Колода карт

На утро чертово анимэ осваивает даже Кузэ — Ацуму на радость. Они ночуют у Ацуму, и тот в тайне от мамы не спит, а показывает Кузэ серию за серией. Теперь Кузэ в теме, а Ацуму в восторге — это делает Кузэ счастливым, пусть и немного сонным. — Авашима из тебя блеск, — утверждает он Кейоко, пока анимешники сообщают ей, что их парни из других классов тоже хотят в Скипетр. — Я теперь просвещен, она красотка-блондинка с голубыми глазами и восхитительным бюстом. Умная, как тысяча чертей, — сообщает Кузэ. Кехей теперь стоит за спиной Кейоко и с легкой улыбкой сообщает мелочи: — Ну, пусть подходят, королевских лент на всех хватит… Он следует за Кейоко, не конкурируя с Юно, а так… как может только Восемь. Татсуми и Сендзаки заходят к ним, и их внезапно украшают алые ленты, одну из которых Сендзаки протягивает Юно: — А ты одень вторую — много не мало. Мы вчера все проанализировали. Ты из наших. Потому что Суо буду я. — Сендзаки улыбается. — А ты стало быть с Авашимой, то есть… — Кусанаги, — напоминает Татсуми. — Точно — он! — Радуется Сендзаки пока Юно послушно закрепляет ленту на втором предплечье. На самом Татсуми ленты нет, но он улыбается загадочно. Его анимешники тоже в восторге от игры и перешептываются под дверью, теперь с воодушевлением следуя за своим Королем и его Суо Микото. Кехей закатывает глаза, но улыбается и чужой мелкоте. — Мы их провоцируем все сильнее. И… топим Эно. В этом план? — уточняет он. Татсуми все еще таинственно улыбается — он понятия не имеет, что все они делают, но кровь бурлит. Эно ненавидит эту среду: она не начинается с Таку, доводя до исступления. Таку не приходит к Эно во сне, и это убивает, а на щеках соль. Их время заканчивается — Эно не знает, но чувствует это, и ему так… трудно. Эно не знает, как жить без Таку, как жить, когда… Но он упорен и целеустремлен, пытаясь растянуть время, затянуть игру. А ленты приводят Королей и свиту в азарт и оживление. Гениально, но слишком. Эно не пишет об этом в чат — уже поздно. Все слишком поздно, но Эно надеется, что он еще будет вовремя. Что выиграет хотя бы сегодня. Эно глотает Таку отчаянно, как можно воздух, прежде чем пойти ко дну: запоминает его на языке коридора, запоминает каждый его взгляд и вдох, запоминает его запах… Эно полнится ими, и все это — смысл. Эно впервые так под завязку полон смыслами. И людьми в лентах. Мир Бэтмэна очень отличается — Эно запоминает и его тоже. Он просто тот, кто подглядывает, но ему все больше нравится видеть… Эно не может собраться и на одной из перемен прячется в руках Таку, почти дрожит, но предупреждает: — Сегодняшнюю тренировку я пропущу. Он собирается выбить еще времени — дать ИМ то, чего лишил вчера. Это глупая надежда — пустая, но Эно не может не попытаться. — Я буду играть, что недоволен тобой. И отталкивать. Но ты… не верь мне. Шепот Эно чуть дрожит. Ему почти физически больно высвобождаться из рук Таку. Невыносимо демонстрировать недовольство. Безумно страшно, что Таку станет зол и рассержен. Страшно, что так все это и закончится. Эно идет ва-банк: он приближается к Мито и тянет вниз его ширинку, уже опускаясь перед ним на колени. Это лишь рассрочка, но Эно ее умеет и заплатит любую цену. Эно сосет Мито, остальные выходят, но не закрывают двери, и Эно просто старается представить Таку. Пусть не честно, зато эффективно. Он превосходит сам себя. — Сегодня я в настроении, — сообщает Эно после, слизывая все до капли, Мито даже не нужно вытираться. И тот расслаблено кивает. — Сегодня я с вами, — обещает ему Эно, и голос не дрожит. Это ведь так… просто. Эно предает Таку — не выполняет обещания. Но дарит им еще… какое-то время. Время, в которое Таку будет его ненавидеть. Зато лент станет больше. Эно не сомневается и сам отдаляется от Таку. Ставит между ними стену. И больше не подает сигналов. Чтобы сделать все хорошо, Эно должен забыть о Таку. Эно тошнит, и он блюет в туалете — засекает его Татсуми. — Ничего никому не говори, — предупреждает Эно и уходит, улыбаясь. Но Татсуми пишет Таку в личку: «Его от себя тошнит. Ему вовсе не нравится, то, что он делает,» — Татсуми не может молчать о таком, он