Колода карт

Азуса действительно совсем расслабился, это было необычно для него, и пока он мог только резко переключаться от недоверия ко всем к чувству, что все хорошо. От перепадов штормило, и Азуса чувствовал себя невероятно усталым. — Ужасно длинный день, — признался он Масами, уже фиксируя скейт к мотоциклу. — Но хороший. Оками погладил Азусу по щеке, зарываясь носом в его волосы. — Ты просто очень яркий и очень живой, все проживаешь по-настоящему. И это восхитительно, Юя. Но мне тоже понравилось, давно уже я так не гулял. Хотя я не особенно отличаюсь от себя в шестнадцать. Разве что стал сдержаннее и расчетливее. Ты хочешь побыстрее, как на аттракционе или помедленнее, как видовая прогулка? — уточнил Оками про поездку. Азуса обнял Масами, вдыхая его запах, сегодня одеколона не было, но этот запах был еще лучше, на самом деле, он был личным. — Я… как ты. Тебе разве не скучно с нами? — Тогда просочетаем, — улыбнулся Оками. — С тобой мне никогда не бывает скучно. И нравится наблюдать за людьми. Особенно такими, как твоя компания. Мне это легче, чем тебе. Я же не напрягаюсь, а просто получаю удовольствие. Мне нравится, как они окружают тебя, как ждут. Вообще-то они тебя выбрали, и теперь корона уже не нужна. Оками очень нравился такой расклад, как нравились те, кому нравился Азуса. Тем более, что они были не просто детьми. У них все было всерьез. Это сейчас Оками знал, что разведет их беды руками, но он отлично помнил, что изнутри все это кажется и является много более сложным. И помнил, как важно суметь самому, без дурацких взрослых. Может, и вовсе без помощи. Оками взял в руку шлем, он не любил их, да и говорить они мешали, и сам часто пренебрегал защитой для себя, если не был намерен гнать, но рисковать Азусой он не мог и потому протянул шлем ему. Азуса чуть вздохнул, не спеша надевать шлем. — Почему ты думаешь, что выбрали? Я этого не понимаю. Ацуму многие люди нравятся, но я как будто второй после Кузэ, и не могу понять почему? Я ведь забрал у него Короля. Я бы сам дрался, а он… больше всего на свете я боялся стать Ацуму, — признался Азуса. — Тем, кто не решает, а следует, а он гляди-ка — мир меняет. Я не такой. — Мы выбираем, нас выбирают… Счастье, когда это так совпадает… — Оками не шутил, он смотрел в Азусу, а потом поймал его руку, погладил запястье. — Ацуму вовсе не все нравятся, Юя. Заметь это. Но у этого мальчишки глаз-алмаз. Так что просто… доверься ему. У него чуйка на хороших людей. И ты вовсе не после Кузэ, ты первый, просто к Кузэ у Ацуму любовная слабость, полная необъективности. Хотя Кузэ очень старается. Но ты это ты. И ты не такой как Ацуму. Он маленький, но очень значимый паж, и он выбирает за кем идти. В этом чудо и его свобода. Он выбрал тебя. И все они выбрали тебя, даже Сендзаки, а он взыскательный и недоверчивый. Заметь себя, Юя. Ты — звезда. И ты их возглавляешь на самом деле. Все они это знают, вот только ты боишься взять это место. Но даже Татсуми готов слушать тебя. Да что Татсуми, даже я тебя слушаюсь, Юя. Ты ищешь в темной комнате черных котят, но их там нет. Ты меняешь мир и создаешь свой новый, в том числе для Ацуму. Не отнекивайся, так и есть. Ты просто очень боишься, что не достоин. Но так говорит лишь сомнение в тебе. А в нем нет ни капли правды, только глупые предрассудки. Оками раскрыл руки, желая утопить своего мальчика в объятиях и даже отобрать у всех, но Азуса был создан, чтобы сиять. А звезды не светят под колпаком, и Оками смирялся, учился просто быть