СГР

***

так они росли, зажимали баре мизинцем,

выпускали ноздрями дым

полночь заходила к ним в кухню растерянным понятым

так они посмеивались над всем, что вменяют им

так переставали казаться самим себе

чем-то сверхъестественным и святым

— Товарищ Елизарова! Постойте-постойте, — Харитон нагнал сотрудницу из АПо у самой парковки, в тихих сумерках академгородка. Подойдя ближе, он искренне, без привычного яда выдохнул: — Выглядите чудесно, Марина. Истинная богиня среди нашего бетонного пантеона. Он ни капли не покривил душой. Захаров питал глубокую, почти эстетическую слабость к подобному типу женщин — открытым, самодостаточным, лишённым дешёвого пафоса и модных макияжных извращений, которыми грешили столичные фифы. Марина мило, чуть снисходительно улыбнулась и лёгким жестом поправила выбившийся из-под шапочки с красивыми полями кудрявый локон: — Харитон Радионович, и вам добрый день. Вся та бесконечная, свинцовая усталость, что обычно залегала резкими тенями на лбу Захарова, удивительно быстро разгладилась под её взглядом. Марина была младше него всего на четыре года, но в мрачных застенках Академии Последствий и совсем юные лаборанты седели за пару месяцев. Немудрено — от того, что порой творилось в закрытых блоках АПо, даже у Харитона с его ледяным сердцем порой стыла кровь. — У меня к вам деловое, но крайне приятное предложение, — загадочно начал он, галантно сгибая руку в локте и предлагая даме опору: — Прогуляемся немного? Обсудим за перекуром мой новый план касательно будущей выставки. — Я в предвкушении, — Марина тихонько хихикнула, аккуратно уложив ладонь в рукаве пальто на его предплечье. — Но разве мы не опоздаем на торжественную часть? — Я на прямой связи с организаторами, у них там опять какая-то накладка по времени, — Харитон сверился с часами. — А вы и так приехали сильно заранее. За три часа до начала. А с учётом задержки — за все четыре. — Мне нужно было уладить кое-какие формальности с Курчатовым. Так что не так уж и сильно, — оправдалась она, но послушно пошла рядом. — Но я вас поняла. Так что там с выставкой? Дмитрий Сергеевич одобрил проект? — Одобрил, куда бы он делся под моим натиском, — Захаров самодовольно ухмыльнулся. — Но, как всегда у нашего Волшебника, есть один досадный нюанс. Марина мгновенно сделалась серьёзной, чуть склонив голову к Харитону и превратившись в само внимание. Профессор продолжил, понизив голос: — Дима упёрся рогами в землю и наотрез отказывается принимать нашу рабочую аббревиатуру. Хочет прогнуться под партийные стандарты. Может, у вас, Марина, получится договориться с ним? Убедить его хотя бы первый год поработать под нашим, академическим названием, а не под этим воняющим министерскими кабинетами брендом? Они мирно шагали вдоль широкого гранитного канала. Вода в нём казалась чёрной, как обсидиан. Время перевалило за четыре часа. — Договориться? С самим Сеченовым? — Марина удивлённо приподняла брови. — Харитон, я поражаюсь вашей слепой вере в мои таланты убеждения. Дмитрий Сергеевич слушает только себя. И иногда — вас. — Он вас послушает, — веско возразил Захаров. — Именно вас — точно послушает. — Отчего же? — Поверьте моему опыту, — Харитон заговорщически склонился к её уху, переходя на едва различимый шёпот: — Не отказывайтесь от этой роли. Я лично обеспечу вам должность руководителя всего этого выставочного комплекса. — Это уже чересчур... — неверяще и испуганно выдохнула Марина, на секунду замедлив шаг. — Харитон Радионович, мне ведь не послышалось? — Вы ведь сами давно хотели отойти от жутких дел в АПо, разве нет? Зачем вам гробить своё здоровье и копаться в сырой земле Вавиловских теплиц, когда на поверхности готовится такое чудесное, монументальное место? Я лично не вижу никого лучше вас на роль управляющего. Возьмёте себе толковых подручных, спихнёте на них всю эту унылую бюрократическую возню и будете наслаждаться безграничным простором для чистой науки. Без малейшего давления на психику. Разве не сказка? Елизарова промолчала, но Захаров заметил, как дрогнули её губы в попытке скрыть торжествующую, смущённую улыбку. Что Харитон по-настоящему ценил в людях Предприятия, так это способность холодного разума брать верх над мимолётными эмоциями. Справившись с волнением, Марина утвердительно кивнула: — Хорошо. Я поговорю с Сеченовым. Спасибо вам, Харитон. — Мне-то не за что. Это вам спасибо. Выносить глупый лепет большинства коллег по цеху для Захарова было невыносимой пыткой, но лично в свою Академию он отбирал только штучный товар. И общество Елизаровой его искренне успокаивало. Он облегчённо выдохнул скопившееся напряжение и задорно спросил: — Ну, а теперь рассказывайте, как прошла ваша крайняя экспедиция в Корею? Что там у наших азиатских товарищей слышно? Складно, легко и удивительно поэтично Марина принялась расписывать свои дорожные впечатления. Харитон когда-то тоже безумно любил мотаться по заграничным командировкам, пока не завёл странный, болезненный роман с одной китайской архитекторшей... Закончился тот союз скверно, оставив на душе Захарова глубокий шрам и напрочь отбив желание колесить по миру. Но под певучий голос Марины старая липкая тоска быстро отступила. В их упоительное уединение бесцеремонно вмешалось нечто постороннее. — Владислав Сехгеевич, постойте же! — резкий, взволнованный окрик Штокхаузена разорвал вечернюю тишину. Харитон вздрогнул всем телом, когда на его плечо сзади беспардонно опустилась тяжелая, настырная ладонь. Медленно обернувшись, он наткнулся взглядом на злое, раскрасневшееся лицо мужчины, которое тут же яростно прошипело: — Да кас ча происходик?! Тяжело, с хрустом выдохнув через нос, Захаров брезгливо скинул чужую руку со своего плеча и повернулся к Марине: — Прошу меня простить, дорогая моя, но, как видите, у нас тут бунт на корабле. И, судя по всему, перед нами предстала та самая «накладка», из-за которой задерживают приём. Смею отлучиться, дабы восстановить пошатнувшийся баланс сил. Елизарова непонимающе моргнула, явно не узнавая дерзкого незнакомца, и на секунду лишилась дара речи от подобного вопиющего хамства: — Понимаю, Харитон Радионович. Спасибо за разговор. Буду ждать новостей. Проводив женщину вежливым кивком и мягкой улыбкой, Захаров резко растерял всё своё дружелюбие и повернулся к нарушителю спокойствия: — В чём проблема, Владислав? Тот, тяжело дыша, принялся раздражённо тыкать пальцем в сторону зама: — Это фриц... Этот ваш немец! — Не помню никаких фрицев среди сотрудников Предприятия, — ледяным тоном отрезал Захаров. Сзади подоспел запыхавшийся Штокхаузен. Немец замер рядом, переводя дух и неотрывно, с немой мольбой глядя на Харитона, словно просил избавить его от этого сумасшествия. — Ещё раз, Владислав: в чём конкретно заключается проблема? Формулируй чётче, будь любезен. Младший Сеченов раздражённо дёрнул головой, и в этом нервном жесте Харитон с досадой узнал мимолётный отблеск Димы. У них был одинаковый голос, только у Влада литовское происхождение делало речь певучей на гласных, но колючей на согласных, то и дело сбивающейся: — Почему я не могу увидеть саво брол… брато? — Потому что он занят государственными делами чрезвычайной важности, это очевидно даже младенцу, — Захаров вальяжно скрестил руки на груди и насмешливо прищурился. — И почему он не может сказакт об этом лично? Выставил хранителес совего! Как к невьродно. Харитон молча разглядывал его. У Влада были сухие, злые волчьи глаза, те же аккуратные, правильные черты лица, унаследованные от отца, те же тонкие материнские губы и острые скулы. Тот же цвет волос, отсутствие щетины... Но весь его облик складывался в голове Захарова во что-то глубоко неправильное, фальшивое. Это был словно молодой Дима, если смотреть на него сквозь мутное, затёртое стекло. В младшем брате начисто отсутствовала та неуловимая, почти мистическая искра, которая заставляла людей идти за Дмитрием в огонь и в воду. Обычный, капризный мужчина в дорогом европейском костюме, качающий права на ломаном русском. Он был эмоциональнее, проще и куда требовательнее старшего. Конечно, Дима тоже был не сахар — капризов у него хватало, но академик хотя бы умел прятать их за фасадом великого гения. Харитон мысленно усмехнулся. Дима ему импонировал в тысячу раз больше. — Захарияс, прошо вежлевие. — Захаров, — холодно поправил Харитон. — Ой-ой, атсупрошу, задел таво дезертирски чувствас. — Я — дезертир? — Харитон показательно, с хрустом размял широкие плечи и шагнул к нему вплотную. — Во-первых, любезный, ты зачем сюда вообще приехал? Об этом юбилее трубят из каждого утюга по всему Союзу. Ты правда думаешь, что твоё мелкое присутствие