считает это важным. Таку принимает новый ход, расстраиваясь совершенно искреннее. В этом его некому закрыть, хотя все пытаются. Таку втыкает очередной леденец в шкафчик Эно, в зазор между стенкой и дверцей. Гнева становится очень много, как и недоверия. Таку может помнить о многом, пока Эно все же рядом, но теперь он по-настоящему злится и верить просто не хочет. По игре лучше бы Таку сейчас остаться совсем одному, чтобы дозреть до решения свергнуть Азусу и добраться до Эно, но на деле они оба уходят с уроков и торчат у реки. Говорить сложно, и они просто сидят. Там Таку и читает сообщение Татсуми и показывает его Азусе. Таку нисколько не легче, а Азуса вдруг рассказывает больше о себе. Таку знает суть истории, но теперь Азуса описывает другое, о том, как невозможно сказать «нет». Только вот это не значит, что для Эно все также. «Где заканчивается вторник и начинается среда?» Где кончается, а где начинается игра? Таку не знает всех подвигов Эно, потому что остается у реки, но словно чувствует… — Нахуй время, — говорит Азуса, запуская камень прыгать по воде. — Пора выступать. Татсуми и Сендзаки подходят неслышно, но Татсуми отвечает. — Эно выигрывает время. И платит собой. Мы не должны нападать, мы должны защищаться, тогда за нами будет больше людей. Потому что это… мирные люди. Сендзаки фыркает: — Дурацкие игры. Может, нам наведаться к ним прямо сейчас? Мы же знаем, где их вакханалия… — Ты с ума сошел? — шипит Татсуми. — Мы не можем так… вот так подставить Эно мы просто не можем, — решает Татсуми. — Он же старается… Я видел его взгляд до улыбки. Мы должны взять все время, что он нам дал, — Татсуми звучит совершенно уверенно. — Использовать его с… пользой. Он не знает, как объяснить лучше. — Азуса, останови их, — просит Татсуми, — мы должны играть не хуже Эно. Азуса задумывается, пытаясь понять, во что они-то играют? Они играли с Кехеем — это и правда было игрой, но теперь… Азуса в бреду бы не подумал, но по всему выходит — Кехей играл честно. Может и Эно играет так же, вот только… — Игры кончились, — выдает Таку. Голос его звучит спокойно и холодно — так же спокойно и холодно он вонзает в землю рядом с собой нож. — Мы не будем врываться, но… Таку не совсем знает свое «но». Но, если Эно скажет ему, он убьет любого, не моргнув глазом, хотя всегда старался держаться подальше от ориентиров якудза. А если Эно не скажет, то тоже убьет. За все то, что эти мудаки успели сделать с другими. И если Эно просто играл… В это Таку уже не верит совсем, и чувствует, как пойдут уже не за Азусой — за ним. Потому что Азуса пойдет с ним. — Я спровоцирую их всех завтра, — объявляет Таку. — Пусть выдумывают ходы и пытаются… свалить Скипетр-4, не завидую им, — Таку снова вонзает нож в землю. Азуса кивает его жесту, а потом смотрит на Татсуми — извиняться тут неуместно, и Азуса предлагает просто: — Пусть не придут в школу завтра? Сендзаки берет Татсуми за руку и обнимает его свободной рукой. — Мы придем, — говорит Татсуми твердо. И Сендзаки заранее знал, что он скажет так. Его король и его звезда. Эно ступает в комнату, как на эшафот, но улыбается. И когда мишень снова бросается к нему: — Эно-сама, пожалуйста… Позвольте мне… — Эно точно знает, что это и зачем. Это отсрочит и уменьшит мишени другое время, время боли с остальными. Эно хочет уменьшить и свое тоже, оттого соглашается — расстегивает ширинку, манит рукой. Мишень улыбается ему, почти в слезах, Эно плохо чувствует сейчас разницу между ними, и это чертовски больно. Эно ловит вздохи и движения. Это не секс, это лишь время, которое они с мишенью дают друг другу. Время без боли и без лжи. Эно не требует ни слов, ни усердия и возбуждается удивительно медленно. И это зря — слишком на него не похоже, его тело ужасно отзывчиво и запальчиво. Эно лучшая из мишеней на самом-то деле. Эно лажет снова и снова, но чувствует и не собирается беречься, а Мито останавливает процесс… — Хватит, уже достаточно! — тяжелая ладонь Мито грубо ложится мишени на плечо. — Ведь Королева только для Королей и кончает лишь с нами. А теперь… Уже такой готовый, — Мито улыбается. — Просто тебе нравится совсем