Колода карт

Таку так и не отвечает Эно, может, и правда сердится, но скорее не знает, что сказать, но ждет Эно в медкабинете, выставив на стол пакет с леденцами. Эно незаметно считает время, успевая убедиться, что Таку обиделся и разозлился, ведь он молчит в их пустующем чате. У Эно уже слишком много пустых чатов, но ему похер. На все, кроме этого. После уроков, которые успели уже достать Эно, он снимает кофту и запихает ее в рюкзак, оставаясь в футболке с длинным рукавом, так притушая свою яркость, и спешит в мед кабинет. Он осторожен и старается, чтобы никто не понял, не заметил: попрощавшись со всеми, выходит из школы и удаляется в сторону дома, прежде чем повернуть не туда. Эно обходит школу кругом, и ему очень-очень страшно, что Таку не ждет. Эно подходит к медкабинету из засады — с улицы, пригибает куст и видит Таку в окно. Это позволяет немного успокоиться, и Эно тихонько стучит в стекло. Таку вздрагивает от стука, подходит к окну и, открывая его, уточняет: — Что и влезешь? — но уже предлагает Эно руку. Таку и сердится, и нет: он скорее просто взбудоражен, и ждет мгновения, когда Эно перепрыгнет через подоконник, неминуемо оказываясь в его руках. Эно смущается, но хватается за руку, как можно было бы за соломинку. Ладонь у Эно ледяная, и оттого прохладные пальцы Таку кажутся ему горячими. — Со мной такое впервые, так что не суди строго, — Эно чуть улыбается и, выталкивая себя, влезает на подоконник коленкой, благо он не очень высокий. А потом вытягивает себя вверх, опираясь на руку Таку, и довольно неуклюже оказывается на подоконнике на коленях. Но уже садиться, свешивая ноги в комнату и раздвигая колени, ожидая Таку, который по сиюминутной задумке должен его снять, ведь до пола Эно не достает. Эно не смеет указывать, но говорит тихое: — Прости, — его голос чуть звенит в воздухе. — Снимешь меня? С подоконника он легко может спрыгнуть и сам, оттого слова даются легко. Эно знает, что совершенно не в себе. Стоит коснуться Таку, как Эно тонет в ощущениях. Ему так нужно чувствовать и еще — пусть не долго и не много, но все же. «Помоги. Забери меня у всех,» — вот что хочется сказать на самом деле, но Эно никогда не просит о помощи, когда она и правда нужна ему. Очень давно не просит. «Спрячь меня», — думает Эно. Таку смотрит на Эно, потом кивает и приближается вплотную, а после чувствует, как Эно подается вперед, обнимает его ногами, видит его руки на своих плечах и говорит сухо: — Тебе стоит волноваться. Таку и правда подхватывает Эно с подоконника и переносит в кабинет — не отпускает, доносит до кресла для инъекций — глубокого, уютного, комфортабельного. Эно волнуется и без предупреждения, но только кивает, утыкаясь носом в плечо Таку пока еще есть такая возможность. В его руках так хорошо. Таку пахнет Таку, и Эно нравится. От голоса Таку все внутри переворачивается, а в груди воет ветер. Эно облизывает губы и чуть дрожит, плохо понимая, что должен делать. Ему приходит в голову лишь отпустить, сползти вниз — на колени и отсосать. Эно знает, что должен быть наказан, ему трудно и правда страшно. Но не так, как всегда — иначе. Таку не усаживает Эно, но отпускает на пол, пока сам забирается в кресло и велит тем же голосом: — Иди сюда, — раскрывая руки. Эно видит распахнутые руки Таку, и это самое невероятное, что могло случиться — Эно просто падет в них, устраивая колени по бокам на большом кресле. Таку не знает, но Эно уже верит ему полностью и точно готов расплатиться за все неуместные приказы как угодно, чем угодно — не так уж много у него вариантов. Без кофты как-то голо, хотя Эно полностью одет, а Таку не отталкивает и не просит уйти — снова греет. Это важнее всего, и Эно цепляется за него, и вот теперь, когда никого вокруг, вспоминает: — Помнишь… Ты просил подарить тебе что-то? У меня есть подарок, — Эно