здесь для Димы хоть что-то значит? Сегодня главный герой не ты, так что не разевай пасть на влиятельных друзей своего брата. Во-вторых, изволь говорить чище. Здешний государственный язык — русский. Из-за твоего чудовищного акцента я понимаю только каждое второе слово. Захаров краем глаза заметил, как у стоящего рядом Михаэля от этих слов буквально вытянулось лицо. Профессор бросил на зама быстрый, острый взгляд и криво, понимающе улыбнулся: — Расслабься, Шток. Тебя это не касается. Ты говоришь куда лучше. — Влиятельных... Не замного чести? Вы-се под ним стелитес. — Слушай, вот что ты пристал как банный лист? Что тебя так взбесило? — Харитон окончательно потерял терпение. Повисла долгая, тяжёлая пауза. Владислав сердито сопел, шумно выдыхая морозный воздух и старательно подбирая слова: — Я не видел его с момента как вы оба уешали. — Замечательно. И товарищ Штокхаузен тебя к нему не пустил? Влад угрюмо кивнул. Чувствуя искреннее, злое удовлетворение, Харитон упёр кулаки в бока, принимая позу строгого наставника: — Так вот, послушай меня сюда, младший научный сотрудник. Дима — человек государственной важности. Я, его ближайший соратник и друг всей жизни, стою здесь, на жаре, и покорно жду аудиенции. А этот человек, — он небрежно указал кивком на молчаливого немца, — его правая рука и личный щит. И мы оба почему-то ведём себя прилично, а не капаем ему на мозги перед важным приёмом. Почему я вообще должен тебе это разжёвывать? Я понимаю, у вас в семействе Сеченовых наглость в крови прописана, но элементарные рамки приличия соблюдать всё же стоит. Пока Владислав переваривал эту отповедь, Михаэль сделал шаг вперёд и заговорил — тихо, но твёрдо, аккуратно выводя свои согласные: — И к тому же, Владислав Сехгеевич, Дмитхий Сехгеевич не пгосто так пхосил никого не впускать. В комплексе имени товахища Павлова пгоизошло ЧП. Дигектоха физически нет в кабинете. Я пхедлогал Вам подождать в закрытом секторе бюро, куда даже не всем здешним сотрудникам есть доступ. Но Вы сами отказались от гостепгхиимства. — Тот музей, о кошором во всех... Всему миру говорят? Вам лишь бы похвастася. Сказали бы сказшу. — Извините, Владислав, но я сказал это пехвым делом! — жёстко отрезал немец. Как бы Захарова ни забавляла эта нелепая дуэль европейских акцентов, упоминание хвастовства больно укололо его за живое: — Да что ты вообще можешь знать о нашей науке, пижон? — Он бесцеремонно ткнул пальцем в грудь Влада. — Ты хоть понимаешь, на каком Предприятии находишься?! — Понимас. — Вот и отлично. Я надеюсь, мы всё выяснили? Мы с Михаэлем — люди занятые, у нас дел выше крыши. До встречи на банкете. — Харитон потянулся было пожать ему руку, но брезгливо поморщился и убрал ладонь в карман: — И знаешь... Я ожидал от нашей встречи чего угодно, но явно не этого детского сада. Я разочарован, Влад. Не порти Диме праздник. Приди в себя к началу вечера. Моя личная просьба, по старой дружбе. Мы поняли друг друга? С отчётливым, почти осязаемым ощущением того, что его — тридцатидевятилетнего доктора наук — только что отчитали как нашкодившего гимназиста, Влад отвёл глаза в сторону и тихо буркнул: — Поняли. — Михаэль, пойдём, — скомандовал Харитон. Штокхаузен послушно развернулся вслед за профессором. Захаров не мог не отметить довольной улыбкой то, с каким ледяным, уничтожающим презрением немец проводил младшего братца взглядом. Но на душе всё равно скреблись кошки. Какое-то странное, липкое разочарование царапало подкорку. Слишком уж разительным был контраст между младшим и старшим братом. Дима, сколько Харитон его помнил, всегда оставался в себе. Вечно в чертежах, вечно в своих туманных грёзах. Харитон не раз находил своего юного друга спящим в шкафу, спрятавшимся среди старых шуб и пахнущих лавандой наволочек. Затворник. Человек, до крайности замкнутый в собственном выдуманном мире. Захаров неплохо знал законы чужого семейного быта, ему было очевидно: Дима никогда не был желанным ребёнком. Строгий, суровый отец всегда упрекал его, выставлял непомерные, невозможные требования, запутывал задачи — лишь бы лишний раз ткнуть носом в несовершенство. С Владом всё было иначе. Его ласкали, его баловали. И всё же сходств между братьями было на удивление много. Оба умели создавать безупречный фасад, улыбаться нужным людям, заводить перспективные знакомства и идти напролом к своей цели. Но при этом оба... оба абсолютно ничего не смыслили в живых человеческих чувствах. Разница в одиннадцать лет не позволила им построить тёплых отношений до переезда Димы в РСФСР. Младший брат всегда безумно раздражал Дмитрия. Влада любили просто так, за факт существования. И казалось бы, стоило Диме привыкнуть к тому, что мир суров и холоден, как вдруг на примере брата он увидел горькую истину: отец с матерью, оказывается, умеют любить. Умеют целовать в лоб, интересоваться делами, баловать... Просто его самого они любить не хотели. Только после переезда Дима начал кардинально меняться. Внешне. Забавно, можно сказать, он научился у нынешнего полимера мимикрировать. Копировал повадки людей, подбирал фразочки, шутил чужие шутки. Благо не прибегал к откровенной лжи, но иногда травил байки, подслушанные в курилке. Некоторая демонстративность так и закрепилась за Сеченовыми. И если Влад по натуре своей громкоголосый и эмоциональный, то Дима скорее просто нахватался плохого. По молодости последний истерил как в последний раз. Любой косяк — и всё, Диму накрывало с такой силой, что никто из сожителей и даже педагогов не мог его успокоить. Он громко ругался, или, если субординация не позволяла, фыркал, закатывая глаза, всегда топал ногами и сжимал кулаки добела. Потом эта эксцентричность как-то отлегла, но не пропала вовсе. Сейчас Димин характер состоит из странных, противоречащих черт. Харитон знает, что внутри у того ничего не колышется — Дима не умеет чувствовать, как чувствуют другие люди, он просто не способен испытывать ярких эмоций. Ему свойственны сосредоточенность и точность, но при этом тревога проявляется настолько ярко, что порой ослепляет и Сеченова, и тех, кто рядом. Он безусловно умел быть как жестоким, так и добрым. Но выходило опять же — словно под копирку. Захаров сам по себе эмоциональный человек, но чёрствый, пару ласковых скажет скорее матом. И Дима, в какой-то степени, стал таким же. Нужно убить — убьет, только потом будет долго терзать себя муками совести, ибо так делают другие люди. Нужно спасти — спасёт и будет хвалить себя до последнего. С приходом Михаэля, совершенно нового человека извне, Дима начал ощутимо меняться. Тревожность немца перенял, усугубив свою, пафос перенял, окультурился. Такие изменения явно не делают его хуже. Лицо науки — доброе, улыбчивое, и лишь немногие знают, какой порой Дима бывает заносчивым и капризным. Зато его брата все запомнили как учёного-проблематика, который не терпит ни единой ошибки. Проще говоря — партийного душегуба. Харитон редко интересовался судьбой Влада, впрочем, как и Дима, но точно уяснил, что тот не брезгует вымещать свой комплекс неполноценности на всех вокруг. Минутный мысленный поток сошел на нет, поскольку коллеги подошли практически впритык ко входу в высотку. Гонимый странной благодарностью, Харитон дружески хлопнул немца по плечу, оставив на нём ладонь: — Ты сделал то, что я просил? Михаэль заметно дрогнул и слегка поморщился. — …Что такое? — удивился Захаров. — Я не очень люблю, когда меня тхогают, — тихо признался немец, уходя плечом в сторону. — Это, навехное, после чумы. Отголоски. — Ой, — Харитон поспешно убрал руку и искренне вздохнул: — Прости, пожалуйста. Не подумал. — Всё в погядке, — Михаэль примирительно вытянул перед собой ладони в безупречных кожаных перчатках. — Я и пехчатки по этой же пхичине всегда ношу. — Да, я знал про твою брезгливость. Но не подумал, что тактильность и защита рук взаимосвязаны. Нет, правда, я тебя понял. Оба понимающе улыбнулись друг другу. — Спасибо, Хагхитон. По поводу твоего вопхоса — да. Всё готово. — Тогда чего мы ждём на этом сквозняке? — Лёшу и Вову, — Михаэль на секунду прикрыл глаза, обращаясь к головному модулю. — О. Они уже в холле. Тогда ничего. Не сговариваясь, они шагнули вперёд, заходя в прохладу башни. Прошли мимо администрации, что сейчас зашивалась полным составом — звонки с просьбой передать поздравления шли со всей страны. Телефон звонил без остановки. Близкий круг Сеченова решил поздравить товарища отдельно, ибо праздник праздником, а от работы никто не освобождён. Физики о чём-то бурно переговаривались, Харитону даже показалось, что опять о ядерном синтезе. Удивительно, но восемнадцатилетняя Лиса поддерживала