не так, — Мито чуть склоняет голову. — Наша Королева рубит с плеча и не выбирает нежности. Они устраиваются на диване. Это как бы… Не… групповуха? И не насилие. Эно замирает и закрывается — он… хочет просто иначе. Не то чтобы не так, но не с ними. Но сползает на пол к ногам Мито и остальных, в Вако ловит его за волосы: — Нет уж. Достаточно прелюдий. Иди сюда, мы соскучились… Эно не знает слов или действий для возражения. Как не знал никогда. Он не перечит и просто отдается. Так, как его научили уже давно. Сегодня Короли на взводе, и они не милосердны. Им нравится желание. Они играют с членом, передавая и его, и самого Эно из рук в руки. Тело предает и самого Эно, и Таку — хочет. Эно бьет в истерике, но он лишь улыбается, выгибается — демонстрирует все то, что они так любят. Смысл в том, как одного сменяет следующий, Эно не выпускает контроль — делает все сам, опережая их желания — сегодня у мишени выходной. По крайней мере, от Королей — хоть кому-то повезло. Но Эно не может счесть это хорошим поступком. Эно не на полу и без атрибутики, но он сосет, одновременно принимая сзади. Он давиться, кто-то наматывает его волосы на кулак и все труднее представить Таку. Все труднее смириться с собой? Эно не вздрагивает, хотя каждый новый толчок убивает его и множит боль. Они трахают самозабвенно, со всей отдачей и начинают снова — круги множатся и сужаются вокруг Эно. Так… так они уже давно не делали. Но Эно точно знает про этот процесс и даже не стонет, вцепившись в подлокотник, но, выгибаясь, принимает глубже. Эно проигрывает и, кажется, умирает. Но все, что не убивает делает… пусть не сильнее, но ненормальнее. Тело горит и теряет ориентацию, колени разъезжаются, но его держат крепко, а рот занят — не закричать. Пусть Эно и не собирался. Он ненавидит себя — ненавидит свой стояк и вспухшие до боли соски. Эно ловит флэшбэк за флэшбеком, и там — на самом дне… Он находит вдруг себя. Как бы это ни было больно. Эно теперь смотрит на жалкие мокрые крылья цикады, что не вылупиться никогда. И от того… ему не жалко. Они стирают Эно и его решения, но вдруг оставляют ему новую свободу. И новую решимость. Таку реет на просторе флагом безудержной и бесстрашной свободы. Эно не дотянуться, но где-то и для кого-то… Это реальность, а Эно ее гарант — и как тут подвести? Они успокаиваются, расслабляются. Удовлетворенные полностью, пустые и от того спокойные и довольные, они целуют руки Эно, перебирая пальцы, и тот улыбается благосклонно, когда скулы сводит, а лицо, что та маска — никому не узнать, что под ней. Эно демонстрирует им свое удовольствие и довольство, они отвозят его домой. Эно смеется, и кажется, он в экстазе их внимания. А он всего лишь в истерике — все еще. Но зато… теперь Эно знает. Помнит. Чувствует. И больше ему не страшно, потому что хуже быть уже не может. Потому что он уже не справился, и Таку… никогда не останется с ним. Эно ревет, сидя в ванной, но что ни делай — этого не отмыть. Он знает это наверняка. Вот и все. Таку не знает, что написать теперь Эно, но молчать тоже не может. У него кончились и идеи для фото, и вообще идеи, и время написать что-то в духе: «Ты еще помнишь обо мне?» Таку не знает о том, что произошло сегодня, просто Эно ему не пишет, и это… Таку заставляет себя помнить о том, что было между ними, этим одним заслоняя все, и все же находит слова: «Если ты будешь со мной…» Продолжения в общем-то нет. Эно немножечко сходит с ума и забывает о телефоне. Он знает — он предал, не справился. Знает, как это, когда его оттолкнут, но хочет верить в сказки и не желает знать правды. Реальность упрощается, и ему нынешнему в ней места нет, но… что сказать о нем прошлом? Эно не знает и бежит в домашнем в ближайший косметический, наспех всунув ноги в кроссовки, сминая жесткий и неудобный задник. Все это — дурные идеи, но Эно в ажитации, и она глушит слезы. Она накладывается на память. У Эно нет леденцов, и он изъедает губы в кровь. И, склонившись над раковиной, смывает краску с головы. Точнее закрашивает розовый, светлым, как там написано? Пепельный блонд? Это ужасно смешно. Эно знает — у него истерика, но смех так и