Колода карт

Для Таку не самая большая проблема свалить из дома ночью. Ночью родители оберегают закуток своей спальни от вторжений — они и правда не заметят, но… вот только у дома всегда есть охрана. Они сторожат не тех, кто внутри, но от тех, кто придет снаружи, и Таку честно приходит к начальнику охраны: — Я уйду, вернусь через пару часов или возле. — А кумите… — Не в курсе, но я просто к другу. Он бы отпустил. Не хочу мешать им с мамой. Просто не ловите меня по возвращении. Мамору кивает и Таку, и парню на посту. Таку знает: от сопровождения так просто не отказаться. Школа и их игры дело одно, но отец играет в свои, и его младший сын мишень привлекательная. Таку лишь позволяет парню приблизится и просит: — Только не подслушивай, это и правда просто школьный друг. Ята кивает и указывает на свой мотоцикл: — Подвезу? Таку соглашается, ему кажется, что времени так мало. Ята останавливается метрах в ста от фигуры на парапете. Таку идет быстро, замедляясь только на последние шагов десять, а потом обнимает Эно со спины. Вдыхает его запах и целует в шею, держа крепко, не давая даже раскачиваться, и просит: — Повернешься ко мне? Эно чувствует тепло Таку и просто тонет в нем, вынимает наушник из уха и пихает его в ухо Таку. — Поймаешь? — спрашивает он без тени улыбки и разворачивается, притягивая Таку к себе ногами, обнимая его так, все еще держась руками за парапет. Он все ждет, что Таку не позволит быть так близко, оттолкнет. — Я ведь хорошо плаваю, — отзывается Таку. Сейчас, в свете фонарей и в запахе моря стирается все, кроме самого Эно и звука его музыки — ужасно упаднической. Таку знает, что за ними смотрит лишь Ята, и лишь формально — его мало волнует личная жизнь Таку, только угрозы его жизни физической, а значит Эно не играет. Таку хочет думать так, в это хочет верить и находит губы Эно своими, притягивая его к себе за шею. Эно рассыпается в поцелуе, он уступает лишь потому, что так хочет уступить и втягивает язык Таку в себя. Для него больше нет ничего… — Ты пришел, — вышептывает Эно, как заклинание. — Ты все-таки… прощаешь… меня? Эно не знает, как объяснить все, что натворил, зато смотрит в Таку — боится закрыть глаза и потерять его из виду. — Я так боялся, что ты не придешь, — признается Эно, пока решение становится для него таким ясным и очевидным. Эно принимает его без колебаний и сомнений — ведь разницы почти что нет. Но теперь Эно знает, в чем его выход: он подарит ИМ самую желанную из всех мишень. И рядом с Таку это вовсе не кажется страшным — Эно точно знает, что спасет, и выбирает это. Он даже готов рассмеяться, так легко ему от своего выбора. «Я люблю тебя,» — думает Эно, но просто забирает язык Таку в себя и его всего — себе. — Это я, — шепчет Эно в перерыве. — Настоящий я. Для тебя. Только для тебя. Запомни меня таким, обещай… — это дурацкие слова, лишние, в них нет пользы, но Эно не может промолчать. Таку чуть вздрагивает от «прощаешь», он легко может себе представить, в чем глубинный смысл и отвечает: — ИХ не прощаю. Таку надеется лишь, что Эно не будет так милосерден, как Юя, не оставит их восьмерками и наблюдателями, а позволит отомстить во всю сласть. — Что случилось? — спрашивает Таку следом, обнимая Эно все крепче. «Я люблю тебя,» — снова глупо думает Эно, но это снова идиотские слова, в них мало толку. А Таку не знает, о чем говорит, но Эно все равно шалеет и отогревается в его словах и руках, пока сам обнимает Таку в ответ — тоже все крепче и смотрит в его глаза: в них отражаются и вода, и луна. — Времени больше нет, — говорит Эно главное. — Они придут завтра после уроков. Мы придем, — поправляется он. — Но ни с кем из вас ничего не случится, я обещаю. Эно обещает по-настоящему и между поцелуями затягивается сигаретой во всю силу. Воздух распирает грудь до боли. Эно уже очень давно не чувствовал так. И никакой школы — одна лишь жизнь. Эно знает, где его место в этом прекрасном большом мире, мире, достойном Таку. Мире, которого не достоин Эно. Вот и все. Таку не отпускает Эно, но находит телефон и цитирует в чат