дискуссию наравне со взрослыми мужиками, которые посвятили этой науке свои жизни. Бриллиант, а не девчонка. — Ну чо, пить пока не будем, ещё успеем! — шутливо завёлся Филимоненко, здороваясь с подоспевшими товарищами. Из другого крыла вынырнули не так давно женатые Нечаевы. Катька бросилась к подруге обниматься и целоваться, будто они не виделись уйму лет, хотя это не так. Они с Лисой часто пересекаются, когда «Аргентум» просиживает на гражданке без задания. Глядя на мельтешащую шумную молодежь, Захаров хмыкнул. «Действительно, целое предприятие маленьких дочек и сыночков». И хотя Нечаевы официально считались их совместными с Димой детьми, это были совершенно серьёзные взрослые люди, пусть и не теряющие оптимизма и юмора. Серёжа умудрился рассказать новоиспеченный анекдот, отчего Захаров впервые услышал смех Штокхаузена в такой большой компании. Удивительно. Шутейка плоская, конечно, но чего стоило ожидать. Хотя, может, немец ради приличия хихикнул. А вообще, Харитон отметил для себя интересный факт: Михаэль вписывался в компанию так ладно, словно состоял в ней с самого начала её существования. Интересно это, конечно, но не настолько, чтобы задумываться. Профессор скучающе зевнул в кулак, а после вздрогнул от того, что Екатерина добралась и до него с объятиями. — Да-да, давно не виделись, — Захаров мягко похлопал её по спине. — Ой, Харитон Радионович, я так соскучилась по вашему вязаному свитеру, вы не представляете. Такой мягкий! — Мягкий не жилет, а сам Харитоша под своей броней, — улюлюкнул Алексей. Катя мяукнула ему в ответ: — И это же прекрасно! — Вот-вот, — Захаров по-отечески сильнее прижал девушку. — Харитон Радеоныч, ну вы, этосамое, уже же дали разрешение Катеньку под венец забрать. Не отбирайте обратно, а то я пропаду, — нарочито обиженно протянул Сергей. Шутки про незапланированное отцовство Харитона не закончатся никогда. — А я, может, передумал? — прищурился Захаров. — Дорога она мне, а ты, Серёжка, будь внимательнее, крепче держи. У меня, ты сам знаешь, настроение переменчивое, один прокол — и пощады не жди, отправлю на рудники. На этом и расцепились. Бурный диалог продолжился, а Харитон с упоением наблюдал за тем, как Нечаевы прекрасно смотрятся вместе. Золотая косичка Кати аккуратно лежит у неё на плече. Тот же узор плетения у Сергея, там где волосы остались на его практически полностью бритой голове — ну что сказать, даже здесь жена преуспела. Патлатый беспризорник Серёжа хоть на человека стал похож. Приятно всё же вспоминать историю этих двоих… После того как вакцина от коричневой чумы была найдена, осталось уйма молодых и перспективных добровольцев. Одними из таких были Катя с Серёжей. Они-то друг друга сразу заметили, ещё в изоляционном блоке. Следом Харитон приметил Катеньку как чудесную бесстрашную активистку и одобрил кандидатуру в постоянный набор испытуемых на Предприятии. За ней увязался Сергей, но Захаров отказал. Его пришлось переубеждать уже лично Сеченову, так как Серый, пусть и глуповатый, но безмерно преданный, вполне запал академику в душу. Простые ребята, готовые на что угодно ради своей родины, прекрасно вписались сначала в элитную прослойку добровольцев, а после, как бывшие военные, перетекли в только-только формирующийся отряд «Аргентум». Группа как раз подуспокоилась и всей гурьбой переместилась ближе к лифту. Харитон привычно держался дальше остальных. Подъехала кабина, и вскоре тесное пространство сменилось широким коридором. Странный трепет копошился под кожей, но он быстро пропал, стоило раскрыть двери в просторный кабинет. Сеченов встречал при параде, немного запыхавшийся. ЧС никакого не было, это Михаэль ловко придумал с ложной тревогой, но Димина суетливость сыграла свою роль. Что-то там ему нужно было доделать — Харитон не вникал. Дима немного хмурый, с чрезмерной серьезностью между бровями, ещё не мог выйти из образа строгого государственного мужа, расхаживая по кабинету мягкой поступью, несерьёзно жалуясь на свою жизнь советской звезды да на такое обилие внимания. Начались личные поздравления, которые подслушивать не хотелось. На краю стола заняли свои места подарки — скромные подношения от близких стояли особняком от огромной официальной горы коробок да пакетов со всего Предприятия. Сеченов постепенно расслаблялся. Товарищи обменялись с именинником объятиями и начали собираться за красным столом академика. Миниатюрная, русая и кудрявая Лиса Филимоненко смотрелась в объятиях Димы удивительно правильно, будто бы являлась ему кровной родственницей. Девушка тискала великого академика с такой радостью, будто делает это перед долгим прощанием. Похожие ассоциации возникали, когда вокруг Сеченова вился её брат Артёмка. Но те были особенно похожи, учитывая редкий зеленоватый цвет глаз у обоих. Только у Димы карие с сочной травяной зеленью, а у пацана серые, почти болотные с карими точками. Захаров это четко запомнил из-за такого удивительного сходства. Странно только, почему самого Артёма нет на празднике. Может, появится позже? Неважно. Внимание Харитона привлек выбивающийся яркий цвет у стеклянной стены. Это стоял вазон на полу, горделиво отставленный поодаль от привычных Диминых растений. Причудливое красное соцветие — багровый ликорис, над которым Михаэль тайно мучился вместе с ботаниками «Вавилова» — напоминало что-то неуловимое, и Захаров поспешил отвести взгляд. Атмосфера складывалась крайне домашняя, Дима радостно кидался громкими возгласами, ему отвечали тем же. Из огромных стёкол открывался вид на изумрудные, залитые ярким июльским солнцем хребты. Где-то были были приоткрыты окошки, впуская в прохладу кондиционированного кабинета неумолчный стрёкот цикад и терпкий, медовый аромат цветущих лугов. Расселись по длинным сторонам стола, как Харитон и планировал: Вова, Лебедев, Михаэль и Дима с одной стороны, а он сам, Филимоненко и Нечаевы — с другой. Чайные пары уже были расставлены, лаборант принес два чайника с ароматной заваркой. Пахло душистыми травами — мятой, чабрецом и листьями смородины, а поднимающийся пар уютно подсвечивался в золотых лучах солнца. Первая начала Екатерина, защебетав о бесконечной благодарности и отцовской заботе: — …Что бы мы без Вас делали, Дмитрий Сергеевич! Харитон слушал всё это вполуха, деловито прикладываясь к аккуратной фарфоровой кружке. В его голове, вопреки обычному язвительному рою мыслей, царила подозрительная, почти благовейная тишина — яркий контраст с тем, как звонко и беззаботно смеялись девчонки. Июльский денёк за огромными окнами кабинета медленно угасал, окрашивая заснеженные вершины в нежные персиковые и сиреневые тона. Катя, раскрасневшаяся и счастливая, опустилась на свой стул, с улыбкой передав право слова мужу. Сергей Нечаев поднялся — как всегда, немного неловкий в парадном кителе, но бесконечно искренний. Он выдал какой-то совершенно нелепый, по-солдатски прямой тост о том, что Дмитрий Сергеевич для них — «главный двигатель, на котором держится вся их советская жизнь», отчего за столом пронёсся весёлый гул. Раз уж начали с молодёжи, Лиса Филимоненко решила не отставать. Алексей бережно приобнял дочку за плечи, подталкивая вперёд: — По всем традициям, стишок от внучки! Извольте выслушать, товарищ академик. Дима расплылся в улыбке шире некуда, в его глазах зажглись тёплые золотистые искорки. Девчонка в легком белом платьице и аккуратно повязанном красном галстуке выглядела олицетворением самой юности, чистой и звонкой советской мечты. Даже у Харитона в груди зашевелилось забытое, мягкое тепло. Гордость. Настоящая, невыдуманная гордость за это новое, спасённое ими поколение. Лиса поднялась, расправила плечи и заговорила радостным, чистым голоском: — Пусть день рождения, как утро раннее, несёт с собой надежды светлые! Пускай исполнятся твои желания и все мечты твои заветные. Пусть боль, невзгоды и тревоги минуют все твои дороги. И чтоб светила бы всегда тебе счастливая звезда! Кабинет взорвался аплодисментами. Дима, растроганный до глубины души, качал головой, осыпая девчушку благодарностями, а Михаэль, сидевший рядом с ним, склонился к его уху и что-то негромко, доверительно зашептал, заставив академика смущённо улыбнуться в усы. Лёша Филимоненко тоже обернул своё поздравление лихой фронтовой шуткой. Харитон смотрел на них сквозь поднимающийся над чашкой пар и ловил себя на мысли, что уже и забыл, каково это — сидеть вот так, по-семейному, без чинов и партийных протоколов. Следом высказался Вова — его тон был по-хорошему официальным, веским, словно он зачитывал торжественный наказ от всего рабочего класса, и это вышло удивительно к месту. — Ну-с... — Харитон неторопливо