СГР

***

Я ненавижу свет

Однообразных звезд.

Здравствуй, мой давний бред, —

Башни стрельчатой рост!

13 июля 1950 года.

      За утро Михаэль успел трижды перепроверить каждую деталь, украшающую банкетный зал, лично осмотреть каждое приглашение и ещё раз, до рези в глазах, пересмотреть списки почётных гостей. Челомей плавился от июльского зноя, но внутри прохладных кондиционированных коридоров царило строгое, торжественное затишье. Подходя к массивным дверям банкетной залы, Михаэль слегка замедлил шаг и обратился к идущему рядом директору. Наедине с Сеченовым его голос звучал чисто, мягко и глубоко — без малейшего следа того причудливого немецкого акцента, который он носил перед другими как защитный панцирь: — Дмитрий Сергеевич, можно задать вам один вопрос? Академик, погружённый в свои мысли, даже не повернул головы. Он шёл молча, глядя куда-то сквозь гладкие стены. — Дмитрий Сергеевич. — А? — Сеченов встрепенулся, мотнул головой и поспешно взглянул на своего заместителя. — Прости, Миша. Ты что-то сказал? Я совсем призадумался. — Да, я хотел спросить вас… Договорить Михаэль не успел. В груди у него всё натянулось, а по телу пробежала нервная дрожь от резкого, певучего окрика, раздавшегося позади них: — Dmitrijas! Оба директора недоуменно обернулись. Это был Владислав. Снова. Михаэль до боли стиснул кулаки под своими неизменными кожаными перчатками. Этот человек возникал на их пути с упорством дурного предзнаменования. — Влад! — Дмитрий сделал шаг навстречу младшему брату, протягивая руку. Его голос звучал неестественно тихо и напряжённо. — Давно не виделись. Ты так вырос... Младший Сеченов, проигнорировав протянутую ладонь, шагнул вплотную. Его литовский выговор, звучал взволнованно: — Знаетс, я всегда думал, кад ты забыти мане, — глухо произнёс он и вдруг с силой притянул старшего брата к себе, крепко обняв за плечи. Его плечи мелко задрожали. — Я правдас скучал. — Я уехал, потому что не мог больше оставаться там, — Дмитрий замер, удивлённый этим порывом. Его руки сначала растерянно висели вдоль швов, но поддавшись какому-то внутреннему импульсу, он всё же обнял брата в ответ. — Но у меня никогда не было причины забывать тебя, Влад. Они постояли так несколько секунд, пока Владислав что-то тихо не зашептал брату на самое ухо. Когда они наконец расцепились, младший глубоко вдохнул, пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами, и натянуто произнёс: — Я не обижес и рад, что мы смогли встретичшся. — А затем, словно вспомнив официальный этикет, добавил громче выученную фразу: — Поздравляю тебя с днём рождения, Дима. Ты великий человек. Академик сдавленно, почти виновато улыбнулся: — Спасибо. Между его бровей залегла резкая, горькая морщинка — след тяжёлых, неостывших воспоминаний. Михаэль стоял рядом — гордый, холодный, демонстративно скрестив руки на груди. Его немигающий медный взгляд буквально прожигал незваного гостя. Не зная, куда деться от этого молчаливого давления, Дмитрий зацепился глазами за лицо брата. Последний раз он видел Влада ещё во время войны, на закрытой научной конференции. Годы не пощадили младшего: у глаз залегли глубокие тени, а лицо покрылось мелкой сеткой утомлённых морщин. Братья стояли друг перед другом, словно застряв в неловкой мизансцене дешёвой пьесы. Ни один не знал, как продолжить этот разговор. — Я не знас, что тебе подарить... — Владислав нарушил молчание, запустив руку во внутренний карман своего пиджака. — Sakei, kad be medicininių pirštinių jautiesi nuogas. Maniau, tau tai patiks. Он протянул Дмитрию пухлый праздничный конверт. С трудом подавляя уколовшую сердце ревность, Михаэль отвёл глаза в сторону. Когда братья медленно пошли к дверям зала, он послушно последовал за ними, держась на полшага позади. Дмитрий на ходу извлёк из конверта открытку, быстро пробежал глазами текст и тепло улыбнулся. Следом он достал из плотной бумаги длинные, белоснежные перчатки из тончайшего, дорогого текстиля. Изящные, почти мушкетёрские, с безупречным аккуратным орнаментом вдоль каждого шва. Академик тут же, не задумываясь, натянул их на свои ладони. Михаэль затаил дыхание. В этих новых белых перчатках облик старшего Сеченова приобрёл какую-то запредельную, пугающую величественность. На подкорке вспыхнул чистый, благоговейный восторг. Дмитрий двигался так грациозно и статно, словно лев, обходящий свои владения. Каждое его движение дышало тяжёлой, благородной силой. — Михаэль, — мягко обратился к нему Дмитрий, остановившись у самых дверей залы. Он прислонился плечом к косяку и чуть склонил голову, одарив зама грустным, просящим взглядом. — Прошу вас, оставьте нас на пару минут. Нам нужно переговорить. Штокхаузен послушно кивнул обоим Сеченовым с безупречной, вышколенной миной. — Конечно, Дмитхий Сехгеевич. Он откланялся — быстро, механически — и бесшумно скользнул в приоткрытую дверь банкетного зала, оставляя братьев наедине в полумраке коридора. Их разговор просто обязан был состояться. Хотя бы раз за все эти долгие годы. — Как у тебя жизнь, Влад? — Дмитрий наконец заговорил на родном литовском, легко пробившись сквозь сковывавшую его неловкость. — Kaip tavo gyvenimas? — Неплохо, — тихо ответил брат на том же языке. — Женат. Дочь растёт, совсем большая уже. А у тебя как? — Почти то же самое, — Дмитрий грустно усмехнулся. — Только вот жены нет, а вместо детей — целое Предприятие под опекой. Владислав покачал головой, разглядывая безупречный белый текстиль на руках брата: — Ну, тебя можно понять. Ты никогда не задумывался о нормальной семье? О тихом доме? — Где же на неё время найти, Влад. Да и... не хочу повторить историю нашего отца. Не умею я этого. — Я слышу... — младший брат резко вскинул голову, его глаза полыхнули обидой. — Я слышу слишком много горечи в твоих словах, Дима. — Может быть, — Дмитрий тихонько повёл плечом. А затем добавил таким тоном, словно делился главной тайной вселенной: — Но в любом случае, на мёртвых обиду не держат. Это глупо. — В этом