рядом — луной в сиянии своего солнца. — Ты у меня и не знаешь, какой ты… сильный, смелый, решительный, отзывчивый — самый лучший. Азуса не сказать, что поверил, но спорить не захотел, особенно с руками Масами, и упал в них, обвивая его за шею. — Такие слова не могут быть правдой, — все же возразил Азуса. — Но сойдемся на твоей любовной необъективности. Это страшная вещь, конечно, Таку вон выбирает Эно… И мне тревожно. И по совести не только за разбитое сердце Таку. Я бы и сам не знал, что сделаю в такой ситуации. А мне не хочется, чтобы Таку разрывался. Но и жертвовать собой ради Эно, я не хочу тоже. Оками прижал Азусу к себе, гладя его по спине и нашептывая ему в ухо: — Я же взрослый, у меня даже в любовной горячке — объективность. Не даром именно ты заполучил мое сердце, а ведь это еще никому не удавалось. Хотя немало было желающих. Но ведь тебя выбираю не только я, не отнекивайся. А у Таку… У Таку просто дурной вкус, как видно. Но… Юя… — Оками взял лицо Азусы в ладони. — Я знаю, что твой опыт говорит о другом, но мой брат никогда не предаст друга. И думать забудь. Иначе я бы не отпустил тебя. Они будут драться за тебя и с тобой. И если понадобится — умрут. Но я подоспею раньше. Ты не должен жертвовать собой. Никто не будет жертвовать собой. И… Юя, Таку, если ему придется выбирать между тобой и своим любовным интересом, выберет пожертвовать собой. В этом и есть ваша общая сила и большой секрет — никто не спрячется за чужой спиной. Вопрос лишь в том, чью спину выберет Эно. И если он хорошо слушал меня, то вообще-то я пообещал ему свою. Жизнь не ограничивается школой. И ты… я прошу тебя, не бойся. Хотя бояться есть чего. Но если Эно выберет выбивать тебя, то Таку будет на твоей стороне. Он никогда не останется с человеком, который подставил и предал его друга. Я знаю Таку. Знаю с детства. Эно разонравится ему ровно в тот момент, когда предаст. Просто сейчас у Таку есть время не думать об этом. Оками смотрел в зеленые, колоссальные глаза Юи и хотел, чтобы он услышал. — Карино, — Оками скривился, — приучал тебя к другому… Но ты не пешка, Юя. Ты правишь этот бал. И если ты побежишь, то твои люди за тобой. Те, кто тебя выбрал — сомкнут ряды. Ведь больше им не страшно. Они знают, что за ними не какие-то дурацкие карты, а целый реальный клан якудза. А это вам не бантики, не рюшечки и не хохолки страсти. Опора не меняет человека, она лишь проявляет его, даря ему всю возможную свободу действий. Азуса смотрел в Масами и знал, конечно, что насчет Таку он прав. Но все равно страшно было думать о том, что выбирать придется, пусть не потому, что Таку не выберет Азусу, но ему ведь будет… больно. — Я не сомневаюсь в Таку. Хотя знаю его, конечно, очень мало. Просто ему же будет… очень тяжело. И как будто… из-за меня. Ведь без меня, он бы Эно не узнал… А Эно… — Азуса набрал в легкие побольше воздуха и выдал признание: — Я ведь верил Кехею, он был… не как Эно, но я знал, что нравлюсь ему! А он толкнул меня в спину. То есть я правда ему нравился, только это ничего не меняло — игра была важнее. И сейчас… игра теперь лишь прикрытие для нас, но… что будет, когда станет страшно? — Я фаталист, — Оками чуть улыбнулся. — Если Таку было суждено встретить Эно, то он бы встретил его обязательно, независимо ни от чего. Если ему суждено встретить кого-то похожего на Эно потом, то… пусть он разочаруется сейчас. И я не знаю Эно, но от Кехея он явно отличается. Если бы он обижал Таку, Таку бы не влюблялся. И тебя Таку выбирает