поднялся с места. Он поправил очки на переносице и упёрся ладонями в лакированный край стола, чтобы скрыть лёгкую, непривычную дрожь в пальцах. Захаров терпеть не мог публичных излияний, но сейчас, глядя на притихших друзей, почувствовал, как слова сами просятся наружу. В его голосе, обычно резком, зазвучали непривычно мягкие, почти лирические ноты: — Дата действительно солидная, Дима. Почти полвека... Я, пожалуй, избавлю тебя от дежурных славословий и просто присоединюсь ко всему, что здесь было сказано. Но от себя добавлю: загляни-ка в нижний ящик стола. Слева. Там лежит твой подарок. Вернее... вещественное доказательство того, о чём я хочу напомнить. Мы познакомились черт знает сколько лет назад. В совершенно другой, давно сгоревшей дотла эпохе. И я безмерно рад тому, что это случилось. Я искренне хочу, чтобы ты продолжал быть собой, горел своим делом и, вопреки всему, был счастлив. Дима замер. На его лице отразилось такое искреннее, ошеломлённое изумление, что Харитон почувствовал, как у него самого предательски краснеют уши. В этом маленьком заговоре был виноват Михаэль — именно у него Захаров сегодня утром в порыве откровения спросил совета. Они разговорились о прошлом, Харитон вскользь упомянул их с Димой общее детство в Литве, чтобы объяснить немцу характер его Шефа, а Штокхаузен буквально загорелся этой идеей. «Устхойте ему ностальгический вечегх, Хагхитон Радионович. Повегьте, это будет лучший подахок», — мягко настаивал немец. И Захаров поддался. Сейчас, глядя на то, как Дима выдвигает ящик, он ни о чём не жалел. Сеченов достал со дна прямоугольный предмет, бережно завёрнутый в простую плотную бумагу. Осторожно надорвал край, заглянул внутрь — и вдруг тихо ахнул, поспешно прижав ладонь к губам. — Ты редко вспоминаешь прошлое, Дима. Как и я, — Харитон попытался вернуть лицу привычную циничную усмешку, но вышло откровенно скверно — губы сами расплывались в тёплой улыбке. — Это... Господи, Тош, откуда у тебя это? — прошептал Дима, извлекая на свет пожелтевшие, хрупкие бумажные четвертушки, исписанные мелким гимназическим почерком. — У меня с детства была маниакальная страсть к ведению архивов, ты же знаешь, — Захаров облокотился о стол. — Открывай, смотри. А вы, — он выразительно обвёл взглядом притихших физиков, прижавшуюся к отцу Лису и замершего Михаэля, — слушайте историю о том, каким несносным малым был когда-то наш великий академик. Харитон устроился поудобнее, сделал глоток ароматного июльского чая и начал свой неспешный рассказ: — Представьте себе душный класс гимназии в Алитусе. За окном — ленивое прибалтийское лето, цветёт липа, а у нас за кафедрой стоит строгий господин с окладистой седой бородой. Он вышагивает взад-вперёд, хрипит что-то невнятное про латынь и, как всегда, пребывает в отвратительном расположении духа. Дима слушает его с таким усердием, что со стороны кажется идеальной мраморной статуей. Пример для подражания! Но под партой его ноги живут своей, совершенно сумасшедшей жизнью — он непрерывно колотит пятками по половицам. Сколько я его в ответ ни пинал, как ни шипел — это мучение не прекращалось. Тяжело переводить Вергилия, когда рядом с тобой без умолку шуршат чужие ботинки. Сеченов в учёбе вообще вёл себя раздражающе. — Неправда! — шутливо возмутился Дима, бережно разглаживая пожелтевший листок. — Я был образцовым послушным мальчиком! — Хорошо, — снисходительно хмыкнул Харитон. — Ты был раздражающе послушным... Строгая дисциплина на пару с твоим неуёмным шилом в одном месте журили тебя каждый божий день. Но, конечно, не в этой унылой гимназической латыни была прелесть нашей дружбы. Захаров прикрыл глаза, и перед его внутренним взором, ярче любого экрана, развернулась картина из прошлого: — Димка, бросай книжку, пошли к реке! Цапли прилетели! Русый, вечно растрёпанный мальчишка летит впереди меня сквозь высоченные заросли прибрежного рогоза. Солнце палит нещадно, воздух дрожит от зноя, а он бежит, раскинув руки в стороны, словно птица, и пропускает сквозь пальцы зелёные стебли. Я иду следом — неторопливо, почти солидно, глубоко вдыхая сладкий майский воздух. Дима вылетает на песчаный берег, прямо на ходу сбрасывая туфли. Пытается прыгать на одной ноге, швыряет ботинок куда-то в траву и с размаху шлёпается плашмя в сырой речной песок... Дима в реальности вдруг тихонько охнул. Среди старых бумаг в его пальцах лежало длинное, серо-сизое перо цапли, бережно вложенное в детский рисунок, на котором неумелой рукой были изображены река и огромное раскидистое дерево. — Я подхожу ближе, изо всех сил стараясь не расхохотаться при виде этого взъерошенного чучела в песке. Дима переворачивается на спину, отплевывается, открывает рот, чтобы высказать мне всё, что думает... и вдруг замирает. Его глаза расширяются от восторга, он хватает меня за руку и шёпотом кричит: «Смотри! Тоша, смотри!» Я перевожу взгляд туда, куда указывает его палец. Буквально в пяти метрах от нас, в тихой заводи, стоит серая цапля. Величественная, тонконогая птица. Её острый, длинный клюв, похожий на рыцарский клинок, замер над водой в полной боевой готовности. Мы затаиваем дыхание, боясь пошевелиться. Цапля делает резкий, молниеносный бросок — вода взрывается фонтаном брызг, в её клюве бьётся серебристая рыбёшка. Птица шумно взмахивает широкими крыльями и уносится прочь, в тенистые прибрежные ивы... Решив не мешать охотнице, мы быстро находим себе новое развлечение. Дима, расправившись со вторым ботинком, с визгом бросается в воду. Я кричу ему с берега: — Смотри не утони, голова садовая! Отец шкуру спустит, если мокрый заявишься! — А он в уездный город! До самого вечера не вернётся! — Да ну? — Я расплываюсь в самой коварной улыбке, на которую только способен, с разбегу залетаю в реку, хватаю этого худосочного гимназиста под мышки и тащу на глубину, пока прохладная вода не начинает доходить нам до пояса. Дима визжит, брыкается, пытается залить мне глаза водой: — Отпусти, Тоша! Это нечестно! Ты же обещал не мочить меня! — Ты брыкаешься как лягушка, сейчас точно отпущу, и пойдёшь на дно топором! Я ведь был на голову выше и вдвое крепче него — Дима рос хрупким, домашним мальчиком, который за книжками белого света не видел, да к тому же плавать совершенно не умел. Но мы оба знали, что я его не брошу. В какой-то момент этот скользкий вьюн умудряется вывернуться из моих рук и с головой ныряет вперёд. Я перепугался до смерти, бросился следом, за шиворот выуживая этого дурака из воды. Волосы облепили его лоб, вода течёт по щекам, а он смешно щурится, утирается ладонями и хохочет на всю реку: — Давай, Тоша, ныряй тоже! Теперь всё по-честному должно быть! — Ну уж нет, — ворчу я, упрямо буксируя барахтающегося друга к берегу. — Хоть кто-то из нас двоих должен оставаться умным. — А я, по-твоему, глупый?! — Разумеется. Был бы умным — не полез бы в воду без спроса. — Зато я... — Дима обиженно надувает губы, усаживаясь на тёплую гальку. — Зато я считаю быстрее тебя! — А я зато читаю лучше вслух. — И я умею! — Ага, особенно когда заикаться начинаешь от волнения... За это Дима хватает пук сухого камыша и принимается увлечённо колотить меня по спине. Было так тепло... Солнце немилосердно пекло мою шею, ветер приятно холодил влажную кожу, а Дима весь блестел на солнце, мокрый и счастливый. Набегавшись, мы долго сидели на берегу, провожая огромный золотой закат и глядя, как медленно плывут в вышине перистые облака. Мы просто радовались этому дню, пока вокруг нас, в огромном мире, уже вовсю зарождался хаос грядущей революции и великого перелома... Следующие два пожелтевших листка заметно задрожали в пальцах Сеченова. Это были не рисунки. Это были два старых, измятых железнодорожных билета. Харитон замолчал на секунду, его взгляд потемнел, возвращаясь к старой, неостывшей боли: — А потом пришёл восемнадцатый год. Мы сидели на деревянной скамье в городском парке Алитуса, боясь даже посмотреть друг другу в глаза. Воздух казался тяжёлым, предгрозовым, а в густых кленовых листьях сиротливо и плаксиво пела какая-то птица. — Мы ведь сможем, Тоша?.. — едва слышно прошептал Дима, судорожно сжимая в кулаке картонный прямоугольник билета. Он отчаянно пытался казаться взрослым и решительным, но голос предательски срывался. — Сможем, — ответил я, глядя исключительно на носки своих поношенных ботинок. Сбежать. Дима всегда грезил этим побегом — туда, где его великие, безумные мечты о науке могли стать реальностью. Оборвать все мосты, уехать в суровую, кипящую революционным огнём Россию, где нас никто не ждал. Сначала — куда угодно, лишь бы прочь. Его отец, узнав о решении, пришёл в неописуемую ярость. Он