ты прав, — Владислав выдавил из себя слабую, блёклую улыбку. — А... а на меня? На меня ты держишь обиду? — Господи, ну при чём тут ты? — Дмитрий искренне, по-теплому улыбнулся и положил руку в белой перчатке на плечо брата. — Ты ни в чём не виноват. Ты вон какой молодец. Всё при тебе, настоящая гордость семьи. Время действительно стирало старые раны. Эта короткая, выстраданная встреча в душный вечер медленно рушила глухие стены, которые они упрямо возводили между собой десятилетиями. К Диме в семье всегда было странное, полярное отношение — завышенные требования, холодный контроль и полное отсутствие родительского тепла. В юности Сеченов, возможно, и винил младшего брата в том, что мать любила только его, а отец прощал Владу любые капризы, начисто забывая о существовании старшего сына. Это было естественно. Но Дима перерос эту обиду слишком быстро. Ему просто... стало безразлично. — Ты читал свежую статью о пересадке печени? — вдруг спросил Влад, желая уйти от опасной темы. — Сам не успел, времени совсем нет, но мне Харитон подробно пересказывал основные тезисы. — Что думаешь об этом методе? — Это настоящий медицинский фурор, — глаза Дмитрия загорелись привычным научным азартом. — Я искренне рад, что с каждым годом наши хирурги могут спасать всё больше безнадёжных жизней. — Я лично вёл эту операцию, — негромко, но с затаённой гордостью сообщил Влад, просяще заглядывая брату в глаза. — Да? — Сеченов искренне изумился и крепко пожал ему руку. — Я не знал... Горжусь тобой. Зная все тонкости этого процесса, не могу не восхищаться твоим мастерством. Ты проделал колоссальную работу. — С-спасибо, Дима... — младший брат смутился, на его щеках проступил румянец. — Тебе спасибо. Это действительно огромный шаг для всей медицины.       В банкетном зале тем временем царило трепетное, напряжённое ожидание. Михаэль крутился возле пульта управления проекторами, готовый в любую секунду запустить главное шоу вечера. Он наконец облегчённо перевёл дыхание, когда в дверях показались оба Сеченова. В ту же секунду основной свет в огромной зале погас, уступая место мягкой, глубокой синеватой подсветке. Зал взорвался громом аплодисментов. У Михаэля отчаянно тряслись руки, но он упрямо хлопал, задавая общий ритм. Люди хором скандировали: — С. Днём. Рож-де-ни-я! Восторженные крики, свист, взрывы смеха. Михаэль заворожённо наблюдал, как братьев проводят на их почётные места во главе стола. Стоило им устроиться, как последние лучи света погасли. Над импровизированной сценой задрожало натянутое полотно. Зажглись лазерные огоньки и, в воздухе, прямо над головами изумлённых гостей, соткалось величественное, исполинское существо. Кит. Полигоны лазурных волн плавно изгибались под его массивными плавниками, пространство зала казалось тесным от невообразимой мощи этого цифрового левиафана. Михаэль с гордостью смотрел на трёхмерную проекцию. Все его бессонные ночи, все тайные переговоры и безумная работа были не напрасны. Жизнь обретала смысл в такие секунды. Морской великан, словно усыпанный звёздной пылью, плыл сквозь синеву зала, красуясь своими идеально прорисованными боками. На лица зрителей падали лазурные блики воды, многие восторженно вытягивали руки, пытаясь поймать фантомные капли на свою кожу. Это было невероятно красиво. Но самым прекрасным для Михаэля оставались широко распахнутые, полные детского изумления зелёные глаза Дмитрия. Шоу завершилось. Кит бесшумно растворился в темноте, уйдя в то же никуда, откуда явился. Зал вновь наполнился восторженными вздохами и аплодисментами. В синеватом полумраке Штокхаузен поднялся и произнёс ту самую трогательную, выверенную до каждого слога поздравительную речь, которую репетировал перед зеркалом целый месяц. Без единой запинки. Бокалы со звоном встретились. Свет в зале начал медленно сгущаться, наливаясь тёплыми, золотистыми оттенками основного освещения, возвращая краски лицам гостей. Михаэль сел на своё место, по правую руку от именинника. Дмитрий сразу же повернулся к нему с сияющей, благодарной улыбкой. Они обменялись какими-то дежурными праздничными фразами, но Михаэль пропустил всё мимо ушей. Он тонул в собственном сладком бессилии, охваченный непреодолимым, диким желанием просто замолчать и до бесконечности разглядывать Сеченова. Раствориться в этой синеве вслед за левиафаном и просто быть рядом. Он знал, что ему никогда не будет дозволено коснуться этих божественных ладоней, скрытых под новыми белыми перчатками. У него не было права даже поправить седую прядь, выбившийся из его причёски. Но как бороться с этой разрывающей грудь нежностью, Михаэль не имел ни малейшего представления. Внутри него происходило настоящее смещение тектонических плит. Они сидели слишком близко — при каждом оживлённом жесте Дмитрий случайно касался его плеча своим, и от этого мимолётного тепла у Штокхаузена перехватывало дыхание. Вокруг было слишком много шума, слишком много людей, чтобы поговорить по-настоящему. От избытка чувств Михаэль словно начисто забыл русский язык — все слова выветрились из головы, оставляя лишь одну немую, нечеловеческую нужду: коснуться, обнять, раствориться. Михаэль вздрогнул, когда почувствовал на своём ухе тёплое, щекочущее дыхание Дмитрия: — Миша, ты ведь хотел задать мне какой-то вопрос перед началом. — Да... — Михаэль с трудом сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как бешено колотится сердце. — Но... только лично, Дмитрий Сергеевич. Наедине. — Вот как... — Сеченов заговорщически улыбнулся в усы. — Тогда что думаешь насчёт того, чтобы посидеть здесь ещё с полчасика, а потом сбежать куда-нибудь в более тихое место? Я, признаться, сыт по горло этим официозом. Предпочитаю что-то домашнее. В кругу по-настоящему близких людей. Михаэль замер, не веря своим ушам. Услышать такое от Дмитрия... Быть названным частью его близкого круга... Он поспешно закивал, боясь растерять остатки самообладания: — Если вы так хотите, Дмитрий Сергеевич... Конечно. Я только за.