слова Эно: «Времени больше нет, они придут завтра после уроков,» — а потом убирает телефон в карман. — У нас примерно полчаса, — говорит он. — Пока все будут рождать свои стратегии. Потом мне надо будет ответить тоже. Широ… Таку притягивает Эно к себе и все же снимает его с парапета, неспеша поставить на землю, Таку нравится его держать, нравится даже его дрожь, но он просит: — Забери куртку. Таку очень хочется повторить вопрос, на счёт того, что же случилось, но он знает — ответ ему не понравится. Он может угадать его и так, и сейчас у Таку никак не выходит помнить о том, что всё это может оказаться одной большой провокацией. Сейчас он верит Эно и воспринимает то, что могло случиться, то, что он может угадать, однозначно: какие-то мудаки изнасиловали его парня. И им крупно везет, что успокоить и утешить Эно пока важнее, чем покарать их. Таку обнаруживает в Эно что-то такое… что-то внутри. И достает это наружу. Эно ужасно грустный и ужасно серьезный, все так очевидно, что глупо отрицать. Пусть на сейчас, но Таку возвращает Эно себя. И он для Таку и с Таку. Эно обнимает Таку даже, когда тот опускает его — Эно не чувствует земли, но привстает на мыски, чтобы поцеловать Таку в скулу, и стягивает куртку с его плеч. Она теперь тоже… его? Ведь татуировку себе не заберешь. Эно именно сейчас до конца понимает, что это за символ. Осмысляет и присваивает себе значение — Эно нравится это место, и эта роль. Он кутается в руки Таку и путается в его волосах, встряхивая своими, теряя резинку. — Не отпускай меня, хотя бы на эти полчаса, — просит Эно. Он точно знает, чего хочет, а времени так мало. — Пойдем ко мне, — зовет Эно. Он не может отойти и утащить Таку за собой и просто надеется, что Таку сейчас не откажется. — Мне нужен ты. И можно бы сказать: «Если ты уйдешь, я умру,» — но Эно больше не двенадцать лет, и он знает: существование его продолжится даже, когда Таку унесет его жизнь с собой. Эно теряет во времени, оно отматывается назад, словно возвращается в ту самую точку. Только Эно уже другой. И рядом с ним Таку. Воспоминания не душат, потому что Таку, оказывается, значит гораздо-гораздо больше Кагуры, а цикада дрожит в своем коконе и жаждет выбраться на свет. Таку прикидывает сколько им добираться до дома Эно, а потом берет его за руку и ведет к Ята. Тот задумчиво курит в небо, а на объяснения Таку кивает: — Хорошо, Оками-кун. Берите мотоцикл, я вернусь на «Cherie». — Якудза используют кар-шеринг? — удивляется Эно. Ята смеется: — Якудза придумали кар-шеринг и неплохо на нем зарабатывают. Таку думает, что предпочел бы прогуляться, но — хоть Ята руководствуется другими целями — мотоцикл даст им с Эно небольшую временную фору. Эно же в восторге: на мотоцикле его еще никто не катал, и ему нравится ужасно. Нравится держаться за Таку, вдыхать его запах и ветер в лицо, чувствовать коленями бедра Таку и обнимать его так. До дома Эно пешком минут пятнадцать, а на моте даже на небольшой скорости они становятся пятью. Очень мало, чтобы в полной мере насладится покатушками, но Эно обнимает, и Таку доволен. Ему почти все равно, что там дальше. Они подкатывают быстро, и Эно заставляет себя отпустить, чтобы поймать Таку за руку, уже ступая к крыльцу. — Твои спят? — спрашивает Таку. — Если нет, я войду через окно. Вопрос Таку кажется Эно ужасно забавным: — Спят, а может и нет — не важно. О них не беспокойся, они не заметили даже, как я ушел, так что не ждут и встречать не станут. К тому же… Их мнение совершенно… не важно. Эно не горюет об этом. Ему тоже плевать: это просто дом, в котором он живет. Он исполняет его правила и тем платит за свою комнату и еду. Небольшая цена — не о чем тут волноваться. Зато другое волнение рождается на дне живота и падает куда-то в пятки, медленно поджаривая Эно, и это странно. Для Эно все будет не в первый раз. И вообще… Эно отлично все умеет, знает, что делать, но колени отчего-то подгибаются, а голова идет кругом, Эно хватается за поручень на крыльце, потому что едва не теряет сознание — вся его давно похороненная впечатлительность