кричал, топал ногами, едва ли не с кулаками на него бросался: «Да кому ты там нужен, щенок! Зачем тебе этот глупый риск? Чем тебе плохо в отцовском доме?!» А мне... мне даже прощаться было не с кем. И выслушивать эти злые, колючие слова было не от кого. Я просто молча шёл за Димой, совершенно не заботясь о том, что оставляю позади. Меня волновало только наше будущее. А Сеченов... он верил в свою звезду так слепо и отчаянно, что заражал этой верой любого. И мне ничего не оставалось, кроме как вдохновиться его безумием. Мы сидели на той скамейке, растерянные, нищие мальчишки с двумя билетами в карманах пальто, готовые бросить вызов самой судьбе в новой, неведомой стране. Алитус остался позади. И я до сих пор, засыпая, иногда слышу этот мерный, тяжёлый стук вагонных колёс, уносящих нас в неизвестность. Дима тогда смотрел на меня — слёзы стояли в его глазах, точно так же, как стоят сейчас. Харитон мягко улыбнулся, обводя взглядом притихших гостей: — А уже осенью восемнадцатого года великий академик Бехтерев обратился в Совнарком с ходатайством об организации Института по изучению мозга. И как вы думаете, кто стал его самым юным, самым фанатичным и самым настырным адептом? Вот он, сидит перед вами. Наш именинник. Поезд с шипением остановился, окутавшись облаками белого пара. Харитон отчётливо, до мельчайших физических деталей вспомнил тот далёкий день. Два заучки из крошечного провинциального городка впервые вышли в огромный, незнакомый мир. Солнце палило безжалостно, плавя привокзальный асфальт. Воздух Петрограда был густым, влажным, пересыщенным чужими, резкими запахами — каменноугольной гарью, сыростью Невы, дешёвой махоркой и пороховым дымом митингов. Petrogradas. Петроград. На перроне бурлил людской хаос: извозчики, солдаты в расстёгнутых шинелях, рабочие — все толкались, кричали на русском языке, который молодой Захаров тогда понимал лишь на самом базовом уровне. Улица кипела сумасшедшей, опасной жизнью, ничуть не похожей на ту тихую, полумёртвую, что осталась позади в Алитусе. — Тош, я сейчас от страха умру, — испуганно прошипел Димка, сжимаясь всем телом и стараясь казаться ещё меньше, чем был на самом деле. — Куда нам идти? Харитон, чьё сердце колотилось в горле не менее дико, лишь молча хлопнул друга своей тяжёлой ладонью по плечу и уверенно потащил его вперёд, сквозь толпу. Внутри всё дрожало, но Захаров ещё на фронте научившийся носить маску непроницаемой суровости — крутил головой по сторонам, готовый скорее к драке, чем к созерцанию столичных красот. — Кто бы мог подумать, — негромко рассмеялся Харитон, возвращаясь из воспоминаний к праздничному столу, — что один телефонный звонок и глупый подростковый максимализм могут настолько изменить наши жизни? — Я ведь буквально выкрал этот номер из записной книжки отца... — Дима мечтательно уставился в огромное панорамное стекло своего кабинета-куба. — Наглость высшей меры, конечно. — Ещё какая! Было в Сеченове что-то упрямое, иррациональное, заложенное самой природой. Харитон до сих пор помнил тот безумный разговор по межгороду: на ломаном русском, с диким прибалтийским акцентом, Димка требовал соединить его напрямую с ректором — с самим Владимиром Михайловичем Бехтеревым. Одной рукой Харитон тогда буквально держал за шиворот трясущегося друга, а второй — прижимал трубку телефона поверх ватных, вспотевших пальцев Сеченова. И ведь этот суматошный, заикающийся лепет как-то зацепил великого учёного. Как? Ни Тоша, ни Дима до последнего не верили в реальность приглашения, боясь, что на вокзале их встретит полиция или это окажется чьей-то жестокой шуткой. Но у Николаевского вокзала их действительно ждал человек от Бехтерева. — Не помню его имени... — Харитон наморщил лоб. — У ВладимирМихалыча этих знакомых был целый миллион. — Он был очень высокий, — тихо отозвался Дима. — И говорил на mūsų kalba. Это сразу успокоило. Тот любезный мужчина долго рассказывал им по дороге о будущей учёбе в Институте мозга, о невероятных возможностях, открывающихся перед молодыми умами в новом советском мире. Но Дима с Харитоном слышали тогда только гул собственного пульса в ушах, объединённые одной панической мыслью: «Не останемся ли мы в этом огромном, бушующем мире чужаками?» Общежитие встретило их высоким кирпичным фасадом с узорными железными балкончиками и тенистым зелёным двором, где пахло липой и сыростью. Внутри здания стоял густой, ни на что не похожий запах — дешёвого мыла, ячменного кофе и свежих газет. Их комната была крошечной, почти пустой, но залитой жарким солнцем. В первый же день они умудрились безнадёжно заблудиться в бесконечных коридорах бывшего дворца, где обосновался институт, тщетно пытаясь расшифровать расписание лекций. Они пробовали заговорить с русскими студентами, но их робкие, корявые фразы вызывали у местных лишь недоуменные, натянутые улыбки. Часам к пяти вечера, абсолютно измотанные и опустошённые, они вернулись в комнату. Дима забрался с ногами на узкий подоконник, обнял колени и уткнулся лбом в горячее от солнца стекло: — Что мы наделали, Тош? Зачем уехали? — Ничего страшного мы не сделали, — Харитон тогда изо всех сил старался казаться старше и умнее, успокаивая не столько друга, сколько себя. — Всё новое, просто не привыкли ещё. Завтра будет лучше. И он оказался прав. С каждым днём страх отступал, уступая место азарту открытий, лекциям и удивительным знакомствам. Петроград медленно становился их домом, университет — крепостью, а их жизнь расцветала яркими, сочными красками. Харитон протяжно выдохнул, аккуратно ставя чашку на блюдце: — Господи, сколько же историй можно вспомнить... Да целой жизни не хватит. Михаэль смотрел на них обоих сбоку. В его больших медных глазах горел тот самый чистый, благоговейный огонь, который Захаров слишком хорошо знал. С таким выражением лица влюблённые в науку студенты с первых парт когда-то смотрели на него самого во время лекций. С точно таким же упоением они с Димой когда-то ловили каждое слово Бехтерева. Это было чистое, абсолютное восхищение личностью — желание без остатка раствориться в чужом голосе и стать частью великого замысла, о котором вещают с кафедры. Лёшка Филимоненко вынырнул из приятной задумчивости, весело хлопнув ладонью по колену: — А помните, как мы-то с вами познакомились? — Как такое забыть! — рассмеялся Захаров. — Ввалились вы с Вовкой в нашу комнату посреди третьего курса, голодные, взъерошенные, и тут же побледнели, точно саму смерть увидели на пороге. — Да я всерьёз подумал, что вы — строгие преподы с проверкой, — Челомей довольно откинулся на спинку стула. — Харитон, ты же тогда с утра до вечера на этих агитационных собраниях выступал с таким видом, будто лично манифест писал. — Науку — в массы! — пафосно бросил Захаров, состроив нарочито важную мину. — Повезло нам тогда, что в одну хатку определили. Студентов в те годы прибывало по экспоненте, образование открывалось для каждого желающего, и молодёжь со всей страны тянулась к крупным научным центрам. Алексей и Владимир, бывшие на три года младше, поступили на физико-математический и заселились в их шумное общежитие. В студенчестве Захаров из всех людей на планете мог переносить только Сеченова, поэтому любые другие соседи, которых к ним подселяли, под его негласным деспотичным натиском быстро съезжали. Два места в комнате пустовали попеременно, пока однажды к ним не забросило упрямого Лёшку Филимоненко. Только с его приходом быт обрёл хоть какое-то подобие мира. А следом появился и Вовка. Обсудив юность, к ним присоединился и Лебедев. Вспоминали работу в Москве. Отсмеявшись, старые товарищи одновременно, по-старчески вздохнули. Чай был допит, июльское солнце клонилось к закату, окрашивая хвойные склоны Алтая в багровые тона. Пора было расходиться. Гости тепло попрощались с именинником, пожелав Дмитрию Сергеевичу терпения и сил — внизу, в огромном торжественном зале, его уже ждал официальный банкет с делегациями и партийными чинами. Из всей компании рядом с Сеченовым остался только его верный зам. Лифт бесшумно скользил вниз. В тесной кабине повисло тяжёлое облако предвкушения. Михаэль заметно нервничал: он не спал с шести утра, лично проверяя каждую деталь сценария, и усталость уже наливала его плечи. Тем не менее желание довести этот вечер до абсолютного идеала держало его в струне. Немец прятал руки за спиной, судорожно сжимая кулаки и до боли царапая кожу под перчатками. Оба директора молчали, экономя силы перед выходом к людям. Михаэль украдкой всматривался в задумчивое лицо Дмитрия и тут же отводил взгляд, стоило академику шевельнуться. Лифт мягко остановился. Двери разошлись.