Кружевом камень будь

И паутиной стань:

Неба пустую грудь

Тонкой иглою рань.

Будет и мой черед —

Чую размах крыла.

Так — но куда уйдет

Мысли живой стрела?

      За окном бушевал тяжёлый, душный июльский ливень, заливая спящие улицы Челомея плотным монотонным шумом. Крупные дождевые капли с силой бились в стёкла, оставляя на них длинные влажные дорожки, в которых дрожали далёкие огни высоток. Окно было слегка приоткрыто, и в комнату вместе с сырой прохладой проникал терпкий запах прибитой пыли, мокрой хвои и цветущих лип. Внутри квартиры царила удивительно непринуждённая, сонная полутьма. Дмитрий Сергеевич прошёл в глубь гостиной и щелчком включил настольную зелёную лампу на тумбочке, залившую комнату призрачным изумрудным светом. — Не люблю я этот праздник, — тихо вздохнул академик, устало потирая лоб. — Но раз уж выдался официальный выходной, ничего не поделаешь — придётся как-то организовывать досуг. Робко пройдя вслед за ним, Михаэль остановился у порога: — Почему не любите, Дмитрий Сергеевич? — Не думаю, что в этих датах, числах есть что-то действительно особенное, — Сеченов прошёл на кухню и вернулся, держа в руках два хрустальных бокала. — Только благодаря тебе, Миша, этот день сегодня ощущается праздником. Пусть и по какому-то непонятному мне самому поводу. — Я рад, что вы... что вам понравилось, — искренне ответил немец, чувствуя, как внутри всё сладко сжимается. — А как же иначе? Ты всегда так отчаянно стараешься ради меня. Михаэль смущённо отвёл взгляд к окну, где за стеклом шумела летняя гроза, но ему пришлось быстро вернуться к реальности: Сеченов протянул ему бокал, наполненный прохладным белым вином. Дмитрий всё ещё не снял тонкие белые перчатки, подаренные братом, и этот чистый текстиль на его пальцах выглядел в зелёном полумраке невероятно изящно. — Пьёшь такое? — Дмитрий странно, мягко улыбнулся. — Мне почему-то показалось, что тебе должно понравиться. Лисичанское, лёгкое. Почувствовав тонкий персиковый аромат, Михаэль, не раздумывая, кивнул: — Конечно, Дмитрий Сергеевич. — И дело было вовсе не в вине, а в том, какими мягкими казались сейчас черты лица его начальника и как едва заметно розовели его скулы. — Посмотрим какой-нибудь фильм? Нам нужно отвлечься. — Давайте. Это было бы... достаточно мило, — немец мысленно прикусил язык. Его пьянило одно лишь присутствие Дмитрия в этой интимной домашней обстановке, и слова уже начали с трудом подчиняться контролю. — Мило? — переспросил Сеченов, забавно приподняв бровь. — Простите, я имел в виду... Что это достаточно приятное времяпровождение. Особенно после такого тяжёлого дня. И такой сумасшедшей недели. Они устроились на мягком диване. Выбор картины Дмитрий щедро предоставил своему заместителю. Михаэль механически настроил запуск на экране терминала «Груша», но стоило кадрам задвигаться в темноте, как он решился задать вопрос, мучивший его последние полчаса: — Почему... почему вы не захотели остаться на банкете? Или пойти куда-то вместе с остальными друзьями? С Харитоном, с Лёшей? — Я же сказал, — Сеченов хмыкнул, устраиваясь на другом конце дивана и поджав под себя одну ногу. — Мне по нраву находиться в маленьком кругу действительно близких людей, нежели в огромной толпе коллег. Ты — мой близкий человек, Миша. Мне тепло и комфортно с тобой. И лучше мы устроим тихие товарищеские посиделки, чем я останусь один на один со своими мыслями. Они у меня сегодня не самые радужные. Где-то на фоне шелестел звуками чёрно-белый фильм, но Михаэль совершенно не воспринимал происходящее на экране. — Это довольно неожиданно... и бесконечно приятно слышать, Дмитрий Сергеевич. Что вы считаете меня своим другом. — Почему неожиданно? — Вы очень редко отзываетесь так о людях, которые вас окружают. Обычно вы держите дистанцию. — Немудрено, — Сеченов сделал глоток вина, и его глаза в полумраке блеснули мягким изумрудом. — Я ведь действительно не подпускаю к себе практически никого. Слишком больно потом расплачиваться за доверие. Они продолжали говорить, постепенно забывая о натянутой субординации. Усталость и алкоголь делали своё дело — барьеры рушились один за другим. Когда лёгкое вино закончилось, Дмитрий принёс из шкафа коньяк. Рюмка за рюмкой, их беседа становилась всё более откровенной, интимной. Дмитрий эмоционально, взахлёб рассказывал нелепые истории из своей бурной петроградской юности, смакуя студенческие проказы. Михаэль не сдерживал эмоций, смеясь до слёз над тем, какими странными и взбалмошными были когда-то великие умы Предприятия. Кто бы мог подумать, что у Сеченова на совести столько забавных злоключений? К тому же Дмитрий Сергеевич совершенно не умел пить. Довольно быстро его уши и скулы окрасились густым коасноватым цветом, а взгляд подёрнулся сонной, пьяной дымкой: — Ты, Миша, кажется, отказался ото всех своих законных выходных на этот месяц. Зачем? — Это... это часть подагхка Захагхова, — Михаэль почувствовал, как язык начинает коварно заплетаться от выпитого коньяка. Слова выходили размазанными, а в ушах шумело так, словно туда набили ваты. — Мы... всем гхуководящим колкитивом... хотим, так сказать, ошвободить Вас от большинства рабочих задач. Чтобы Вы могли отдхнуть по-настоящему. — Ну и как мне отдыхать, если все мои близкие будут заняты работой? — пьяно надул губы Сеченов. Немец помедлил, судорожно прокручивая фразы в голове, чтобы говорить как можно чище. Предстать перед академиком в совсем непотребном виде было верхом некультурности. — У вас ведь много хобби, Дмитрий Сергеевич. А мы... мы всегда рядом. — Михаэль пьяно, по-сеченовски щёлкнул пальцами в воздухе: — Помните? Вы ведь так хотели попробовать краски. Написать пейзаж. — А ты? Разве ты ничем не занимаешься в свободное время? Ты ведь тоже, наверное, хочешь провести вечер с близкими людьми? Хотя бы раз в неделю? — Я... я не знаю таких слов, Дмитрий Сергеевич. У меня нет никого вне Предприятия. — А Виктор Петров? Он как-то рассказывал о тебе, как о хорошем, близком друге. — Мы скорее... — Михаэль нелепо икнул и смущённо прикрыл рот перчаткой, — товарищи по пегхеписке и... собутыльники. Не более того. Оба смазанно, хрипло хмыкнули. — Миш, ну неужели у такого выдающегося, красивого человека, как ты, совершенно нет никого близкого? — Сами посудите, я всегда на работе. Круглые сутки. Ни один живой человек такого не выдержит. — Но у тебя ведь целая толпа поклонниц на Предприятии! Лаборантки из «Вавилова» на тебя буквально молятся. — Меня не интересуют поклонницы, — Михаэль мотнул головой и снова тихонько ойкнул. — В том плане... что подобные одноразовые отношения — это не для меня. Совсем. — И что, совсем не было ни одной претендентки? — Сеченов хитро, по-лисьи прищурился, подавшись вперёд. — У вас... у вас ведь вполне похожая ситуация, Дмитрий Сергеевич. Ответьте за меня. — Так неинтересно, — Дмитрий разочарованно откинулся на спинку дивана, картинно закинув ногу на ногу. — Интереснее собирать глупые слухи обо мне по углам? — почти раздражённо спросил Михаэль, дрожащей рукой подливая себе коньяк. — А откуда мне ещё о тебе что-то узнать, кроме как от народной молвы? Ты ведь у нас как запертая крепость. Чертовски закрытый. Михаэль слишком сильно расслабился. Осознание этого заставило его судорожно цепляться за остатки трезвости: — Я просто... я очень боюсь, что мои слова можно неправильно истолковать. Поэтому предпочитаю вовсе молчать о личном. — Что же неправильного можно выудить из ответа на простой бытовой вопрос? — На какой вопрос? — Михаэль непонятливо моргнул, силясь сфокусировать взгляд на лице академика. — На тот самый, от которого ты упрямо увиливаешь весь вечер. — Насчёт претендентов?..