снова с ним. Эно удивителен каждый вздох и каждый ракурс, с которого он смотрит на Таку, крепко сжимая его ладонь. Таку чуть удивляется — ему тоже не нужно отпрашиваться, он предупредил охрану по другой причине — чтобы никого не подставлять. Таку мониторят только из соображений безопасности. Сейчас вокруг довольно спокойно, но потенциально он все еще слишком легкая цель для оппонентов, чтобы подставлять клан. Эно же говорит о другом… и это, пожалуй, грустно. Они поднимаются, неся ботинки в руках, и остаются в комнате Эно. Это место действительно довольно безликое, невозможно представить, что в нем живет Эно с его яркостью, кедами на платформе и леденцами. Не говоря уж о более грустной части его жизни. Дверь закрывается за ними, и Таку обнимает Эно под курткой. Они не включают свет, но луна сияет прямо в распахнутое окно и отражается в глазах Таку. Эно не страшно, но ему кажется, что он рассыпается. Он проживает жалкое трепыхание и ужасно мерзнет — только пальцы Таку кажутся горячими даже через рубашку. Они обжигают и не дают заледенеть. Эно кусает губы, цепляется за Таку, льнет к нему, обнимает за шею, а потом и целует туда. Так странно, одними губами, мелкими и бестолковыми поцелуями. Понимая вдруг, что это не он разваливается: это опадают с него мишурой все рюшечки и бантики, смывается розовый, слезает вместе с кожей въевшийся запах одеколона. Эно остается без кожи. Совершенно обнаженным. И то что он еще одет — абсолютная иллюзия. Эно ужасно бледен, слезы не текут, но застревают на ресницах, щеки горят, а к губам приливает кровь. Эно облизывает их, проступая собой нынешним сквозь себя прошлого. Он ужасно хочет нравиться Таку, но словно забывает все, что, казалось, было неотъемлемой его частью. Таку кажется, что он улавливает сомнение, и говорит просто: — Мы можем и просто обниматься. Таку блокирует все свои мысли на подходе к тому, что могло случится с Эно сегодня, зато сосредотачивается на нем самом. Гладит по щеке, целует в лоб и шагает вглубь комнаты, не отпуская Эно из рук. Эно распахивает глаза. — Нет, пожалуйста. Не отказывайся от меня сейчас, — Эно едва шепчет, хотя почти кричит, к горлу подкатывает ком и истерика — Эно так не хочет. Не хочет останавливаться. Наоборот: ему так нужен Таку сейчас. Таку везде: внутри, чтобы он заменил собой всю реальность. Эно отступает на шаг и расстегивает рубашку. Его эти жесты отточены и красивы, не нужно ни думать, ни играть. — Я хочу быть с тобой. Для Эно это не мысль, но чувство — сейчас, или уже… никогда? Эно точно знает: потом Таку не захочет. И Эно гонит от себя всякое «потом»: есть только Таку, а Эно может даже сделать все сам. По крайней мере, он в это все еще верит. Таку ловит руки Эно, чуть сжимает и кладет себе на шею. — Я и не собирался, — говорит он хрипло. — Просто ты… напуган… Таку не хочет спрашивать, что они сделали, но вопрос приходит, как и давешнее не написанное: «хочешь, я всех их убью», но Таку просто шепчет: — Широ… — и сам расстегивает на Эно рубашку, склоняясь и целуя его в ямочку между ключиц. Таку разрывает некрепкое сейчас объятие Эно, чтобы спустить с плеч и куртку, и рубашку. С последней приходится повозится — манжеты узкие, и их тоже приходится расстегнуть. Эно тянет Таку за майку, и Таку легко выныривает из нее, но та пока остается на плечах и спине. Все получается у них беспорядочно, путанно. Эно торопится и действительно словно боится, а Таку старается его успокоить, хотя ему тоже хочется спешить. А Эно успевает уже и джинсы на нем расстегнуть. — Я боюсь, что ты передумаешь, — голос Эно звенит в темноте, отражаясь от стен. — Боюсь, что не захочешь меня. Эно не может ни врать, ни выпендриваться, он просто говорит, как есть. Рубашка падает с одной из рук, но остается висеть белым флагом проигравшего на втором запястье. Эно хочет, чтобы Таку взял его в плен. Хочет быть в его власти. Эно целует снова, теперь в обнаженное плечо, сдирая с Таку футболку. Эно не знает таких прикосновений, не знает такой горячечной бездумной спешки. Он замирает под ладонями