***

так они меняли клёпаную кожу на шерсть и твид

обретали платёжеспособный вид

начинали писать то, о чём неуютно думать,

а не то, что всех удивит

так они росли, делались ни плохи, ни хороши

часто предпочитали бессонным нью-йоркским сквотам

хижины в ланкийской глуши,

чтобы море и ни души

спорам тишину

ноутбукам простые карандаши

      Академия Последствий встретила Харитона прохладным полумраком герметичных шлюзов. Здесь, под землёй, не было душного июльского зноя. В стерильных коридорах мерцали экраны осциллографов, гудело вентиляционное оборудование и раздавался сухой стук каблуков. Мимо то и дело пробегали сотрудники в белых халатах, но Захаров не обращал на них внимания. — Добрый день, Харитон Радионович. — Добрый? — профессор скептически хмыкнул, оборачиваясь к своей ассистентке. — Это смотря для кого, Милена. — Только не говорите, что вы расстроены из-за того, что сбежали с торжественного банкета в Челомее. — Я ушёл оттуда при первой же возможности, — Харитон опустился в рабочее кресло перед терминалом и потёр виски. В голове после вчерашнего шампанского всё ещё тупо ныло. — Слушай, Сахарова... Никак не могу вспомнить один клинический термин. Подскажи, как психолог? — Какой именно? — Милена подошла ближе, с любопытством глядя на наставника. — Когда субъект со всеми подчёркнуто вежлив, исполнителен, открыт и мил, но стоит в разговоре зайти на его личную территорию — он мгновенно слетает с катушек и превращается в изощрённого, холодного садиста? Ассистентка понимающе прищурилась: — И о ком из нашего руководства мы сейчас говорим? Взвесив все «за» и «против», Захаров всё же решился озвучить имя, которое в последнее время вызывало у него странную, зудящую тревогу: — О Штокхаузене. Что-то неуловимое, острое сжималось у Харитона в груди, стоило ему понаблюдать за этим немцем. Захаров был искренне рад, что смог расположить его к себе и выстроить некое подобие рабочих, доверительных отношений. Но Михаэль явно нёс в себе глубокую патологию. Аккуратист и педант с явными признаками эмоциональной глухоты и жестокости — типаж редкий, опасный. Милена Сахарова, его правая рука в нейробиологических изысканиях и блестящий клинический психолог, вполне могла помочь разгадать эту шараду. — Думаешь, у Михаэля есть скрытое расстройство? — спросила она. — Можно, я присяду? — Да, садись. Нужно немного проветрить мозги, пока симуляция Лимбо грузится. — Тогда подожди, я заварю себе кофе. — Ты его вёдрами хлещешь, побереги сосуды! — беззлобно ворчал Харитон. — Сама ведь врач, должна понимать. — Это первая чашка за день, честно, — Милена смущённо улыбнулась. — Ладно, иди. Только быстро. Михаэль... Удивительный человек. Идеальный во всём. Всегда найдёт нужные слова, вовремя промолчит, подставит плечо, выполнит любую сложнейшую задачу точно в срок. Сделает невозможное возможным, а если надо — наоборот. Но Харитона пугали такие безупречные механизмы. В них всегда крылся изъян — абсолютный психологический радикализм. Из личных наблюдений профессор вывел одну примечательную черту зама, в которой тот был поразительно похож на Диму: один прокол подчинённого — и пиши пропало. Но если Сеченов просто топал ногами и устраивал кратковременные истерики, то Штокхаузен карал тихо и беспощадно. Те несчастные студенты, что устроили мелкую халатность в «Вавилове» прошлой осенью, не просто получили выговор. Михаэль лично добился их исключения из университета и полного закрытия дороги в науку. Из-за банальной ошибки! Это было жестоко. И Дима, и Михаэль тогда предпочли отмолчаться, а вот Леонид из Вавиловского блока с радостью слил Харитону подробности. — А вот и я, — Милена вернулась с дымящейся кружкой. По лаборатории разнёсся приятный кофейный аромат. — Угу, — отозвался Харитон. — Так вот, насчёт Штокхаузена. Ты замечала это? Общение с ним — это прогулка по минному полю. Один неверный шаг, и ты подорвался. — Возможно, — согласилась девушка, сделав глоток. — Но это ещё не диагноз. Вы же сами часто повторяете, Харитон Радионович, что на нашем Предприятии здоровых нет. — Да, но у него это принимает слишком контрастные формы. Я хочу понять, где у этой машины точка кипения, чтобы самому случайно на мину не наступить. — Тогда нужно найти его ключевой триггер, — Милена поставила кружку. — И обходить его стороной. Харитон задумчиво побарабанил пальцами по столу: — Хочется сказать, что его триггер — это Сеченов. Но нет. О Сеченове судачит всё Предприятие, Михаэль в курсе всех сплетен, но ничего не предпринимает. Зачастую. Я не вижу чёткой логики. Кому-то он спускает с рук откровенную глупость, а кого-то готов уничтожить за косой взгляд. — Например? — Да вот хотя бы недавний случай в Челомее. У Димы там завелась настырная обожательница из младшего персонала. Она совершенно открыто вздыхала по академику, караулила его у дверей... Михаэль терпел это ровно до тех пор, пока девица при встрече не ляпнула что-то глупое про его немецкое происхождение и акцент. И всё. Девицы на Предприятии больше нет. Захаров вспомнил, как сам сегодня уколол Влада темой акцента, и как напрягся при этом Штокхаузен. Интуиция профессора работала безупречно. Всё, что касалось его родины, прошлого, войны и карикатурного произношения, Михаэль выжигал с корнем. Это была его личная, кровоточащая рана. — Да, этот пунктик я тоже замечала, — подтвердила Милена. — Его до бешенства доводит любое упоминание нацистского периода Германии и его роли в те годы. — Вот! Значит, мне не показалось. — Ну... все мы травмированы войной, Харитон Радионович. Может, у него отец был убеждённым эсэсовцем, и Михаэль всю жизнь пытается отмыться от этой грязи? Но расспрашивать его об этом я вам категорически не советую. Если дорожите зубами. — Так что это за расстройство, Милен? Ну? На «п» начинается, я точно помню статью в журнале. Поляристое?.. — Биполярное? Но это точно не оно. — Да нет же, там было другое слово, — Харитон вцепился пальцами в волосы на затылке. — Вспоминай, а то лишу квартальной премии! — Дайте мне время до вечера, — рассмеялась Сахарова. — Я подниму его личное медицинское досье, проанализирую поведенческие паттерны и скажу, есть ли у него там что-то на «п». Кроме банальной психопатии или паранойи. — Договорились, — проворчал Захаров, снимая очки и устало потирая переносицу. — Допивай свой суррогат, и за работу. Время не ждёт. Милена послушно допила кофе в два больших глотка. Глядя на бледное, осунувшееся лицо своей ассистентки с тёмными кругами под глазами от вечных ночных бдений в сухом воздухе лабораторий, Харитон невольно вздохнул. В этой девчонке, собравшей волосы в тугой деловой хвост, жила потрясающая, фанатичная преданность делу. Захаров ждал того дня, когда она защитит диссертацию и пойдёт дальше. Ему самому все эти лавры, слава и упоминания в прессе были глубоко безразличны — они лишь отвлекали от чистой науки, хоть и помогали выбивать у государства колоссальные бюджеты. — Вы так внимательно смотрите на меня, Харитон Радионович, — смутилась Милена. — Что-то не так с моим лицом? — Всё так. Представляю, как твоё имя скоро напечатают на первой полосе «Правды». — Меня воодушевляет ваша вера. — Взаимно, — сухо бросил он. Учёные синхронно поднялись, разрывая повисшую неловкость, и подошли к массивному координатному столу в глубине куба. Защелкали датчики, приборы контроля замигали мягким неоновым светом. Пахло спиртом и озоном. Настоящая цитадель нейробиологии. Милена прижала к груди пухлую папку с надписью: «Систематизация гомологичных рефлексов». Перед Захаровым загорелся трёхмерный интерфейс симуляции Лимбо. Окно в чужой разум. Человеческий мозг казался Харитону безупречной в своём несовершенстве структурой. Но не каждый разум заслуживал восхищения. Сколько бы Дима ни твердил на партсъездах о врождённом благородстве советского человека, о неизбежном торжестве дружбы и равенства — Харитон лишь злобно отплёвывался. Сеченов был радикален в своём слепом гуманизме, пытаясь пустить пыль в глаза обществу. Это было биологически некорректно, глупо и совершенно не стыковалось с эволюционной теорией вида Homo sapiens. Никакого «я», только «мы». Общая беда, общая радость... Захаров до дрожи в коленях хотел выяснить, из какого тёмного, потаённого угла Диминого подсознания растёт этот безумный, фанатичный коллективизм. Залезть бы академику прямо в черепную коробку, потрогать пальцами эти нейронные цепочки, разложить каждую его идеалистическую мысль под микроскопом... Откуда в человеке, выросшем в холоде и нелюбви, может быть столько слепой, упрямой веры в тепло?