ковокк. — Михаэль запнулся, случайно выдав окончание в мужском роде. — Есть... есть один человек. Дмитрий на секунду замер, а затем его повело к подлокотнику от тихого, понимающего смеха: — Сомневаюсь, Миша, что это была лексическая ошибка из-за незнания русского языка. — Вот видите! — Михаэль вспыхнул до корней волос, его дыхание перехватило. — Это совсем не то, о чём вы подумали! Я не это имел в виду, я... — Не переживай так, — мягко прервал его Сеченов, и его смех угас, сменившись удивительно тёплым, интимным полушёпотом. — Я ведь тоже в своё время... увлекался мужчинами. Дмитрий зацепил нужную для себя нить разговора. Было очевидно, что реакция зама его одновременно и забавляет, и глубоко волнует. Академик смотрел на него в упор — выжидающе, напряжённо. А Михаэль чувствовал себя рыбой, которую выбросило из родной прохладной воды на раскалённую июльским солнцем гальку. Он открыл рот, но не смог выдавить ни звука, лишь судорожно припал к бокалу с коньяком, загоняя признание как можно глубже в горло. Услышать такое от Сеченова... От кумира всей своей жизни... — Ты так удивлён, Миш? Разве это не было очевидно? — елейно спросил Дмитрий, медленно переводя свои темные глаза в дальний угол комнаты, где по стеклу шумно стекали потоки грозы. — Я... — Михаэль осушил бокал до дна. Сердце дралось о рёбра так неистово, что у него затряслись кончики пальцев. — Я бы никогда не подумал... П-почему... Почему вы решили, что я не сдам вас Партии? Это ведь... статья. Прямая дорога в лагеря. — Мы ведь в похожей ситуации, — Дмитрий тихонько хмыкнул, сползая по дивану чуть ниже и оказываясь совсем рядом с плечом зама. — Ответь за меня. Сдашь? — Вы думаете, что... Нет! Дмитрий Сергеевич, я не такой! — за лепетом Михаэля скрывался настоящий, ледяной ужас. Он поспешно отодвинулся к краю дивана, сжимаясь в плотный ком. — Нет, я ничего не имею против... тем более против вас! Но я сам — нет, я никогда... Это могла быть проверка. Тонкая, иезуитская проверка его преданности. Немец не имел права потерять Сеченова, потерять то хрупкое доверие, которое он выстраивал по крупицам. Он не простил бы себе этой минутной слабости. Нельзя было поддаваться на провокации и снова пускать свою с трудом склеенную жизнь под откос. Сеченов мгновенно посерьёзнел. Улыбка сошла с его лица: — Тогда почему ты первым делом подумал о Партии, Миша? Было заметно, что академик ждал совершенно иной, более тёплой реакции, и теперь выглядел глубоко обескураженным и уязвлённым. — Я... я думаю о Партии постоянно, — Михаэль судорожно сглотнул, чувствуя, как лицо горит от стыда. — Я ведь ваш первый советник, как-никак. Мой долг — просчитывать риски. Но вы не подумайте... я никогда, слышите, никогда вас не предам! Прошу вас, простите мои глупые слова... Это просто от испуга. От неожиданности. Сеченов молча отмахнулся белой перчаткой: — Я знаю. Успокойся. — Вы великий человек, Дмитрий Сергеевич, и такая глупая мелочь совершенно не способна изменить моё отношение к... — Может, и великий, — сухо оборвал его Сеченов. Он взял долгую, гнетущую паузу, со стуком поставил свой бокал на столик, скинул перчатки и спрятал лицо в ладонях. Михаэль видел, как сильно его раздражает этот навязанный статус «великого».       Веселье окончательно испарилось из комнаты. В воздухе отчётливо пахло крепким алкоголем, озоном из открытого окна и горькой недосказанностью. Разговор внезапно принял мрачный, пугающий оборот. Михаэль молча выпил ещё коньяка, надеясь заглушить вспыхнувшую внутри панику. Он принадлежал к тому типу людей, у которых с повышением градуса настроение не улучшалось, а стремительно портилось, обнажая старые душевные раны. — И ответственность на мне... воистину великая, — глухо раздался из-под ладоней голос Сеченова. — Столько планов ещё предстоит осуществить. Столько решений принять. Скажи мне, Миша... ты боишься будущего? — Будущего? — Михаэль встревоженно вгляделся в его осунувшийся профиль. — Но ведь благодаря вам оно станет лучшим для всего человечества. Чего же здесь бояться? Нервно, горько хихикнув, Дмитрий убрал руки от лица. Его глаза казались абсолютно сухими и тёмными: — Не для всех, Миша. Далеко не для всех. — Как это? — КПСС... они требуют от меня всемирного переворота. Их истинный план... Михаэль замер, не веря собственным ушам. Шок на его лице быстро сменился глубокой, острой тревогой. Было поразительно, что Сеченов сам заговорил об этом, но тема оказалась куда более страшной, чем их предыдущие откровения. — Какой план, Дмитрий Сергеевич? — Они не хотят и не умеют действовать без крови, — прошептал академик, и его голос сорвался. — Должны погибнуть люди. Ни в чём не повинные люди, просто ради того, чтобы горстка партийных чинуш получила абсолютную власть над миром. — Неужели... неужели нет другого выхода? — шёпотом спросил Михаэль, стараясь скрыть дрожь в руках. — Быть может, и есть, — Дмитрий отвёл нахмуренное лицо в сторону, понимая, что сболтнул лишнее, но остановиться уже не мог. Алкоголь полностью отключил его внутренние тормоза. — Но это не отменяет того факта, что мне придётся лично встроить боевой режим во всех гражданских роботов. В каждую «Ромашку», в каждого «Вовчика»... — Что же у них в головах? Очередной геноцид? — Геноцид несогласных, Миш. Пускай не геноцид в юридическом смысле, но... люди погибнут. Обязательно будут жертвы. Сколько — я не знаю. Но даже если один-единственный человек лишится жизни по моей вине... понимаешь, эта кровь навсегда останется на моих руках. Я ведь врач! Я всю жизнь давал клятву спасать людей, лечить их... Как я могу стать создателем самого страшного оружия в истории? Почему... почему смерть всегда неизбежна? Неужели люди никогда не перестанут ненавидеть и убивать друг друга? Ты просто не представляешь, господи, как я боюсь этого... Сеченов накрыл дрожащие губы. Его плечи мелко затряслись, а голос окончательно сорвался: — Я не хочу этого. Всё вышло из-под контроля. Политбюро открыто угрожает мне, Предприятию, всей нашей работе. Я правда пытался бороться, но у меня просто... — он качнулся вперёд, теряя равновесие от головокружения. Слова вырывались из него, как тяжёлые камни: — У меня не было выбора! Нет страшнее преступления, чем лишение человека жизни. Как мне жить дальше с этим знанием? Как мне спать, зная, что я — всего лишь послушное оружие в руках убийц, а цена нашего великого будущего — незаслуженная кровь невинных? — Дмитрий Сергеевич... вы не можете изменить их природу, — Михаэль подался вперёд, и его ладонь сама собой, вопреки всем страхам, легла на подрагивающее плечо академика. — Это уже случилось. Но вы ведь гений. Вы наверняка сможете найти способ предотвратить эти жертвы в последний момент. — Смогу... Конечно, смогу, — Дмитрий зажмурился, и из-под его ресниц выкатились две крупные, блестящие слезы, мгновенно впитавшиеся в белую ткань воротника. — Я видел смерть слишком часто. Я больше не вынесу этого. — Смерть страшна только тогда, когда она наступает, — тихо, но твёрдо произнёс немец. — Всё ещё можно исправить. Всё в ваших руках. — Как они могут спокойно спать по ночам, зная, что творили? Эти расстрелы... эти лагеря... — Сеченов буквально сгорал изнутри, его глаза остекленели, а на искусанной нижней губе выступила крошечная, яркая капелька крови. У Михаэля внутри всё перевернулось от дикой, невыносимой нежности. Ему безумно, до дрожи захотелось слизнуть эту каплю с его губ. — Поверьте мне, они спят совершенно спокойно, — тихо ответил он. — Потому что они чудовища. А вы... вы особенный. Вы отличаетесь от них всех. Каждое чужое горе проходит сквозь ваше сердце, выжигая его дотла. — А ты?.. Ты бы смог вынести такое? Сеченов, не выдержав этого внутреннего раздора, бессильно уткнулся лицом в плечо своего заместителя, пряча накатывающие слёзы. Он отчаянно пытался сдержать рыдания, понимая, насколько жалко выглядит в эту секунду. Видел бы его сейчас Харитон — непременно бы ударил по лицу за проявленную слабость. Но Харитона здесь не было. Здесь был только Михаэль. — Я вынес, — тихо признался немец, бережно прижимая Дмития к себе. — Это ужасно тяжело. Но случившееся в прошлом уже никогда не повернуть вспять. Каждый человек заслуживает шанса на искупление, просто условия иногда диктуют нам страшные вещи. Мне так жаль, Дмитрий... Но