чуть оттягивает ворот, демонстрируя кулон. — Он твой. Это первое украшение, что я выбрал. Голос пропадает, словно Эно показывает что-то ужасно неприличное. Таку проводит пальцами по шее Эно вдоль цепочки, на мгновение накрывая его пальцы в вороте футболки, а потом чуть приподнимает кулон к себе, разглядывая. — Он гораздо дороже рубашки и брюк, — замечает Таку, уже скользя по шее Эно и второй рукой, находя застежку, но отпуская ее и просто оставляя руку там, под затылком Эно. — Это то, что ты надумал показать в понедельник? У Таку нет никакого особенного плана сейчас, просто они с Эно вдвоем в пустой школе. И вроде бы в этой точке многое очевидно, но в то же время — совсем нет. Раздражение, что накрыло Таку в столовой, теперь само-собой отступает, и легко сконцентрироваться на том, что Эно вообще-то предупредил. А то, что игра им не нравится… — не штука. Они ведь играют не с самими приятными людьми, а Эно пока не предал, просто в очередной раз поднял ставки. — Зачем тебе это было нужно? — спрашивает Таку. — То, что мы разыграли в столовой? Королевская чета теперь вся под ударом… Эно чувствует руки Таку, и голова у него кружится. Внутри все дрожит в тревоге, но зато… Живет. Эно жадно дышит, сквозь чуть приоткрытый рот. Он знает массу действий и решений, подходящих ситуации, но сейчас словно ни одно не годится. Эно вообще не понимает, как себя вести, и почти не может подумать: ощущений слишком много, и каждое имеет значение. Эно тонет в Таку и своих на него реакциях. Он слушает голос Таку и, обычно так легко изображающий что угодно, направо и налево раздаривающий нарочитые объятия, вот сейчас Эно не может обнять — слишком уж это будет настоящее. Оттого Эно лишь придвигается чуть ближе, обхватывая коленями бедра Таку, пока рука того на затылке гладит легко, чуть забираясь в волосы и путаясь в них — таких длинных. Эно чуть склоняется и непослушные пряди падают Таку на грудь. — Возьми его. Это редкость, первая дорогая вещь, что я сам себе выбрал. Пусть носил его недолго, зато… у меня есть к нему серьги. И я их храню. Эно не хочет помнить себя в те жалкие двенадцать лет. Он и правда любит и ненавидит эти вещи, а вот того себя только ненавидит и не хочет знать. Эно не пытается, на самом деле, отвлечь Таку или замять, знает, что нужно ответить на вопрос, и выбирает честность: — Короли не должны скучать. Представлению положено быть ярким и многообещающим. Пока им нравится смотреть, они ничего не сделают. Вот поэтому. А за Кейоко не беспокойся. Они не предпочитают девчонок. Тем более, что девчонка может и пожаловаться, а это никому не нужно. Так что… просто красивый ход. Но я не думал, что получится настолько феерично. Эно опаляет дыханием щеку Таку и хочет спросить: «Я тебе нравлюсь сейчас?» — но говорит про другое: — Но кулон, это не то, что я хотел показать. Он — просто теперь твой, а то, что я хотел показать немного ниже, и я это не снимаю, — Эно устраивает руки на талии Таку. Ему не хочется, чтобы они расходились. Не хочется никаких выходных — времени, где они с Таку не будут видеться, когда Эно это так нравится. Он вроде бы не хочет секса, но… зато точно хочет, чтобы Таку хотел его. И это вроде бы безнадежно, но Эно всегда хотят так легко… Только с Таку это сложно и, при том, нужно самому Эно, оттого — бесценно. — Я не беспокоюсь, — хмыкает Таку. — Все это время вы играли с противником слабее, теперь — он примерно равен. А, может, и сильнее, как пойдет. Таку кладет Эно на шею и вторую руку, снова находит замок, осторожно расстегивает цепочку и сетует: — Тонковата, на руке быстро порвется. Он перевешивает кулон на себя, пытаясь теперь его застегнуть. — Не снимаешь… — говорит он пока. — Я должен угадать? — Таку улыбается. Эно завороженно смотрит на кулон: крошечная прозрачная, полная света капля качается в воздухе, дрожит, а