так они росли, и на общих снимках вместо умершего

образовывался провал

чей-то голос теплел, чей-то юмор устаревал

но уж если они смеялись, то в терцию или квинту —

в какой-то правильный интервал

так из панковатых зверят – в большой настоящий ад

пили всё подряд, работали всем подряд

понимали, что правда всегда лишь в том,

чего люди не говорят

      Бессознательное человечества интересовало Захарова слабо — этот тёмный, бурлящий океан первобытных страхов он оставлял на откуп партийным демагогам и Димкиным утопическим проповедям. Харитона манила куда более амбициозная, поистине титаническая задача: препарировать разум вершины этого самого человечества, изучить процессы мозга выведенного Сеченовым Homo Futurus. Это было почти маниакальное, чистое научное вожделение. Но пока вычислительных мощностей оборудования катастрофически не хватало, чтобы залезть человеку поглубже в подкорковые структуры и понять, как именно совершить этот долгожданный шаг вперёд по эволюционной лестнице. Захаров молча наблюдал, как Милена Сахарова тонкими пальцами раскрывает папку и вынимает оттуда плотный лист с аккуратно расписанными этапами предстоящего эксперимента. В душной глубине подземной лаборатории, куда не долетал даже намёк на июльский зной, царил стерильный полумрак. На рабочем столе, среди хромированных датчиков и осциллографов, мрачно ожидал своего часа цилиндрический резервуар, заполненный мутным, опалесцирующим полимером. Внутри покоилось тело Муси. Из её аккуратно вскрытой крошечной головы тянулись пучки тончайших, как паутина, разноцветных проводков. Мордочка кошки застыла в выражении глубокого, безмятежного сна. Харитон разглядывал свою любимицу, чувствуя, как во всём теле разливается тяжёлая, угнетающ усталость. Учёные в Академии Последствий с каждым днём опускались в пучины нейропсихологии всё глубже, шаг за шагом переступая невидимую черту общепринятой морали. И они оба прекрасно знали: это дорога в один конец. Обратного пути не существовало. — Ты вот, Муся, знаешь, — негромко, почти ласково заговорил Захаров, обращаясь к стеклянному цилиндру, — что кошки снижают риск человеческих сердечно-сосудистых заболеваний? Аж на сорок процентов! Это удивительно высокий физиологический показатель. Собаки, представь себе, подобного эффекта на приматов не оказывают. Именно поэтому в моей квартире жила ты, а не какой-нибудь глупый Шарик. — Харитон... — тихо начала Милена, но тут же осеклась под его тяжёлым взглядом и понурила голову. — Это была вынужденная мера, — Захаров медленно коснулся ладонью прохладного стекла колбы. — Приоритеты, Милен. Вероятности. Бесконечные разветвления причинно-следственных связей... В нашей работе слишком много переменных, рассчитать все варианты до единого невозможно. А это значит, что нам с тобой жизненно необходим надёжный план «Б», способный покрыть любые риски. Как сделать так, чтобы пресловутого «Шарика» можно было гарантированно вернуть к жизни в случае катастрофы, а? — К концу своей речи профессор уже не скрывал, что говорит исключительно с кошкой, запертой в полимерном плену. — Не знаешь? Вот и я пока не знаю. Но очень хочу выяснить. Поможешь мне в этом, Муська? Поможешь понять, как сохранить угасающее сознание... как даровать вечную жизнь? Сахарова старательно отводила глаза от колбы, и вскоре Захаров тоже отступил назад. Было до нелепости глупо: два выдающихся ума современности, взрослые, циничные люди, а робеют перед трупом домашнего животного. Но в их отчаянном стремлении понять, как именно виртуальная реальность Лимбо воздействует на живое сознание, без подобных жертв было не обойтись. Захаров опустился в глубокое кресло, положив ладони на колени. На секунду он замер, фантомно вспоминая, как ещё совсем недавно на этих коленях сворачивался тёплый белый клубок, а щекочущая шерсть касалась его запястий. Стряхнув минутное наваждение, профессор решительно надел на голову массивный шлем из нейроконнекторов. Эта высокотехнологичная корона была мостом через Стикс — связующим звеном между его сознанием и неопознанным бессознательным Муси. Предстояло первое испытание нового метода погружения в Лимбо, способного активировать визуальные и аудиальные центры мозга на запредельном, критическом уровне. Милена, борясь с заметной нервозностью, быстрыми точными движениями принялась настраивать оборудование на пульте. — Создаю первостепенный канал подключения, — сосредоточенно проговорила она. Нахмурившись, Сахарова скользнула взглядом по бегущим линиям графиков и спросила, — В ту же комнату? - Да. Без излишеств. - Поняла. Система видит аватар. Монофрактальный канал открыт. Закрой глаза. - Начинай подключение. -Есть. Через десять секунд будет полная синхронизация. Сознание Харитона плавно соскользнуло в иллюзорный мир, созданный его собственной фантазией. Перед внутренним взором соткались первые фрагменты пустой комнаты. Обширное, гулкое пространство с голыми стенами и высокими окнами, выходящими в бесконечную белую пустоту. Степень погружения в этот раз превышала все допустимые пределы. Углубляясь в вибрацию кодов и преломление цифровых световых волн, Захаров стремительно терял ощущение времени, пространства и собственного тела. Чем ближе был конец обратного отсчёта, тем сильнее путались его мысли. Реальность смешивалась с виртуальностью в ядовитый коктейль. Началась перегрузка. Пульс резко взлетел, сердце заколотилось в рёбра как безумное. Харитон вдруг осознал своё тело как чужеродный, перегретый сгусток материи. Его мутило, в висках стучало, распирало изнутри, словно он выпил слишком много ледяной воды. Тонкое покалывание в тройничном нерве и сухое жжение вокруг глазных впадин были чёткими предвестниками катастрофы. Но это не могло остановить его. Только не сейчас. Безумный хаос синхронизации оборвался. Сознания соединились. Харитон окончательно перестал чувствовать себя человеком. Перед ним раскинулся мир Лимбо — яркий, пугающе чёткий, объёмный. Стены пустой комнаты мгновенно пришли в движение: прямо из деревянных половиц принялись стремительно расти исполинские фантастические деревья, отбрасывая причудливые изогнутые тени на шершавый пол. Захаров попытался дать ментальный сигнал телу аватара. Шаг вперёд. Это не было обычным движением. Каждый шаг Муси отдавался в его восприятии характерным шорохом, похожим на шёпот древних заклинаний в ночной мгле. Ощущения кошки транслировались ему без искажений. Она улавливала тончайшие вибрации странного мира: отчаянное трепетание невидимой мухи под стеклом, лёгкий сквозняк, проникающий сквозь щели в рамах, глухой, далёкий лай соседской собаки из его прошлых воспоминаний... Всё это выстраивалось в сложную, удивительную картину Лимбо, понять которую могла только Муся. А теперь — и Харитон, смотрящий на мир её глазами. Для неё привычные вещи были таинственными хранилищами загадок. Простой стул под ближайшим цифровым дубом казался неприступной, грозной цитаделью; стол в дальнем углу высился колоссальной крепостью из иного измерения; а колышущиеся шторы манили к безумным играм в догонялки со странными, безликими