ведь ничего ещё не произошло. Пожалуйста, не вините себя заранее. И помните: я верю в вас. Безусловно. Они сидели в тишине света лампы, пока за окном монотонно шумел ливень. Сеченов шмыгнул носом, чуть отстранился и, глядя на зама совершенно пьяными, затуманенными глазами, тихо спросил: — Ты... ты убивал людей? Настоящих, живых людей? Михаэль замер. На его лице отразилась такая мучительная, глубокая скорбь, что Дмитрий невольно затаил дыхание. Подбородок немца мелко задрожал: — Да, Дмитрий Сергеевич... Не одного. Многих. И тоже — по указке. Простите меня... Простите, что я столько лет лгал вам. Справедливость в очередной раз повернулась к Сеченову спиной, подставив подножку. Он шмыгнул носом. Ему и самому не раз приходилось идти на гнилые компромиссы со своей совестью. Он ведь не был дураком и с самого начала подозревал, что за безупречным фасадом его немецкого зама скрывается страшное военное прошлое. Но до последнего наивно надеялся, что эта чаша его минёт. Дима криво, горько улыбнулся, обнажив зубы. Его верный, чуткий Михаэль когда-то стоял в одном ряду с теми самыми палачами, которых сам Дима так отчаянно боялся всю свою жизнь. Неужели эти руки, которые сейчас так бережно обнимают его за плечи, когда-то были облачены в окровавленную чёрную кожу? Сеченов мягко высвободился из его объятий и заглянул немцу прямо в глаза. Михаэль смотрел на него с таким невыразимым, виноватым отчаянием, что сердце Дмитрия пропустило удар. — Ты ведь хороший человек, Миша... Как же так?.. Неужели это правда? — Как я и сказал... всё можно исправить, — прошептал Михаэль, судорожно сжимая кулаки. — И я сделаю абсолютно всё, что в моих силах, чтобы это прошлое никогда, слышите, никогда не повторилось здесь. Мне... мне невыразимо жаль, Дмитрий. Но у меня тогда действительно не было иного выбора. Либо смерть, либо подчинение. Никакая ложь не была бы сейчас столь болезненной, как эта страшная правда. Но Дмитрий не чувствовал гнева. Только глухую, бездонную тоску: — Получается... вся твоя история про Англию и тамошний климат — это просто красивая выдумка? Он до последнего цеплялся за соломинку. Михаэль прикрыл свои янтарные глаза, бережно притягивая плачущего академика обратно к своему плечу: — Рано или поздно это всё равно бы вскрылось... Да. Это выдумка. Я просто не знал, как признаться в таком монструозном прошлом человеку вашего масштаба. Поверьте, я бы отдал всю свою жизнь до последнего вздоха, чтобы стереть эти годы и никогда не совершать тех ошибок. Дмитрия бросало из стороны в сторону — от пьяного гнева к безнадёжной меланхолии. Внутри него что-то с треском надломилось, но ненависти к стоящему перед ним человеку так и не родилось: — Что же тебя изменило? — Я пошёл на поводу у нацистов, чтобы просто спасти свою шкуру, — глухо заговорил Михаэль, поглаживая его по спине поверх тонкой ткани рубашки. — Я натворил много страшных вещей. Но когда я понял, что в Советском Союзе у меня есть реальный шанс искупить вину, спасти живые души и принести реальную пользу человечеству... я пришёл к вам. Потому что только вы способны изменить этот проклятый мир к лучшему. Дима глубоко вздохнул, утыкаясь носом в шею немца, вдыхая его терпкий запах одеколона, смешанный с коньячным теплом: — Неужели ты правда хочешь того же, что и я? Михаэль молча продолжал гладить его по спине. Каждое движение его пальцев казалось мучительным, благоговейным прикосновением к святыне перед лицом неминуемой катастрофы. — Вы — самое дорогое, самое ценное, что вообще есть в моей изломанной жизни, Дмитрий Сергеевич, — прошептал он, и его голос задрожал. — И я клянусь вам всем, что у меня осталось: ваша мечта — это моя единственная цель. Я искренне желаю мира всей этой планете. Мира им... и покоя вам. Михаэль осторожно взял Дмитрия за подбородок, приподнимая его заплаканное лицо. Их взгляды встретились. Брови немца мучительно изломились: — Вы доверяли мне свои самые страшные государственные тайны, и я ни разу не предал вас. И сегодня я доверил вам свою грязную душу, потому что бесконечно верю вам. Вы можете прогнать меня прямо сейчас, сдать партии, расстрелять... это будет абсолютно заслуженно. Но знайте: я без раздумий отдам за вас жизнь. Я сделаю всё, чтобы ваши планы воплотились в реальность. Прошу вас... простите меня за то, что я совершил в прошлом. — Я понимаю тебя, Миша, — тихо выдохнул Дмитрий. — Я всё понимаю. — Просто поверьте... я рядом. Вы больше не один в своей трагедии. Мы справимся. Обязательно справимся, слышите? Запомните это. Дмитрий смотрел в его блестящие глаза. Им невозможно было не поверить. Штокхаузен был прав — прошлого не воротишь, но будущее всё ещё оставалось пластилиновым в их руках. Сердце академика бешено колотилось в груди. За долю секунды в его пьяной голове пронеслось множество вариантов развития событий, пока разум окончательно не поглотил сладкий бред. Он растерянно спросил, прежде чем успел осознать собственную дерзость: — М-можно... можно тебя поцеловать? Михаэль замер, не веря своим ушам. Дмитрий не стал ждать ответа. Они были слишком близко, и самым естественным, единственно верным решением в этот момент было сократить это ничтожное расстояние между ними. Дима прикрыл глаза, боясь растерять остатки смелости, и мягко подался вперёд. Он коснулся его губ. Впервые именно так, как мечтал долгие годы — выражая всю ту невысказанную, щемящую нежность, которую так долго прятал за маской строгого лидера. Губы Миши оказались невероятно податливыми, мягкими... удивительно контрастирующими со всем его телом, состоящим из жёстких шрамов, тугих узлов и вечно напряжённых мышц. Дмитрий шумно выдохнул прямо ему в рот, ошеломлённый собственным поступком. По венам разлилось невероятно ласковое, щекочущее тепло. Михаэль воспользовался этой секундной заминкой и, почти боязливо, с благоговейным трепетом ответил на поцелуй. Дмитрию оставалось лишь слегка наклонить голову, полностью отдаваясь чужой инициативе. Михаэль что-то тихо, прерывисто спросил прямо в его губы, но пульс в ушах Сеченова стучал так громко, что он, даже не вникая в суть вопроса, поспешно и растерянно кивнул. Побелевшие от страха пальцы запутались в мягких кудрях на затылке немца. На губах Михаэля проскользнула секундная, пьяная и бесконечно счастливая улыбка. Его пальцы ответно, бережно зарылись в седые волосы волосы на висках Дмитрия. Немец касался его с такой осторожностью, словно боялся одним движением разбить это хрупкое изумрудное изваяние, словно его руки хирурга были не самым надёжным и любимым инструментом Сеченова, а грубым, неотесанным оружием. Но Дмитрий прижимался к нему всё сильнее, желая полностью раствориться в этом моменте. Прошлое должно оставаться в прошлом. Внутренний монолог Сеченова окончательно затих, уступая место чистым чувствам. Этот поцелуй не имел вкуса — кроме горьковатого коньяка и соли их общих слёз и горя. Настоящий. И, пожалуй, первый искренний поцелуй в его жизни. В далёком детстве это было лишь глупое баловство, в юношестве Дмитрий целовал лишь сухие страницы конспектов перед экзаменами, а вся остальная близость представлялась ему лишь пошлым вымыслом из дешёвых любовных брошюр, которые ему шутки ради подкидывал Харитон. Глубокий, прерывистый вздох нарушил тишину гостиной. Дмитрий покраснел ещё сильнее, понимая, насколько интимно и беззащитно это прозвучало в тишине квартиры. Он оторвался от его губ на миллиметр и нервно, почти неразличимо прошептал: — Я прощаю тебя. За всё. Он просто не мог не простить. Михаэль, как никто другой в этом суровом мире, заслуживал этого прощения. С тихим сожалением Дмитрий понимал, что завтра утром, скорее всего, не вспомнит этот разговор во всех деталях из-за выпитого алкоголя. А если и вспомнит — ни за что не поверит самому себе. Но сейчас, под монотонный шум за окном, он ласково поглаживал Михаэля по лицу, целуя его снова и снова, пытаясь надышаться этой отчаянной, запретной нежностью перед лицом неизбежного будущего.

