяснить, что именно его гложет, не говоря уже о Захарове. Смешно до черноты. Если бы не было так тоскливо. — Я спокоен как удав, Дим, — Харитон внимательно вглядывался в его бледный, осунувшийся профиль. — И вижу, что тебя беспокоит что-то ещё. Что-то, о чём ты помалкиваешь. Дима безнадёжно махнул рукой и отпустил затылок: — Да что с меня взять… Дурак я, Харитон. Вот и всё. Не уверен, что поступил правильно. Смотреть другу в глаза сейчас было смертельно опасно — Захаров читал его слишком легко. Поэтому Сеченов упрямо держал взгляд в расфокусе, глядя куда-то в темноту аллеи. — Я это уже понял, — Харитон неторопливо подошёл и сел рядом на скамью, заставив доски жалобно скрипнуть. — По тебе сразу видно. — А у меня… правда всё на лице написано? — Дима наконец повернул к нему голову. Они помолчали. Примерно минуту и сорок пять секунд — Дима машинально зафиксировал эту паузу по внутреннему хронометру. — Конечно, Дим, — Захаров серьёзно посмотрел на него и едва заметно вздёрнул брови. — Может, другие и не заметят, но я-то тебя наизусть выучил. За операцию не переживай, она прошла безупречно. Что ты мог сделать неправильно? — Что угодно, — тихо выдохнул Сеченов. — Ну и пусть, — Харитон несильно хлопнул его по плечу, возвращая к реальности. — Всё поправимо. Ты же у нас гений, в конце концов. Я не боюсь, Дима. Не бойся и ты.

***

      Свет яркий и белый слепит глаза. Шум, будто тысячи маленьких колокольчиков, звенел в голове. Михаэль раскрыл глаза. Сквозь плотную пелену он смог выяснить, что лежит где-то в белой комнате, окружённой белыми стенами. Его лицо, едва не прилипшее к подушке, застыло в кривом ужасе. — Was? Wo.? — Прошептал Михаэль хриплым от жажды голосом, пытаясь шевельнуть головой. — Вы в палате, товарищ Штокхаузен. Вам провели операцию на мозге, всё в порядке, — заверил спокойный голос медсестры. Сложно было определить, где находится источник звука. Этот тонкий, изнуряющий металлический звон исходил, казалось, отовсюду одновременно, вибрируя прямо внутри черепной коробки — там, где под тугими госпитальными бинтами теперь горел свежий шов. Немец хотел сказать, что совсем не помнит операции, но слова застряли в горле тяжёлым, холодным камнем. Всё его существо, от кончиков пальцев ног до макушки головы, пронизывал лютый, сковывающий лёд. Он попытался пошевелить рукой, но та оставалась неподвижной, словно привязанной к койке невидимыми тросами. Перед глазами одна за другой возникали картины — абстрактные, полные сюрреалистического, липкого ужаса. Стены палаты медленно раздвигались, превращаясь в безграничную космическую бездну, в которой лениво плавали разноцветные облака, переливающиеся всеми цветами радуги. Но в этих ярких цветах скрывалась абсолютная пустота, холодная и мёртвая, заставляющая израненное сердце сжиматься от страха. Комната тоже сжималась и расширялась, ма Немец попытался отвести взгляд от пугающих галлюцинаций, но они не исчезали. Даже когда он из последних сил жмурился, они проникали вглубь его сознания, касаясь каждой клетки тела. Мир вокруг окончательно перестал быть реальным, превратившись в безумный, изменчивый кошмар. — Михаэль, вы слышите меня? Да, он слышал. Но сквозь этот далёкий голос пробивался лишь шёпот его собственных страхов. Он чувствовал, как галлюцинации усиливаются, обретая пугающую осязаемость, и одновременно с тем уплывают куда-то. Мысли рассеивались, замещаясь лавиной хаотичных образов. — Помогите… — прошептал он сухими, разбитыми губами. Где-то рядом шуршал накрахмаленный халат. Медсестра, должно быть, видела его ошалелые, устремлённые в пустоту глаза. — Это просто галлюцинации, товарищ Штокхаузен. Они пройдут. Дмитрий Сергеевич сказал, что это нормально, всё будет хорошо. Кожу на бедре обожгло быстрым, прохладным уколом. Постепенно галлюцинации начали бледнеть, утягивая его за собой в глухой, спасительный туман. Исчезли окна, стены, погас режущий свет. Всё это мучительно напоминало ему о хрупкости человеческого ума, о беспощадности бессознательного и о том, что некоторые грани реальности лучше никогда не пересекать. Но он безвольно пересекал их, проваливаясь в исполосованное бестелесное пространство. Дмитрий Сергеевич… Сознание, точно уставший дилер в покере, лениво выкидывало перед ним карты-картинки: слабо различимые руки, глаза, русые волосы. Закружились воспоминания концептов. Даль давал определение… Запах одеколона, шуршание ткани, осторожные касания или активные жестикуляции. Явление горенья; высшая степень жара, которая проявляется сгущённым светом; соединенье тепла и света, при сгорании тела. Михаэля вело по странной орбите, то приближая к разгадке концепций, то возвращая к подземным лабораториям Берлина. Его или Дмитрия силуэт бежал, запинаясь, к слабо ощутимой границе. Движение крови, гул, стук сердца. Тяжёлое дыхание, напряжение в руках, мокрое ощущение под перчатками и пощипывание в носу от спирта. Словарь. Ромашкевич. Огонь (-некъ -нечекъ, огни). Тепло.