призраками. Муся шла вперёд по собственной воле, грациозно лавируя между этими артефактами не оставляя следов на полу. Каждый зазор в освещении заставлял её крохотное кошачье сердце биться в диком ритме охоты. Она чувствовала страх. Но этот страх не был омерзителен — он спускался с нарисованных небес свинцовой грозовой тучей, сладкий и одновременно горький, как давно утерянное детство. Муся знала, что мертва. Страх ворочался в её животе мокрым комком взъерошенной шерсти, щекоча внутренности. Он приходил к ней всегда — когда утреннее солнце светило слишком ярко, когда вечерние тени становились пугающе длинными. Теперь эти тени исчезали по первому её желанию, и от этой вседозволенности ей становилось жутко. Настроение аватара стремительно портилось. Поднялся ветер. Две разные природы — человеческая и кошачья — отчаянно боролись, не желая сливаться в единое целое. Резкий порыв ворвался в комнату, заставив древесину вокруг исказиться в странных гримасах боли. Мышление превратилось в яростный вихрь образов: эмоции брали верх, смывая Мусю туда, где существовала только она сама. Она видела, как плоский мир Лимбо складывается в многогранную, сложную фигуру, отражающую потаённые человеческие переживания. Ответы на загадки вселенной не требовали слов — они крылись в траектории кометы за окном, в холодном укусе лунного света, пробивающегося сквозь её густой мех. И в тёплых, мозолистых ладонях хозяина, которые так правильно, так надёжно гладили её спину, когда она ещё дышала. За окном застучал дождь. Попаданцы замерли, словно прирастая к полу, превращаясь в каменное изваяние забытого божества. Они затаили дыхание, прижав пушистую грудь к передним лапам. Их страхи больше не были врагами — они стали верными спутниками, напоминающими о быстротечности времени. Любой миг мог оказаться последним в этой мнимой трезвости разума. Харитон почувствовал, как первые холодные капли просочились сквозь потолок и упали на их общую голову. Боль. Дождь. Смиренное, глухое бессилие. Очередной шорох снова звал их в бесконечную череду исследований. Границы между фантазией и суровым фактом существования стёрлись окончательно. Муся должна была остаться здесь вечным, беспристрастным наблюдателем, воспринимающим этот податливый мир через призму своего нового, чуждого для Харитона сознания. Смесь животного и человеческого разума превращалась в нечитаемый, пугающий монолит. На самом пике этого единения, когда мозг Захарова находился на грани тотального разрушения, дверь из Лимбо внезапно распахнулась. Сквозь рёв ветра донёсся смутно знакомый, встревоженный голос. Он ощутился мягким прикосновением ладоней с аккуратным маникюром. Нежным почесыванием за ухом. — Харитон! Внешний мир быстро зафиксировал критическое состояние профессора. Милена до последнего боялась прервать сеанс, надеясь на научное откровение, но когда лицо Захарова смертельно побледнело, а пальцы судорожно скрючились, она запустила экстренную отмену сопряжения. Из носа брызнула тёмная кровь. — Харитон! Очнись, тебе нужно выйти из системы! — закричала она, отчаянно хватая его за ледяные руки. Кровяное давление продолжало стремительно расти. Виртуальный мир начал стремительно сжиматься, затягивая Мусю и Харитона в бесконечную, чёрную воронку хаоса. Захаров слишком поздно осознал смертельную угрозу. Пытаясь спастись, он изо всех сил попытался направить аватар к выходу, но в ушах зазвенело с такой силой, что этот звук перекрыл рёв урагана. Кошка испуганно зашипела от невыносимой боли. Мысли рассыпались на куски. Аватар растерянно метался из угла в угол рушащейся комнаты. Паника полностью овладела разумом. В тот момент, когда в лёгких не осталось воздуха для вздоха, Харитон наконец сумел распахнуть глаза. Прямо на него, бледная от ужаса, смотрела Милена. — От-кл... отключай... — хрипло выдохнул он и тут же зашёлся в сухом, надрывном кашле. Сахарова моментально выпалила, лихорадочно сдёргивая тумблеры: — Уже! Уже отключила! Сейчас станет легче, Тоша, только терпи, пожалуйста! Ещё чуть-чуть... Мир Лимбо бесследно рассеялся, вернув Харитона в холодную тишину подземной лаборатории. Он судорожно, со свистом вдохнул полной грудью прохладный воздух. Милена бережно сняла с его головы тяжёлый шлем. Захаров взглянул на свои ладони и обнаружил на них крупные, яркие капли свежей крови. Снова закашлялся, сплёвывая багряную слюну на пол. — У тебя сильное кровоизлияние в левый глаз, — испуганно прошептала Милена, касаясь его горячего лба. — Боже, температура ужасная. Чистая гипертония. Её дрожащие пальцы забрались в его взъерошенные волосы, легонько и успокаивающе массируя кожу у корней. Захаров тяжело дышал, борясь с накатывающей волнами тошнотой. Перед глазами всё плыло. Но вопреки физическим страданиям, внутри него пело дикое, торжествующее чувство. Это был успех. Первый, самый трудный шаг сделан. Говорить было почти невозможно — в горле пересохло, а язык казался чужим и неповоротливым: — Мошешь... принефти воды... пожавуста... — Да, сейчас, я быстро! Целительное тепло её рук исчезло — Милена стремительно метнулась в другой конец лаборатории к медицинскому шкафу. Взявшись за голову обеими руками, Харитон болезненно застонал. Перед глазами плавали багрово-коричневые пятна, а стены кабинета то сжимались, то искривлялись в дуги. Профессор с трудом сглотнул вязкую слюну с металлическим привкусом крови и попытался проморгаться.

так они росли, упорядочивали хаос, и мир пустел

так они достигали собственных тел,

а потом намного перерастали границы тел

всякий рвался сшибать систему с петель,

всякий жаждал великих дел

каждый получил по куску эпохи себе в надел

по мешку иллюзий себе в удел

прав был тот, кто большего не хотел

      Вдруг на самой периферии его замыленного зрения мелькнуло что-то чисто-белое. Сначала он подумал, что это очередная галлюцинация или лопнувший сосуд в глазу рисует причудливые узоры. Но, повернув голову и с трудом сфокусировав взгляд на объекте, профессор оцепенел. На соседнем лабораторном столе, прямо среди стерильных инструментов, сидела Муся. Пушистый белый силуэт с аккуратной шарообразной головой настороженно замер, подняв переднюю лапку в застывшем жесте, словно кошка собиралась умыться. Она смотрела прямо на него своими янтарными глазами. Его безумный эксперимент удался. Мир Лимбо прорвал прочные границы реальности и хлынул в настоящее — пускай пока только в его собственном, истерзанном восприятии. Теоретические, невидимые нити параллельных вселенных теперь можно было ощутить и потрогать вживую.

так они взрослели, скучали по временам,

когда были непримиримее во сто крат,

когда все слова что-то значили,

даже эти —

«республиканец» и «демократ»

так они втихаря обучали внуков играть блюзовый квадрат

младший в старости выглядел как апостол

старший, разумеется, как пират

а последним остался я

я надсадно хрипящий список своих утрат

но когда мои парни придут за мной в тёртой коже,

я буду рад

молодые, глаза темнее, чем виноград

скажут что-нибудь вроде

«дрянной городишко, брат»

и ещё

«собирайся, брат»