спустя секунду, блестит крохотным камушком на шее Таку — она приходится точно во впадинку между ключиц. Эно поднимает руки и застегивает кулон сам, так касаясь Таку. — Никто из вас не пострадает, — обещает Эно, хотя понятия не имеет, как это у него получится. Он впервые за почти шесть лет играет не за Королей и не с ними, а против, но надеется, что сумеет переиграть. А пока касается языком кулона, задевая кожу Таку: — Тебе очень идет. Его можно считать парным к тому, что на мне. Там поразительно демократичное украшение. И…тебе не обязательно угадывать, ты можешь просто… поискать, — Эно облизывает губы и склоняется еще ниже. Он столько раз делал подобные жесты и даже говорил похожие слова, но с Таку все это теряет прежний смысл, а нового Эно еще не находит. Но взгляд Таку и его голос будоражат. Эно часто делает то, что хотят другие, угадывая их желания наперед, но рядом с Таку, он делает то, что хочет сам и… Благодарен за то, что Таку просто позволяет? — Знаешь… Раньше, давно — мне было трудно… играть. А теперь оказывается, что мне ужасно сложно говорить правду. Идиотская ситуация, — Эно чуть усмехается. Эно не любит раздеваться и обычно это не нужно: у Эно все под контролем, а у его джинсов есть свой секрет, если только они не велики, потому, что тогда просто… не мешают. Но сейчас Эно навязчиво думает о том, что мог бы стянуть футболку — он бы не отказался раздеться для Таку, но находит пальцами пуговицу на его рубашке, ту что чуть пониже кулона, и медленно, но очень верно выпутывает ее из петли. Эно обычно не задает себе глупых вопросов вроде «чего я хочу?». Он не задает их и сейчас, но точно знает, что его неизменные: «обними меня», «скажи, что хочешь меня», «поцелуй меня» — перестают быть приказами или намеками, зато вдруг как-то само собой оказываются желаниями. А как с таким быть, совершенно не ясно. — Интригуешь, — отзывается Таку, спускаясь руками по спине Эно, и действительно ловя край его футболки, но не снимая ее, лишь касаясь кожи. — Ну, наверное, когда ты настоящий трудно играть, а когда наоборот — то наоборот. А какой ты сейчас? — Таку чуть улыбается. Сейчас он не переживает об игре или о том, что Эно лжет. Может, это глупо и стоит ждать, как к ним вломятся, но Таку выбирает верить Эно. — Есть такая поговорка, — говорит он: — «Лучше поверить врагу, чем не поверить другу». Не могу сказать, что я в нее верю, но сейчас подходит к ситуации, верно? — а потом наклоняется, задевая дыханием ухо и шею Эно, и велит: — Повернись. Эно прошибает током от прикосновений и голоса — он ужасно боится не знать и не контролировать, старается избегать таких ситуаций, предпочитая делать все сам, но теперь его ведет, стоит лишь попытаться представить, что будет после. Фантазия у Эно богатая, и от нее, признаться, гораздо больше вреда, чем пользы, но сейчас… Эно и не думает возражать Таку. Эно решает слушаться и не из страха, а потому что… Когда Таку говорит, как все будет, решает за них обоих, у Эно кружится голова и дрожат колени — он хочет уступить, хочет по-настоящему позволить? И это дурацкая категория, которой Эно никогда до сейчас не мыслил вовсе — кто бы стал спрашивать его разрешения? Все это убийственно и нереально, кроме того, что пока Таку смотрит, как сейчас, стояк восходит, а Эно любуется Таку из-под чуть опущенных ресниц, снова обнаруживая свою правду: — Я не знаю, какой я настоящий. Меня словно и нет. Там внутри все давно уже сожрали черви, но тебя… я не хочу утягивать на дно… — голос прерывается, Эно захлебывается воздухом. — Я не вру. Поверь мне, — просит Эно чуть хрипло. Он чувствует отпечатки от прикосновений Таку на теле, даже когда встает, чтобы пересесть, как Таку сказал — исполнить. Они горят и ноют, как могло бы клеймо — и, так странно, Эно бы не отказался, выжги Таку на нем следы ладоней. Эно, который