Или свой путь и срок

Я, исчерпав, вернусь:

Там — я любить не мог,

Здесь — я любить боюсь…

***

      Глотку нещадно царапало. Сеченов проснулся и тут же зашёлся в сухом, надрывном кашле. Как. Же. Плохо. Просто омерзительно... Простонав какое-то нечленораздельное проклятие, обращённое к самому себе, Дима попытался встать с кровати. Боль взрывала каждый миллиметр черепа, а мозги, по ощущениям, стали жидкими и от каждого телодвижения бились о костные стенки, как вода в стакане во время землетрясения. Обезвоживание. Сильное расширение кровеносных сосудов. Интоксикация. От ужасной жажды во рту пересохло — невозможно было даже сглотнуть. Дима потащился в ванную, сплёвывая в раковину вязкую слюну. Он морщился, хмурился, игнорируя собственное помятое лицо в зеркале. Академик был решительно зол и обижен на себя. Включив холодную воду, он обдал своё горячее, опухшее лицо ледяными струями и прополоскал рот. Шум воды только усиливал боль. Сморгнув скопившуюся на ресницах воду, он всё же поднял голову, целясь размытым взглядом на своё отражение. В ответ на него смотрело какое-то побитое животное, а не великий учёный. Общее ощущение тела походило на множественный перелом всех костей. Сеченова раздражал даже звук собственного дыхания. Доковыляв до кухни, он вцепился в кружку с водой, словно та способна была удержать его от падения. Продолжая безвольно крутиться в чьей-то безумной центрифуге, Сеченов вдруг осознал на себе вчерашнюю рабочую рубашку, сильно перекошенную по телу. Ткань издевательски душила его везде, где касалась. От раздражения и неведомой злости хотелось бросить кружку в стену и потоптаться по осколкам, чтобы хоть как-то прийти в себя. Или ещё лучше — бросить в оконное стекло, чтобы то, к чёрту, разбилось! Срочно нужно было определить причины своего гнева. А это был гнев, не меньше. Его ужасно трясло, самочувствие на отметке минус ноль, а из желаний только одно — убиться виском об угол стола, лишь бы это всё закончилось. В носу стоял жуткий запах перегара. Сеченов обычно не напивался до беспамятства, хотя и имел привычку приложиться к стакану, когда ему совсем хреново. Он всегда держал лицо — воспитание не позволяло иное. От осознания, что он совершенно ничего не помнит о вчерашнем вечере, прошибло током всё тело. Время четыре утра, оставаться наедине с самим собой жутко не хотелось. Дима отправился обратно в спальню, чтобы поскорее забыться. Что за идиотская привычка прибегать к забвению, когда совсем скверно? Ощущение свинцовой тяжести в теле прибило его к матрасу. Вот только от сильнейшей тошноты, кружения и цветных пятен перед глазами это его не уберегло. Беспощадно размазывало и расщепляло на атомы вплоть до утра. Что это было: сон или просто концентрированное страдание — так и не поймёшь с ходу.       Состояние лишь немногим улучшилось с восходом солнца. За окном расцветал жаркий, душный летний день. Открыв окно, Сеченов решил искать способы облегчить своё раздавленное существование. От свежего воздуха сильно хотелось кашлять, дышать и снова кашлять. Как вообще воздух может быть таким пронизывающим, таким тяжёлым, таким горячим? Стоило привести себя в подобие порядка. Просидев с полчаса на дне ванны под прохладными струями воды, Дима ожидал более чудотворного эффекта от душа, но, не дождавшись оного, вернулся в спальню. Давило ощущение сильной простуженности. Хотелось пройтись. Кое-как скоординировав свои непослушные конечности, он собрался. Выходной как-никак — можно побаловать себя обычной человеческой одеждой, а не привычным костюмом и вывалиться наружу в состоянии, схожем с лёгким бредом. Превращение из помятого зверька, зеленоватого и грустного, в человека прошло не совсем удачно. Его повседневная оценка на 7 с твёрдой половинкой из десяти по шкале визуальной состоятельности и даже привлекательности теперь колебалась между отметками четырёх и пяти. Немного лучше, чем пару часов назад. Лишь бы никто заумный, как Захаров, не попался.       Пусто. Продолжая слоняться по коридорам в злобном состоянии, Сеченов пытался прийти в себя хотя бы на четвертинку или процентик. Ну правда, такую сильную неприязнь даже к собственному сердцебиению и свету он не испытывал никогда. Как и не напивался до беспамятства! Раз за разом осознание собственного свинства убивало в Диме последние остатки самообладания. Лишний раз коснуться чего-то — да он же прямо на месте развалится от усталости, напряжения и боли. Поток мыслей срывался всё время. Стоило зацепиться за воспоминание, как оно слетало поездом с рельс. Ужасная неопределённость и чувство, точно песок на зубах, что он упускает нечто невероятно важное. Но что Дима понимал особенно чётко — он был болен. Сеченов мысленно споткнулся — его щеки горели, почти нескрываемо, горело и всё его тело. Каждая мышца, каждая косточка, а в животе и ногах — наоборот, ватное, растерянное ощущение. Одежда душила, царапала кожу, невыносимо раздражала.       Из-за того что в конструкторском бюро было как-то подозрительно тихо, он вдруг вспомнил, что сегодня воскресенье. В остальном, мысли кружились рядом с крайними рабочими проектами. Вчера, до банкета, он вместе с Елизаровой обсуждал открытие двух новых комплексов. За сим назначили строительство театра. Сотрудникам остаётся что? Правильно — отметить событие. Дима решил спуститься на нижние этажи и не прогадал. Звук разговоров и хохота привёл его к двери в один из самых больших здешних конференц-залов. Глянув внутрь, он снова болезненно зажмурился. Отсюда вынесли сидячие места и прочее оборудование, вся густота сотрудников стекла в него, создавая очень много шума. В Челомейской высотке всегда было тесно, а сейчас так вообще жутко. Особенно по сравнению с пустующими верхними этажами. Михаэль проталкивается сквозь народ к скромной сцене. Лебедев насмешливо протягивает