вне Эно. Просто… может быть, Таку нужно все и сразу. И если Эно этого стоит, то мы справимся. Потому… что когда станет по-настоящему страшно, ты позвонишь мне. Или отправишь пустое сообщение. Или не пустое. Но ты… — Оками теперь держал Азусу за подбородок и крепко. — Я знаю, что ты хочешь сам, но ты должен пообещать, что если станет страшно, ты позовешь меня. Обещай, — Оками то ли умолял, то ли требовал. — Игры не на жизнь, а на смерть, это взрослые игры. И чтобы в них выиграть, нужно иметь семью за спиной. Теперь она у тебя есть. Оками уже подумал, что нужно дать Азусе телефон отца. Чтобы… да просто на всякий случай. Азуса не кивнул, поскольку Масами удерживал его, и пришлось сказать вслух: — Обещаю. Азуса отлично помнил сейчас, что в этот раз рисковать он будет не один, а значит не стоит играть в героя, стоит им быть и использовать все возможности. По правде говоря, быть парнем Масами было достаточно почетно, чтобы не упираться в то, чтобы быть чьим-то там червовым королем. — Буду хорошим мальчиком, — Азуса улыбнулся и потянулся к Масами. Оками знал, что Азуса обещает на самом деле, и что вторая часть уже за пределами прежнего разговора. Потому он поцеловал теперь Азусу, пытливо и трепетно, медленно со вкусом, распаляясь в процессе, и останавливала его порыв лишь улица и то, что вокруг все еще слишком прохладно… — Твое последнее обещание ужасно опрометчиво, малыш, — сообщил Оками бархатным низким голосом. — Но я его запомнил. И вот теперь точно пора домой. В шлеме… Я хочу поспешить. Юя снова менял все планы Оками. Не важно, каким он хотел бы быть, он просто хотел быть с Юей. Азуса улыбнулся и послушно натянул шлем, чтобы потом обнять Масами. Шлем многому мешал, но Азуса обнимал ноги Масами своими, прижимаясь к его спине животом и грудью. Он тоже хотел поспешить и узнать, что услышал Масами в его словах. Впереди у них был и вечер, и ночь и целое огромное воскресенье только вдвоем.

***

Эно глупо и странно радуется всякий раз, когда Таку пишет. Пишет просто так, без всякого дела и, наверное, смысла. Но Эно залипает и пытается отдышаться. Он изучает фото, и все на нем ему знакомы, до Эно вдруг доходит окончательно: «Азуса парень твоего брата? А Сендзаки из клана твоего брата?» Вообще-то можно было и пораньше догадаться, хотя бы спросить, но мозги Эно явно были заняты не тем, пока Таку был рядом. «А ты красивый. И очень серьезный.» Таку еще только идет к дому. Один — Юно отделился, чтобы проводить свою королеву — и Таку остановливается под деревом, чтобы ответить. «Ну, можно сказать, что из клана. У него даже есть должность и своя банда. У них с Масами стремительная карьера, но это потому, что они дети босса. А Азуса да, парень моего старшего брата, Татсуми — среднего. Это было семейное фото для родителей. Как говорит Камо: наследник, гордость и радость и плохой мальчик. Но насчет последнего он начал передумывать — повышает себя, пусть и со скрипом.» Таку вдруг хмыкает, понимая, что Камо и Татсуми оба незаконнорожденные дети, и при этом с такими разными возможностями и правами в семье. «В школе Сендзаки главный надо мной и Юно, хотя формально мы сотрудники первичной и вторичной организации.» Таку не знает, зачем все это рассказывает, просто хочется, а вреда от этой информации быть не может. У Эно кругом идет голова и странно хочется смеяться. Картинка становится четкой и ясной. Эно знает главный вопрос: какого хуя я все еще в игре после всего? Жизнь некоторых людей выглядит так, как на фото. И в ней