C43H66N12O12S2

***

Через семь лет смрада и кабака я умру в лысеющего быка, в эти ляжки, пошлости и бока, поучать и охать. Но пока я жутко живой и твой, пахну дымом, солью, сырой листвой, Питер Пен, Иванушка, домовой, не отдай меня вдоль по той кривой, где тоска и похоть».

— …однажды мы непременно встретимся с представителями другой цивилизации. Или… Как думаешь, Михаэль, может, нам одним во всей этой бесконечной бездне так отчаянно повезло — взять и появиться? Их неторопливая прогулка медленно подходила к концу. Коллеги свернули на глухую тропинку, уходящую вглубь соснового бора. Эта густая лесополоса отделяла Академгородок от железнодорожной ветки, откуда им предстояло уехать обратным ночным поездом к комплексу Челомей. Воздух пах сырой хвоей, близкими заморозком и горьким дымом угольного отопления от далёких станционных построек. Огромное, чистое небо, усыпанное колючей звёздной солью, оставалось их единственным молчаливым свидетелем. Морозная октябрьская прохлада бодрила, наполняя уставшие мысли Михаэля странными, робкими надеждами. К счастью — а может, и к сожалению, — его надежды никак не были связаны с далёким космосом.

Я ведь не рабской масти — будь начеку.

Я отвечаю требованиям и ГОСТам.

Просто в твоем присутствии — по щелчку

Я становлюсь глупее и ниже ростом.

      Это ведь понимание пришло к нему не за один день. Немец слишком хорошо помнил, как изо дня в день приходил на службу, механически здоровался, зарывался в графики и отчёты, смывал под душем серую пыль прошедших суток, молча готовил себе ужин… И именно в эти одинокие вечера, глядя на остывающий чайник, вдруг осознавал масштаб собственной катастрофы. А на следующее утро уже намеренно, с замиранием сердца искал во взгляде своего директора подтверждение этой безумной взаимности.

Даже спасаться бегством, как от врагов

Можно — но компромиссов я не приемлю.

Время спустя при звуке твоих шагов

Я научусь проваливаться сквозь землю.