не слетает с губ. Теперь розовых прядей не остается. Это его натуральный цвет, не золотистый, не пошло-розовый а пепельный — настоящий. Глупый и блеклый. Мышиный и слабый. Так напыщенно пафосный. Эно вытирает волосы, но не смотрит в зеркало до последнего. А потом встречается со своим отражением. С глазами расширившимися от страха и слезами в них. Они не спрашивают и не ждут — ползут по лицу бессмысленными ручьями. — Ну привет, — говорит Эно. — Мы не виделись очень давно — почти пять лет — треть жизни. Прости меня. Эно знает, что этого не будет. Его странно выносит, потому что больше ОНИ не станут ждать ни дня. Они вошли во вкус, и… им ведь не нужно выбирать. Любая мишень и Эно: его они могут трахать всегда и везде, это даже не обсуждается. И его «нет» — лишь отсрочка до завтра. Но завтра случится все — больше времени нет. Эно не знает, что именно делает. Ему все время то холодно, то жарко и так трудно снова и снова улыбаться. Его голос, которым он говорит с собой вовсе не мягкий и не нежный, а звонкий, словно режет — острый. Эно вскрывает себя: одевается так, как когда-то очень давно. В приталенную рубашку, которую застегивает почти до конца, и галстук. Под рубашкой ничего — только кожа, только высокие манжеты и широкие рукава обнимают руки. Эно никогда не знал для чего она висит в шкафу, а она ждала этого вечера. Он ждал этого вечера. Вечера, на который он возвращает себе себя. Эно меняет сережки на те самые — первые, которые ему подарили новые тогда… друзья? Старшие и безумно крутые друзья. А он проебался, купился. И заплатил. Ему было так грустно и странно без Кагуры, а они… принимали? Вот и все. Потом оказалось, что все поздно. А Кагура отказался, и Эно остался в мире этих людей. Он не сразу понял, как и во что играть, но в итоге понимание это пришло еще в старшем классе средней школы. И, когда в Эно перешел в старшую, он уже знал, что и как делать. Игра стала его спасением. Она гарантировала так много, если только не стать Мишенью. И Эно справился. Но тот Эно, что теперь отражается в зеркале, это ненавидит. Вот и все. Он выбирает брюки Таку, которые так и не вернул, теребит серьги, те к которым у Таку кулон, пренебрегает парфюмом, но капает на запястья пару капель грейпфрутового масла. В школу он так не пойдет, конечно, там нужно играть дальше — до самого конца играть, чтобы никто не понял. Но сейчас Эно можно все. Даже быть собой. Он пишет родителям: «Я ушел погулять с друзьями,» — зная, что им похер, что сейчас час ночи — Эно все еще учится хорошо и этого достаточно. Они даже не прочитают сообщение до утра. Эно устраивается на парапете набережной и таращится на воду. Глубокую и темную, кажется, она вот-вот сомкнется над головой. Но что фальшивый, что настоящий Эно не может быть один, это слишком страшно и слишком давит, и Эно, наконец, находит сообщение Таку. Нет никаких сил выдумывать продолжение — Эно просто пишет Таку в их личный чат не про леденцы, а про другое: «Приходи посмотреть на мою тень,» — и скидывает локацию. Ему ужасно хочется написать что-то вроде: «Пожалуйста, приходи,» — но он отлично знает, что теперь, после сегодня… все мольбы и уговоры бесполезны — более, чем всегда. Таку просто или придет, или нет. И лучше бы он пришел, потому что Эно пора выбрать сторону окончательно. И заявить о своем выборе. Он уже на грани этого решения и не сосет леденцы, а закуривает сигарету, он купил пачку по дороге к набережной в круглосуточном. Эно курит в затяг, и голова немного кружится, а легкие кеды не прибавляют ни сантиметра. Эно обвивает перекладины парапета ногами и чуть покачивается, рубашку раздувает парусом, в ушах мелкие, стильные камни, а на шее не хватает цепочки с изящным кулоном. Все это удивительно уместно и тонко подобранно… было когда-то. Эно холодно на ветру, хотя минуту назад было так жарко. Вода больше не пугает его, Эно странно чувствует себя ее частью. Только вот такого простого выхода он не заслуживает. Эно изменился, Кагура был прав. Теперь он доиграет до конца. Но на сейчас он возвращает себя себе. И так странно хочет, чтобы Таку увидел его таким. Чтобы узнал. Чтобы посмотрел. Чтобы…