никакой школы. В ней вечерние прогулки с братьями и их парнями и групповое фото. Эно так ни разу и не удалось погулять так. Когда-то его позвали, и забрала машина… друзей? Старшаков? Но они не поехали гулять, а вернулись в школу. Эно кусает губы. Он знает, что за стенами школы много больше и все прочее. Об этом так часто говорят. Типа: вот после выпуска… Блядь, а вы пробовали до него дожить? Эно не живет, а догнивает. До встречи с Таку он и не думал о том, что существует что-то кроме школы, и для Эно все это много серьезнее. Он словно не уходит из школы никогда. Эно так хочет написать Таку что-то вроде: «Придешь ко мне… сейчас.» И не может, он молчит, а потом набирает: «Твой брат мог быть со мной гораздо жестче. Я понимаю.» Эно не знает, как объяснить хоть что-то, ему ужасно страшно выйти за рамки, и кажется, что их с Таку обязательно увидят — обнаружат и уничтожат. «У меня нет ни сестер, ни братьев, — пишет он, — вам вместе весело?» — и думает, что еще никогда не был настолько херовым собеседником. Таку присаживается на скамейку, чтобы не отрываться от Эно. «Нам по-разному бывало. Масами тот еще засранец, когда недоволен, а Камо в детстве дико с него бесился, конкурировал. У него же не просто так другая фамилия… Но я — младший, мне и все плюшки, всмысле братское обожание. Хотя с Камо это иногда походило на то, что никто не имеет права обижать меня, кроме него. Если бы это были карты, то король, туз и… не знаю даже… все равно девять? Камо сбежал из дома перед летом, а потом вернулся.» Таку не ловит себя на том, что делится слишком личным, он просто делится. «Помнишь эмблему моего клана? Знаешь, что она значит?» Эно вздрагивает и находит фото, хотя уже выучил его наизусть. «У тебя охрененные трицепсы, так что я теперь смогу воспроизвести этот знак даже разбуди меня ночью сирена,» — Эно старается шутить, хотя ему вовсе не смешно. Ему нравится говорить с Таку и есть, что ему сказать по предыдущему вопросу, Эно просто ищет слова. Он уже точно знает, кто Таку. По крайне мере для него. «Так что же она значит?» Эно никогда не поверил бы в реальность Таку и даже его семьи. Пусть не идеальной, зато такой… цельной? Той, где людям есть хоть какое-то дело друг до друга, и карты значения не имеют, тогда как Эно вообще не понимает, что значит выйти из роли. Хотя рядом с Таку — выходит. Таку снова делает фото, на это раз своего ножа — на его рукоятке повторяется эмблема клана: рычащий волк и волчица, что закрывает его шею. «Вообще-то это просто мои родители, — Таку шлет несколько смайлов. — Это ярость и это защита. Это о том, как вожак готов рвать всех, но его самое уязвимое место защищено… тем, кто его выбирает. Потому что у волков выбирает волчица. Королева, в перерасчете на твои смыслы.» Эно в странном оцепенении, таких разговоров у него тоже не бывало, и его пробирает дрожь, Эно подтягивает к себе ноги, снова почти плача. «А я бездарность, я никого не могу защитить. Я даже себя, блядь, не могу защитить». Но для Таку Эно вдруг готов стараться. Он знает, что это невозможно и безнадежно, но хочется вылезти из кожи — как чертова куколка из кокона, словно кожу можно сменить. Вот только людям такого не дано. «Твои родители любят друг друга, — пишет Эно. — И можно только восхищаться. А я… я…» «Я обязательно не справлюсь,» — Эно знает точно. И пишет: «Прости, прости, прости… прости». Он уже не задается вопросами о том играет ли Таку, и стирает свои «прости», набирая вместо того: «Это очень красиво. Только в моем