      Михаэль мягко скользнул глазами по лицу Дмитрия, подсвеченному призрачным сиянием далёких созвездий. Сеченов говорил вдохновенно, горячо, но как-то сумбурно, постоянно перескакивая с темы на тему — словно отчаянно боялся проговориться о чём-то куда более близком и важном, прячась за рассуждениями о микроволновых излучениях и туманностях. Последней была Андромеда. Штокхаузен чувствовал это колебание каждой косточкой своего тела. Интересно, сколько тайн и невысказанного страха скрывалось в этой великой, закрытой на все замки голове? Под марлевой повязкой в затылке ныло. Михаэль старался не обращать внимания на эту боль, но стоило ему слишком резко повернуть голову в сторону спутника, как в шею стреляло горячей иглой. Смотреть вот так, не отрываясь, в лицо своему начальнику уже граничило с открытым, неприличным подхалимством, но немец ничего не мог с собой поделать. Каким бы выдающимся учёным ни был Сеченов, он никогда бы не смог прочесть за этим преданным взглядом тёмное прошлое своего заместителя. Михаэль просто не сумел бы облечь в красивые русские слова о Барнардах те жуткие, голодные ночи в полуразрушенной Германии, ту липкую, серую тоску в Горьковской поликлинике и ту парализующую дрожь в коленях перед партийными чиновниками. Его русский язык был слишком беден для исповеди. Хотя знал он язык идеально. Задумавшись, Михаэль оступился на скользком от инея корне сосны. Дмитрий среагировал мгновенно, крепко перехватив его за локоть: — Осторожно! Голова не кружится, Михаэль? — Немного… совсем чуть-чуть, — негромко отозвался немец, стараясь говорить медленнее, чтобы не стучаться зубами. — Свежий воздух… и ваши рассказы действительно помогают мне… оклематься. Спасибо, Дмитрий. Осенний вечер умиротворял всё сильнее. Щёки приятно пощипывал лёгкий морозец, а тёрый шерстяной шарф, который академик перед выходом упрямо и заботливо намотал ему чуть ли не до самых ушей, казался сейчас уютнее домашней постели. Михаэль тогда долго артачился, уверяя, что он не изнеженная барышня, но Сеченов так искренне перепугался за его продуваемый воротник, что просто взял и завязал узел сам, почти касаясь тёплыми пальцами подбородка немца. Под защитой этого шарфа хотелось закрыть глаза и уснуть прямо на ходу. С момента операции прошла едва неделя, Михаэля всё ещё мучили фантомные вспышки и жар в затылке, но здесь, в лесу, всё это казалось сущим пустяком. — Тебе не тяжело идти? Может, передохнём? — Дмитрий заглянул ему под вязаную шапку. Штокхаузен решил воспользоваться моментом и мягко схитрил: — Шатает… немного шатает в стороны. Я чувствовую себя как… как на корабле во время шторма. — Давай вернёмся на станцию, подождём в тёплом зале? — Нет-нет, пожалуйста, — поспешно возразил Михаэль, боясь разрушить это мгновение. — Мне гулять с вами нравится… гораздо больше, чем просто лежать в палате и смотреть в серый потолок. — Ну хорошо… Позволь тогда мне немного облегчить тебе дорогу. Тёплая ладонь Сеченова медленно скользнула вниз от локтя, где он придерживал немца, к его ладони. Сначала Дмитрий осторожно коснулся его пальцев своим мизинцем, словно спрашивая разрешения, а затем, не говоря ни слова, они просто и естественно переплели пальцы. Михаэль досадливо замер внутри от осознания того, что никогда в жизни не найдёт в себе смелости признаться этому человеку в чувствах, которые взрывали его сознание похлеще любого импланта. Но тепло чужой руки успокаивало. — Спасибо, — прошептал он, чуть крепче сжимая ладонь Дмитрия. — Так… действительно есть опора. — Ох, Михаэль! — негромко ахнул Сеченов, почувствовав его пальцы. — Да у тебя руки совсем ледяные. Ты же замёрз, глупый! Немец поспешно отвёл взгляд в сторону тёмных сосновых стволов, ревностно, почти до боли сжав его ладонь в своей. Словно кто-то во всей этой огромной Вселенной мог сейчас подойти и отнять у него Дмитрия. Краем глаза Михаэль видел, как академик, ничуть не смутившись, продолжает смотреть вверх, на мерцающие звёзды. И немцу стоило нечеловеческих усилий не вздрогнуть всем телом, когда Дмитрий ласково, успокаивающе провёл большим пальцем по тыльной стороне его ладони. Так старые морские капитаны прикасаются к дереву штурвала своего любимого корабля — с безмолвной нежностью, благодарностью и преданностью. Михаэль судорожно сглотнул подступивший к горлу ком и боязливо покосился на профиль Сеченова: — Нет… Я не замёрз. Мне очень тепло. А Дмитрий… Он лишь тихонько улыбнулся в усы, продолжая разглядывать своё любимое, бескрайнее и вечное небо.

Я не умею быть с тобой наравне.

Видимо, мне навеки стоять под сценой.

Эта любовь — софитовая, извне -

Делает жизнь бессмысленной.

И бесценной.