терпеть не может замечать свое тело, замечает сейчас слишком много — и не описать, кроме того, что у него стоит все настойчивее. Что в общем-то неудивительно, но для Эно так странно. Он садится теперь на колени к Таку к нему спиной и сам разводит ноги, обнимая своими коленями колени Таку, заводит руки за спину, подбирая волосы, чтобы они не мешали, а после устраивает руки на подлокотниках — пальцы белеют от напряжения и ожидания. Поза эта лишает всякой инициативы, голова кружится сильнее, и Эно хочет леденец, но уже почти не может пошевелиться и тогда пихает в рот костяшку большого пальца, закусывая ее до боли. — Верю, — отзывается Таку, — иначе мы бы не оказались в этой точке. Ты рискуешь не меньше моего, — мягко напомнает он, уже скользя рукой по животу Эно вверх к соскам, задирая футболку. Намеки Эно в общем-то понятны, и Таку ждет встретить пирсинг в соске, но не находит его. Зато находит сами соски и накрывает один пальцами, а после чуть подается вперед, второй рукой просто прижимая Эно к себе. Таку бродит ладонью по груди Эно, переходя от одного соска к другому, но пока не позволяет себе ничего кроме, а потом накрывает ширинку Эно ладонью, чувствуя его стояк. Эно снова в брюках Таку, и это означает, что придется растегнуть и ремень тоже. Пока Таку пытается сделать это одной рукой, он шепчет: — Не соски и не пупок. Ты шокируешь… Эно застывает и просто чувствует, сжирая и губы, и костяшку, он чувствует прикосновения, такие странные, совершенно незнакомые. От них хочется стонать и выгибаться. От них просто… хочется. И Эно теряется совершенно, а тело уже почти пульсирует от напряжения. Эно мог бы сказать, что это не его задумка, но он лишь шепчет: — Мне нравится удивлять. Хотя так ты… найдешь только на ощупь, но… Это даже интереснее. Слова даются с огромным трудом все же превращаясь в полустоны и придыхания. Таку… ласкает, гладит соски, и Эно закрывает глаза, от чего только страшнее и полнее, потому что контроль ускользает окончательно — он весь оказывается у Таку. И это жутко, что-то привычно подсказывает ждать боли, но Эно чувствует вовсе не ужас, а струящееся и обтекающее его волнами удовольствие — член напрягается сильнее и теперь тоже почти пульсирует. От такого желания оказывается невозможно трудно отвлечься. Эно и не думал, что секс может быть таким. А это все же именно он, точнее прелюдия к нему. Эно ничего не знает о прелюдиях, и ему есть, что еще сказать, но язык прилипает к небу, а член даже сквозь ткань льнет в руку Таку, в то время как спина прирастает к его груди. Эно то ли кажется, то ли он и правда чувствует возбужденные соски Таку через футболку, а хочет больше — чувствовать их кожа к коже. Зато Эно совершенно точно ощущает возбуждение Таку, его стояк. И это оказывается чем-то сумасшедшим, потому что… Эно не знает, блядь, почему! Но в этот момент игра заканчивается окончательно. Все до единого: чувства, слова, действия, желания — настоящие. Мир Эно рушится безвозвратно. Ему нравится, то что он видит, задыхаясь под обломками своего прежнего неба. И в общем-то теперь не жалко и умереть. Эно не дает никому, кроме Королей — это правило бережет его от них больше любой паранджи. Но смерть в парандже Эно больше не устраивает. Он глотает воздух и забывается. В мире Таку правила Эно теряют всякий смысл и отступают. — Что ты делаешь? — выдыхает Эно, и он не уверен, что можно разобрать хоть слово. Он только все еще старается не стонать, чтобы не привлечь внимание каких-нибудь уборщиков или кого похуже. — Ищу свой сюрприз, — отзывается Таку, шелестя тихим смехом. — Не бойся, — добавляет он. — Все будет хорошо. Пряжка поддается, и Таку расстегивает ремень — теперь под ладонью лишь кожа… Эно явно считает белье лишней деталью. Таку чуть сползает в кресле вместе с Эно, отрывая руку от его груди, чтобы