ему ладонь, выуживая из водоворота тел. Забавно цокает, поправляя пиджак немца, хлопает по спине: — Заждались вас, Михаэль! Уже ждём не дождёмся, когда вы вещать начнёте. Дима растерянно осматривал гостей мероприятия. Вздрогнул, когда надоедливая фоновая мелодия сменилась тишиной и тут же голосом. Это был голос Михаэля. Он звучал намного ниже, чем обычно, с сонливым бархатом, а акцент обрамлял слова особенно чарующе. Штокхаузен вещал о будущем театра с задором, при этом сложив руки за спиной и оглядывая зал точно конвоир. Контраст сложился нехилый, отчего речь казалась невероятно серьёзной, но при этом настолько же свойской. Немец сейчас отдалённо напоминал Диме Маяковского. Сеченов отлип от стены, ныряя в безликую массу людей. — Димка, привет! — Харитон поздоровался откуда-то сзади и тут же легонько приобнял, накинув свою лапищу на его плечи. — Ну, какого тебе в новом рубеже? — Ужасно. На все прожитые годы. Захаров продолжал придерживать его за плечи, видимо, почувствовав, что Сеченова шатает. — Мы за тебя вот до сих пор празднуем. Всё по поводу, ты не переживай. — Уже назначили сотрудников? — Метко подмечено. Соскребли со всех отделов лучших из лучших. Будешь знакомиться с командой? — Нет. Не в том настроении. — Дима показательно поморщился, заглядывая Харитону в глаза. — А ты, видимо, уже со всеми знаком? — Нет, в моём графике столько свободного времени нет. Пришёл лица моложавые запоминать. — Подожди. Харитон, что у тебя с глазом? — Атц, не бери в голову, мыло утром попало, до сих пор краснота. Дима неодобрительно фыркнул: — Смотри мне. В нашем возрасте такие вещи даром не проходят. — В нашем? Я-то в самом расцвете сил, это с тебя песок посыпался, — Захаров рассмеялся, несильно хлопнув друга по спине. — Ладно тебе, не бери в голову. Поздравительные речи они успешно пропустили, увлекшись разговором. — И не планировал. — Что-то ты какой-то чересчур злой. — А ты безмерно весел! — О моём счастье ты узнаешь, как вернёшься на работу. А вот в чём причина твоего негодования? — Дима сконфуженно поджал губы. Захаров выжидающе чуть наклонился к нему, вскинув брови. — Ну? Дим? — Просто не с той ноги встал. — Ты перебрал, что ли, и мутит теперь? — Нет! Я. Нет, говорю же— — Тшш. Я всё понимаю. — Тот, может, и попытался скрыть очередной смешок, но вышло скверно. Харитон отвёл язвительные глаза в сторону. — Тош, ну. Да ну нет… — Тихо, пьяница. Ты глянь! Твой сейчас танцпол порвёт. — Не мой он… — раздражённо буркнул Сеченов. Тут же осёкся. Михаэль никогда не был обделён вниманием. Дима рванул вперёд, гонимый неведомым ранее чувством собственничества. Харитон оценил такой резкий выпад усмешкой. — Подожди, ей богу. Он практически никогда не отходит от тебя, дай ему отдохнуть от твоей вездесущей физиономии. Дима сильнее поджал губы уже с открытой обидой, но покорно кивнул. Его друг удивительно заинтересованно разглядывал мелькающую фигуру немца. Люди создали в общем потоке полость, обступив её кругом. Очень многие лица были Диме слабо знакомы. Штокхаузен куда-то делся, музыка сменилась на более энергичную. Не успев спохватиться своего зама, Дима увидел того, пробивающимся к внутреннему кругу с совершенно другой стороны. Рядом стояла рыжеволосая девчонка лет на пятнадцать младше Михаэля. Музыка оглушала — не разобрать слов в разговорах поблизости, что уж говорить об их вдалеке. Рыженькая улыбается, кивает и принимает приглашение потанцевать. Оба за руки вытягивают ещё каких-то людей, формируясь в дуэты. Зазывают, веселятся. Штокхаузен непривычно открыто улыбается барышням, выходя танцевать почти с каждой, кто предложит. Дима задумывается над тем, что скоро здесь устроят кружок народных танцев, и это будет кошмар. Будто почувствовав на себе пристальный взгляд, Штокхаузен оборачивается и врезается насмерть. Потемневшие глаза Сеченова под нахмуренными бровями прошибли разрядом тока. Нет! Чёрт! Отпустив ладонь партнёрши, немец толкнулся в толпу. Бежать. Бежать. Вывернуться наизнанку и нестись сломя голову. Между ними ничего не было. Этого не было. Ничего этого не было. Этого не могло случиться. После всего того, что он наговорил Дмитрию?! Нет. Нет. Нет… От страха ноги запинаются друг о друга, а движения вмиг теряют всю грацию. Сзади хватают за руку. Всё. Это конец. Это смерть, это мгновенная казнь. Михаэль не разделял, что вчера было реально, а что нет — но знал точно: произошедшее ничего хорошего не сулит. Они оба были слишком открыты, слишком уставшими и слишком нуждались в понимании. Сглотнув ком в горле, Михаэль оборачивается, уже готовясь отнекиваться и увиливать до последнего. — Мишель, ты чего? Стоило разглядеть улыбчивое лицо напротив, и Штокхаузена пробил холодный пот во второй раз. Теперь уже от облегчения. Он показательно заложил ладонь на грудь и выдохнул: — Твою мать, Стё—Стефан, ты напугал меня! Собигхай наших, пойдемте в комнате отдыха лучше пходолжим.       Дмитрий разглядывал радостную молодежь с видом потерянного котёнка. Весь вытянулся, глядит затравленно. Сочувствующе вздохнув, Харитон легонько подтолкнул друга в сторону от центра: — Дим. Нечего тебе головную боль себе наращивать. Пойдём, я покажу план театра. — Но… Постой, мне нужно… — Нужно что? Остатками сознания, где задыхались ошмётки совести и приличия, Дима понимал, что нельзя вот так откровенно выискивать своего коллегу без ведомой на то причины в нерабочее время. Он резко оторвал взгляд от танцоров: — Я… Не знаю. Ничего. Харитон чуть вздрогнул, на него вперились пустым, диким взглядом. И... в зеленоватых, с покраснением у кромок глазах. было видно всё. Абсолютно всё. Харитон прищурился откровенно хищно, пожал плечами, но двинулся с места, кивнув и вынуждая следовать за собой: — Иди лучше отоспись, тебе похоже, не очень хорошо. — Да. Нечего бестолку маяться у всех на виду…