мире так не бывает, — рассказывает Эно честно, — но я хочу сказать тебе о твоем. О тебе. Я знаю, кто ты…» Эно замолкает, но очень надеется, что Таку не оставит его сейчас. Эно кутается в его рубашку, прячась от холода, и так отчаянно скучает, как скучал только очень давно: в младшей школе. Скучал по Кагуре. Хотя нет — то, что теперь - больше. Потому, что Эно скучает еще и по рукам Таку, по его губам и дыханию. Хочет его даже, когда тот на расстоянии. Это крах — начало конца. Эно еще не пробовал скрывать такого, и это делало его сильнее. У Эно не было слабых мест, кроме самого Эно. Но теперь все гораздо-гораздо хуже. Таку не может видеть Эно или слышать его, но улавливает что-то… «И кто же я?» — спрашивает он. Можно бы написать, что он готов изменить мир Эно, но Таку не решается, только пишет вдруг не к месту: «Не бойся, я с тобой.» Таку думает о паршивой овце, как кличет себя Камо в плохие минуты, но Камо все же просто волк, в семье волков, а Таку — нет. Хотя сейчас он как никогда понимает смысл знака: ты силен только если не один. Слезы текут по щекам сами, как в детстве. Беззвучным, зато сильным потоком, и Эно стирает их только, чтобы не падали на мобильник. «Ты даже не представляешь, как часто я трушу,» — признается Эно в ужасном. Он и правда ужасный трус, вся его жизнь только и состоит из того, чтобы преодолевать страх, но… теперь это кажется гораздо более простым. «Но рядом с тобой я стану лучше.» Эно хотел бы измениться, просто не знает, как. Даже больше: знает, что не сумеет. «Рядом с тобой страха нет, и это… потому что ты — Бэтмэн. Карты тебе не подходят, — Эно посылает смайл с языком, хотя остается ужасно серьезным, но слезы высыхают. — И ты разрушил мой мир. Все мои представления о людях. Но я благодарен. И не хотел бы отмотать обратно. Знать, что бывают такие люди, как ты, или даже, как твои друзья, это… — то, что я всегда хотел знать.» «Просто я вас всех не достоин,» — молчит Эно, зная — его не простить. Его поступков не отмотать назад и не исправить. Но в новом мире, на который Эно смотрит сквозь щелочку, что приоткрыл ему Таку, так… хорошо. Эно нет там места, но за одно только право смотреть — не жалко и умереть. Эта новая мысль вдруг делает все каким-то ужасно простым. Эно ничего не решает, но его отпускает. Таку смотрит на сообщения, и не то, чтобы думает, но ищет ответ. Все еще немного помня, что Эно может врать, но гораздо больше просто помня его. «Мне ты и сейчас подходишь, — пишет Таку не добавляя: — Если сейчас не врешь», достаточно и того, что Таку о том помнит, а портить разговор с Эно ему не хочется. «Я бы тоже не хотел отмотать обратно, — дописывает Таку. — Хочу знать тебя таким, как вчера. Даже если в понедельник снова придется ничему не верить.» От каждого слова Таку Эно пробирает до дрожи, что-то давно похороненное всплывает со дна и стремится изойти. «Нет» «Нет, не надо» «Пожалуйста». Эно ненавидит и боится себя, той своей беспомощной слабости… Кагура хотел, чтобы он справился сам, но тот Эно уж точно ни с чем справиться не может. А Таку не знает, о чем говорит. Эно, признаться, тоже не знает, кто он сейчас. Он не может подходить Таку, но если есть шанс разочаровать его попозже, то Эно за него хватается. «Обязательно придется. Но, когда мы вдвоем — можно… Ты же будешь ждать меня в медкабинете?» Эно нужно это обещание. Без других причин и поводов. Просто ждать… «Буду,» — пишет Таку и выбирает даже какую-то гифку подходящую моменту, а потом встает со скамейки и идет домой.