выдвинуть им подножку, но сразу возвращая ладонь обратно, пока вторая сужает круги вокруг его члена. Таку гладит член Эно у основания, а потом поднимается, уже представляя, что найдет. Под пальцами проскальзывают грани, Таку не спешит, изучает их на ощупь, чувствуя под тонкой кожей даже штанги, на которых держатся навершия. Таку становится осторожнее, не вполне понимая, как правильно ласкать теперь. — Это не больно? — уточняет он, открывая головку. Эно кусает губы и глотает воздух, пока реальность распадается радужными кругами под веками, а дыхание и голос Таку заползают в уши. Они уже не сидят, а почти лежат, но Эно все равно теряет равновесие. Хотя падением, то что он чувствует, не назвать. Эно никто прежде так не ласкал. Не то чтобы никто не трогал его член, но так — никогда. Эно едва понимает, что Таку говорит, и чуть улыбается: — Тебя я не боюсь, а это… Им почти шесть лет, так что… Они лишь усиливают любые ощущения. Те, что ты захочешь подарить. Сейчас от них будет только еще приятнее. Эно больше не ждет от Таку боли и делает глубокий вдох, он хочет новых прикосновений и уже не уверен, что сможет без них. — Тебе нравится? Если… — Эно никогда бы не сказал такого, но с Таку его несет, — В эти проколы на самом деле можно вставить кольцо… и замкнуть. Сначала дрожью идет голос, потом плечи, колени, а после все тело. Эно не хочет помнить, зачем это было с самого начала — рядом с Таку у всего другой смысл. Эно признается Таку и не испугается ни каких его решений, лишь хочет нравиться — хочет, чтобы Таку не отпускал. Таку успевает посчитать и поразиться: в двенадцать? Отец старается держать и Таку, и маму вдали от своих дел, но Таку все же знает, каким бывает «сексуальный» бизнес, и тех, кто решается продавать детей, в их группировке считаются днищем, но возмущаться не время и не место. — Мне нравишься ты, — отвечает Таку искренне. — Скажи, если станет неприятно. Таку целует Эно за ухом, продолжая ласкать его неторопливо и максимально нежно. Несмотря на собственное возбуждение, это не трудно: Таку думает об Эно, чувствуя, как его возбуждение восходит. Он чуть сжимает один из сосков, одновременно облизывая ухо Эно, пока ладонь скользит по его члену, снова и с нова задевая пирсинг. Таку не хочет быстро, не хочет даже оказаться внутри, зато точно хочет, чтобы Эно кончил с ним. Таку не знает, каким Эно видит секс, и потому незамутненно ждет, что тому все понравится, обводя головку большим пальцем. А потом ведет рукой вниз, ко входу, дразня там, и снова возвращается к головке, чтобы после просто сжать член Эно в ладони, пониже проколов, не желая и на секунду сделать больно. Таку нравится чувствовать Эно в своих руках, чувствовать его запах, все еще Light blue, но уже смешанный с запахом самого Эно и желания. Таку касается, не дразнит, а забирает. Эно все же стонет, откидывается, запрокидывая голову Таку на плечо, приникая так еще ближе и разводя ноги шире. Теперь Эно внезапно понимает… Он хочет, чтобы прелюдия перешла уже во что-то большее. А он-то считал, что никогда не сумеет почувствовать так, забыть обо всем, что было — дурак! Сейчас с Таку ему хочется его внутри. Уже как угодно, только бы… Эно почти готов умолять, и это бесило бы не будь в нем столько других чувств. Эно надеется и хочет совершенно бесстыдно, без всякой игры — ждет, словно Таку может выбрать его… Хотя бы его тело? Захотеть оказаться внутри и не потому, что ему пофиг с кем и как, не потому что с ним что-то не так, а… наоборот. Черт! Эно давится мыслями и воздухом и чуть приподнимается: — Ты слишком хорош для меня, — предупреждает он внезапно четко. — И ты ничего не должен, но все же… Возьми меня. Молчать рядом с Таку нереально, словно он сам — сыворотка правды. У Эно флешбэки, хотя Таку он просит не в пример понятнее, чем Кагуру. И Таку на Кагуру не