***

      Дверь заперта уже как два часа. Искусственный вид из окна отключен. Комнату освещает лишь одна лампа в дальнем углу и яркие пятна с концерта на Груше. — Плие! Лера цокает, элегантно закидывая ногу на ногу. Смотрит в обратную от мужчины сторону с заметным азартом: — Стефан, ну что Вы начинаете. До сей поры Лера Рыжова уже неоднократно пыталась исполнить балет, но каждый раз сбивалась. Общими усилиями будущие театралы пронесли в конструкторское бюро креплёный портвейн и успели изрядно налакаться. Товарищи самозабвенно обмывали будущий театр. Прима, путаясь в ногах и нелепо взмахивая «крылышками», раз за разом совершала падения прямиком в объятия Михаэля, безуспешно пытаясь изобразить фуэте. Короткая юбчонка задиралась, Ласточкин улюлюкал, а сам немец, почти как ошпаренный, удерживал танцовщицу в вертикальном положении. Петров же, ханжа в душе, отводил щенячьи глаза на хихикающую Ларису. Непосредственно зазывала Стефан — ныне Стефан — поднялся с дивана, зашагивая на середину низкого столика: — Валерия, вы абсолютно ничего не понимаете! Валявшиеся по столешнице карты разметались под пьяной грацией складовщика. Со Степаном Ласточкиным заместитель познакомился случайно: проходил мимо подсобки, подслушал, как тот читал стихи, и так завязалось странное приятельство. А уж после того представления, что происходило в комнатушке последние полтора часа, Михаэль не мог не пообещать товарищу хорошую должность. Стаканы убрали заранее, предвидя подобный хаос, но в «дурака» на раздевание так и не сумели — масти никто не различал. — Чего это я не понимаю?! — Рыжова взлетела на «сцену» и оказалась в руках Ласточкина, образовав с ним вальсовую лодочку. Театралы хаотично закружились, а Михаэль начал обмахивать горящие щёки ладонью. Здесь, в углу, куда они забились, было весело и безопасно, но Штокхаузен сидел в жесточайшем напряжении, вздрагивая от любого шороха извне. Подмахиваясь к потолку, он слышал зажигательные мотивы, доносившиеся с экрана. Как бы сильно ни хотелось расслабить плечи и подпеть, Михаэль не мог. Было бы недурно выпить, опохмелиться, сбросить оковы вечной тревоги, но двое танцующих двигались всё более хаотично, пока не расцепились, гогоча над неуклюжестью друг друга и сетуя на отдавленные ноги. Рыжова надула губки и виляющей походкой направилась за добавкой. Вернулась уже с полным бокалом — ну точно хрустальная балерина на музыкальной шкатулочке. Со сломанными ножками. — Ну чего сидим?! Подняли жопки, Пресли поёт! — Стефан вцепился в плечо Вити и дёрнул на себя. — Ну ты ваще-е… Я с тебя, простите, блять, в шоке, блять. Вить, больше страсти! — Я актёр! А не… — начал было Петров. — Пляши, я сказал! Классику знать и уважать надо. Это просто какой-то ужас! Ларисе уже было нечем смеяться, но она беспрекословно поднялась, двигаясь в каком-то странном ритме между танцем и конвульсией. Рупор пролетариата продолжал указывать со стола, размахивая руками: — А ты! Ты немец! Шнелле! Петров вернул звезду на землю — а точнее, на ковёр, который они топтали уже втроём, редко попадая в ритм. Повиснув на плечах Стефана, Петров пытался что-то сказать, но не мог из-за приступа безудержного кашля, переходящего в пародирование туберкулёзника. Михаэль, даже если бы глотнул портвейна, не размяк бы, как эти «обезьяны ужранные». Зато наблюдать было почти весело. Ещё веселее — представлять их коллективное похмелье завтра. Толкнув от себя Петрова, Стефан рухнул Михаэлю в ноги: — Ну что такое, радость моя? Что такое, лучик мой солнечный? Чего у тебя моська такая серьёзная? — Стеф, я же уже сказал — всё хорошо. Ласточкин подобрался выше, опаляя спиртным дыханием и сбито зашептал: — Из-за вертухая своего тоскуешь, а? — Стеф… Всё в порядке. — Голубчик, ты не о том думаешь. Ты его видел вообще? Ну забылся, заработался дядя, чего так кукситься-то? — Да не в этом дело… Стефан резко встал, потерял равновесие и плюхнулся задницей на столик. Театрал неуклюже принял упор на руки и начал тоненько капризничать: — Велики, Дмитрий Сергеевич… ДМИТРИЙ СЕРГЕЕВИЧ! Михаэль накрыл лицо ладонью, сжимая губы, чтобы не засмеяться. — Стеш, совесть-то имей. — Кто-то сказал «Сергеич»?! — встрепенулся Виктор. Немец не успел моргнуть, как эти двое вцепились друг в друга и начали бегать по кругу, передразнивая зама. Михаэль позволил себе смущённый смешок. В чём-то они были правы: именно так он порой и выглядит. — Пахни, я уже понял, можно не пгходолжать. Прокружив Виктора в манере танго, Стефан вернулся в молитвенную позу перед Михаэлем: — Ну Мишенька, родной мой, ну что мне сделать, чтобы губки твои в улыбочку сложились на подольше? Давай я тебе стаканчик подам, накидывайся, отпустит? Алкоголь, как известно, обладает прекрасным лечебным воздействием. — Когда захочу кончить свою жизнь… я обязательно пхибегну к этой техапии. — Давай лучше ты захочешь просто кончить! — хихикая, Стефан распластался по столу. — Я в тебя верю. В этот момент в нейронном расщирителе Михаэля раздался рингтон. Вспомни, как говорится… Отключив звук, он провёл ладонью по лицу, пытаясь смахнуть напряжение. — Я, пожалуй, на боковую. На уход никто не отреагировал остро. Плохое настроение Михаэля считывалось прекрасно, в каком бы состоянии тот ни был. Всё не так… Без романтики, без таинства. Слишком выстрадано, вымученно и необходимо. Михаэль слабо понимал, зачем всё это было. Зачем было прощать, зачем целовать, зачем начинать диалог, зная, что они не готовы к таким откровениям? Он впервые не понимал действий своего обожаемого Сеченова. Что-то болезненно проскрипело внутри. Выбравшись на улицу, он бесцельно побрёл по аллее. Кто-то свыше словно переключил тумблер. Слова Сеченова приобретали негативный оттенок. «Увлекался мужчинами»? Как Йозеф увлекался им самим? Или как-то по-другому? А как увлекается Михаэль? Нет, его чувства не втиснуть в слово «увлечение». Это был долгий путь принятий и переосознаний. Присев на скамейку, он поднял взгляд на свинцовое небо. Под тёплым пальто всё равно гулял ветер. Нужно действовать размереннее, просчитывать рамки. Столько всего нужно поменять, где взять силы? Взрослые люди, а ведут себя как подростки. Ладно бы были трезвые, вели бы конструктивный диалог от искренности, а не от отчаяния… Михаэль коснулся губ, пытаясь вспомнить то сладостное ощущение. Поцелуй был тем, что ему было нужно. Но… он не хотел так. Пусто, на одном адреналине. Это не давало никаких гарантий. Быть может, это чересчур эгоистично, но быть кем-то «кроме» он не желал. Лучше остаться на своих местах, чем уничтожить друг друга в слепой жажде.