похож, а Эно хочет сейчас вовсе не утешения — он хочет Таку. Эта мысль пронзительная и безумная. Эно странно таращит, словно он под наркотой, и приход просто охуительный. Эно принадлежит рукам Таку и трепещет в них, но хочет принадлежать Таку весь целиком. — Я еще никогда и никого не просил о таком и вот так, — признается Эно, потому что, может, это и глупый, но аргумент. Таку точно знает — не сегодня, он не хочет портить момента и удовольствия Эно. — Не жалей о том, я согласен, — отзывается Таку, не собираясь отказываться, соскальзывая рукой с груди Эно, обнимая ей член, пока вторая снова движется ниже. — Но не сейчас. Это останется обещанием, — говорит Таку. Точно так он и думает, ему не хочется возвращать Эно про «большее можно только Королям» — Таку и правда готов на большее, только… когда игра закончится. А сейчас он хочет обещать и дразнить, ласкать и гладить, хочет видеть, как Эно больше не играет, какой он на самом деле. Таку не может понять всех смыслов, но для него важно, что сейчас это будет только для Эно — только его удовольствие. Таку нравится эта мысль, нравится, что сейчас Эно ничего не отдаст взамен, ведь Таку и так более, чем достаточно. — Сегодня я для тебя, — тихо говорит Таку. Эно почти не слышит и точно не понимает. Ему вдруг становится так… обидно? Так больно… — Ты… отказываешься от меня? Эно даже изворачивается так, чтобы ухватится одной рукой за подлокотник кресла и почти сворачивает шею, но смотрит на Таку, а сердце хуярит под ребра давно уже почти сдохшей, пожранной личинками птицей. Так странно — все еще живой. И больной. Желание мешается с болью, но Эно все же начинает. Он не может ни остановить, ни остановиться сам, но теперь он готов разреветься. — Нет, — шепчет Таку. — Я откладываю. Чтобы тебе было, чего ждать и что выбирать. Он целует Эно очень нежно, в такт движениям по его члену, а отпустив продолжает: — Так ведь не было раньше… с тобой. Я хочу, чтобы ты запомнил этот раз со мной. И ждал следующего. Таку, как и Эно, знает, следующий раз будет только если Эно не врет, не предаст, и это в общем-то важно. Таку хочет верить. Как хочет Эно тоже. И дело не в том, что Эно недостаточно хорош, просто… — Ты охуенный, но вставить тебе не единственное, что я хочу с тобой сделать. Эно идет рябью, он вроде бы понимает, но все же нет. За спиной слишком много воспоминаний, образов прежнего опыта, и его так просто не стереть. Эно не хочет ждать. Он неожиданно осмысляет, что понятия не имеет, что будет с ними дальше. Эно не собирается предать Таку. И даже Азусу. Но следующий раз — это совершенная иллюзия, которой может… никогда и не случиться. — Ты… безумный. А я… Не хочу ждать! И… может быть… не могу? Это ведь будет для меня! — Эно спорит и возражает, едва разрывая поцелуй. — Я просто… шлюха. Значит, тебе вовсе не обязательно так стараться. Я и так… Эно посылает к черту все прежние правила, вместе с безопасностью: — Хочешь, я все сделаю сам? Эно полыхает на Таку голубыми глазами: в них молнии и близится гроза. — Не хочу, — отвечает Таку спокойно. — Я хочу, чтобы ты расслабился и доверился мне. Ты же чувствуешь… — Таку чуть подается бедрами вверх: — Как я хочу тебя. Но не сегодня. Не потому что я не хочу, просто… Широ… — Таку вышептывает имя. — Просто позволь мне… Таку двигает рукой по члену Эно чуть резче, и теперь шепчет ему в ухо настойчиво: — Я хочу тебя в моих руках, хочу, чтобы ты сходил с ума от моих прикосновений, чтобы ждал, чтобы кончал со мной. Чтобы ничего кроме меня не осталось. Чтобы со мной было не так, как с другими. Чтобы ты был. Эно почти не помнит своего имени и растворяется в голосе и прикосновениях, а Таку все еще не отталкивает, а продолжает и даже обещает, странно наделяя все смыслом, даже самого Эно. Хотя его просто нет, никогда нет. Ни с кем нет, но с Таку он все же не их Королева, а кто-то другой. Эно не знает кто, но… Эно мучительно и сладко чувствовать так. Он выдыхает и снова мучает костяшку. — Для меня и так есть только ты. Пусть все будет, как ты скажешь, — вдруг соглашается Эно и снова закрывает глаза — ресницы чуть дрожат от напряжения. Стоит сделать так, как ощущения восходят — занимая свое место: все место внутри и вокруг, Эно приподнимает бедра, так, как мог бы впуская Таку, и уже не может думать ни о чем. Он верит Таку, и это, наверное, страшная ошибка — верит его… любви? Эно не знает разницы между любовью и не любовью, потому что прежде никогда не видел любви, зато видит сейчас, даже не видит — чувствует. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой, но слишком важно, чтобы не поверить или остановиться. «Все будет так, как ты захочешь,» — решает Эно внутри себя, и это вдруг так хорошо. Он отпускает и не расслабляется, но снова откидывается, а напряжение в теле резонирует вдруг с абсолютной внутренней свободой. Таку ласкает, становясь настойчивее, френумы Эно проскальзывают в руке, чуть раня, но это не важно. Таку гладит, целует Эно в шею, ведет по ней языком — он действительно хочет только одного: чтобы Эно кончил в его руках. Не для игры — для себя. — Я хочу тебя в моих руках, — повторяет Таку. Собственный член почти разрывает предвкушением, но Таку знает: ему хватит и того, как Эно двигается над ним — и уплывает в фантазии, о том, как можно будет забирать Эно, но уже сейчас — ему крышесносно. Эно над ним, для него, он разводит колени шире и выгибается, а Таку ласкает член, входит пальцем, и дышит Эно в шею. — Я хочу, чтобы ты стал только мой, — вырывается у него. — И я… — Эно стонет или кричит, уже не важно. Таку не понимает, но он стирает все и всех, даже вот так пальцами, оставляет свои следы, и Эно уже не представляет, чтобы отдаться кому-то другому. Он снова находит все свои страхи. Но находит их вместе с обжигающим, чарующим удовольствием и забирает себе пальцы Таку, впуская его все глубже. Эно снова кусает губы, но все равно стонет. Эно и не знал, что так бывает, но оргазм сейчас дрожит на кончике члена и не граничит с болью, только с наслаждением. Эно плавит от этого, и он обтекает Таку, мягкий, податливый, послушный, но такой… вольный. Он кончает везде и сразу, и чувство это расползается по всему телу — от него все вибрирует и дрожит, сжимается и разжимается каждой мышцей. — Не отдавай меня, — просит Эно в беспамятстве и прерванном дыхании, не соображая и не выбирая. Он просто есть, он поднимается из глубин. Словно Таку на время вернул Эно самого Эно. Теперь Широ живет и чувствует. Его нельзя показывать никому, но рядом с Таку он уже открывается и, кажется, даже… плачет. Через секунду Эно потребует от себя перестать, но пока она еще длиться — эта секунда и пальцы Таку внутри и на члене. Таку целует Эно в шею, чуть прикусывает, а потом легким движением просит его перевернуться обратно и вот теперь обнимает, прижимает к себе снова, заползая ладонями под пояс брюк, и, не удержавшись, чуть толкается бедрами в верх, одновременно ловя губы Эно. И из многих слов выбирая только повторить Эно в ухо: — Широ… Таку не нужно большей разрядки, он на самом-то деле, тоже успел, но отпускать Эно ему совсем не хочется, и он скользит ладонями по его спине. Эно не думает об игре, пусть знает — это придет потом, но он выбирает верить в Таку, как в истину. И вот теперь обнимает его за шею и целует в изгиб плеча. Вроде те же его обычные жесты, но, на самом деле, не так. Эно не хочет разрывать контакт, не хочет разрывать все это волшебное марево реальностью. — У Золушки было времени до полуночи, но у меня его меньше? — Эно то ли спрашивает, то ли утверждает. Он поднимает голову, чтобы найти губы Таку — он хочет прощальный поцелуй. Не для других, а просто. И губы ноют, а тело еще полнится оргазмом. — Я могу отпроситься, — отвечает Таку. — Но к полуночи мне и правда стоит вернуться. Хочешь погулять? — Если они засекут и узнают, наш план провалится. Не должно быть ничего за пределами игры, но… Я хочу. Проводишь меня домой? Это то, что можно, — Эно не хочется думать, но его мозг заточен под игру, и это на самом деле вовсе не классно, но пока Эно все еще обнимает Таку, срастаясь с ним в целое. Таку кивает, чувствуя горечь внутри. Трудно представить, что их засекут вот сейчас, но с другой стороны… разойтись логично? Не отпуская Эно, Таку достает мобильник и пишет водителю, что пора. А потом снова целует Эно, забираясь в его волосы, и, ожидая, пока Эно отпустит его, замирает ладонью на его пояснице. Эно длит и длит последние секунды, запоминая как это, когда руки Таку вокруг, как горячо и желанно, когда одна из них все еще обещает, ласкает даже не двигаясь. — Я буду очень ждать новой встречи и… не только, — говорит Эно, целуя Таку в угол рта. — Когда ты называешь меня по имени, я… кажется, умираю. Но не делай так при всех, а то я ошибусь. А у нас нет права на ошибку, когда они смотрят. Эно соскальзывает с Таку и пытается немного найти того себя, что старше и сильнее. Того, который вообще-то мастер игры. Эно забирает свои леденцы, улыбаясь им, и достает один. Протягивает Таку, чтобы тот открыл, и смотрит за его ловкими пальцами и ножом-бабочкой, словно он их продолжение, а после пихает леденец в рот, достает кофту, накидывает на плечи и оправляет брюки, неумолимо грязные. И Эно, усмехаясь, повязывает кофту вокруг бедер. Таку обнимает Эно снова, а потом тянет к окну. Они так и выходят через него, против всяких правил оставляя открытым на все выходные. Таку прикрывает створки, смотрит на Эно и говорит: — Так мы сможем вернуться сюда в понедельник, если захочешь. Он берет Эно за руку, ведет через темный уже двор к машине и распахивает дверь. Таку разобран, встревожен и возбужден, но в салоне только держит Эно за руку, пока тот укладывает голову ему на плечо. У дома Эно Таку первым выходит из машины, снова протягивает Эно руку и вытягивает его к себе, целует на прощание и шепчет ему в ухо: — До встречи, Широ. Эно в странном смущении: все это ничем не противоречит игре, но Эно знает — это не так. От шепота Таку у Эно встают дыбом волосы по всему телу. Он никак не скрывается от родителей, но шепчет в ответ: — Ты лучше даже самого прекрасного сна. Я буду ждать, — и ведет носом по шее Таку, прежде чем отступить. Эно отходит на два шага, но не отворачивается, вспоминает о реальности и шлет Таку прощальный воздушный поцелуй, водружая очки-звезды на нос: мир окрашивается красным, Эно находит силы и отворачивается первым. Королеве не престало смотреть вслед. Но потом Эно торопится, едва скидывает обувь и бежит к себе: его окна на дорогу. Эно знает, что не надо, но прилипает к окну и все же смотрит, как тачка Таку отъезжает, не выдерживает и пишет ему: — Посмотри наверх. Эно хочет, чтобы Таку знал: он его провожает. О нем думает. Больная птица внутри бьется о стекло, ей бы полететь вслед за машиной, но Эно умеет ее усмирить. Таку не успевает сфотографировать окно Эно: фото выходит размытым, но смысл можно уловить. Таку отправляет его Эно, а потом открывает общий чат. Ему не хочется никуда идти в субботу, но он знает — будет хорошо. И никто не спросит, зато они будут вокруг. Для Таку, как и для Эно время замирает в ожидании понедельника и новой встречи. «Утром, в медкабинете, — пишет Таку Эно. — Тебе нужны новые леденцы.» Эно улыбается, отправляет Таку исчезающее: «Мне нужен ты, » — и рассматривает теперь фото, ужасно концептуальное… и свой мешок с леденцами. Охренительный. Выходные вдруг больше не кажутся жуткими: теперь у Эно есть новые воспоминания. И никто не может запретить ему фантазировать Таку.