Таку, чтобы отмереть снова. А цикада внутри расправляет крылья. Эно расстегивает только ремень, поводит тазом и великие брюки падают к ногам, а Эно тянет Таку к себе за плечи, отшагивая назад, упирается в постель и просто падает на нее, роняя Таку на себя. Эно возбужден и сильно и в тоже время ужасно зажат. Он знает, что больно не будет, но словно ждет боли. Но хочет все равно и находит ладонью член Таку. Только бы быстрее, только бы он все же не передумал, не понял, не расхотел. Таку не останавливает Эно, но действует по своему плану: сперва долго и нежно целует Эно, пока окончательно избавляется от его рубашки, потом просит: — Дай, я разденусь. Таку важно, чтобы сейчас все было вот так, без намека на спешку и безумие. Хотя это, конечно, безумие. А в этой аккуратной комнате, конечно, ни смазки, ни презервативов. — Скажи, что ты таскаешь презервативы в сумке, — выдыхает Таку, — и смазку тоже. Эно отпускает Таку на секунду, соглашаясь с чем угодно, а еще желая увидеть его. Так странно, но Эно хочет любоваться — Таку невероятно хорош собой. Эно залипает и едва понимает о чем вопрос, а потом закусывает усмешку: — Это все нам не понадобиться. Я не могу залететь. И… Не жалей меня, мне понравится. С тобой мне понравится все, что угодно. Как ты захочешь… Эно понятия не имеет, как это делают, когда… когда не просто так, когда внутри отчаянно восходит и жжет: «люблю». Он пьет поцелуи, как воздух и воду, и снова теряет волю и силы. Эно стонет Таку в губы и забирает себе его язык, просто бездумно водит руками по его телу и тает так отчаянно, а член чуть дрожит от напряжения. Эно впервые хочет так и того, кого выбрал сам. Он заводит руки назад, уводя туда же волосы, они рассыпаются по синему белью, светлым каскадом, Эно разводит колени и чуть выгибается — навстречу Таку стоят и член, и соски. Эно ждет, кусая и облизывая губы снова и снова, они распухают и открываются. Эно знает, какое у них должно быть применение, но лишь смотрит и ждет. Он соблазнителен и готов, а что-то внутри колеблется и тихо умоляет: «Поцелуй меня, согрей меня, спрячь меня, забери меня… пожалуйста.» Эно почти теряет способность шевелиться, тело сводит судорогой ожидания. Эно чувствует, как даже взгляд Таку пускает ток по оголенным проводам нервов — это уже больно, но так невыносимо сладко. Таку склоняется над Эно, опираясь на одну руку, пока второй бережно гладит его по груди. — Это не жалость. Так тебе просто больше понравится. Так все же: они есть? Таку уже упирается коленом между ног Эно и чуть сдвигает ногу, прижимая так член, пока ладонь накрывает его. — Я же не ОНИ, — тихо говорит Таку. — Тебе должно очень нравится, как мне понравится ласкать тебя, а не просто трахнуть. Таку не знает откуда у него силы все это говорить, может, они рождаются от того, что Эно хоть и старается выглядеть очень доступным, все же и правда — напуган. Таку легко касается его губ, а потом скользит такими же поцелуями по лицу. — Я люблю тебя, — выдыхает Эно едва слышно. Таку укачивает Эно на волнах нежности, которой тот не знает, как не знает, что с ней делать. Он дрожит уже всем телом, дрожит от желания и чего-то горячего, что течет по венам вслед за каждым поцелуем. Это одно уже стоит всего — всей гребаной жизни Эно, всего его опыта и всего, что он умеет. Эно вот сейчас течет, как последняя шлюха, но рядом с Таку ему не стыдно и не жалко — это даже не пошло. Эно вдруг обнаруживает себя яблоком полным сока, словно ничего другого и не было никогда. Он приподнимает бедра и трется о Таку, распаляя так и его, и себя, хотя перед глазами и без того уже сплошные звезды. А луна в зрачках Таку расплывается и множится. — Нам хватит и естественной смазки, — сообщает Эно. «ИМ больше нравится без презиков… По живому,» — знает Эно, но вот это пошло. Зато он точно понимает, что Таку ему нужен весь целиком и без всяких преград. Нужен до сведенных скул и не только. И пусть войти будет трудно, но Эно уже почти мечется: — Сразу, одним резким движением до конца, не… заставляй меня ждать или умолять, — выдыхает Эно. Он знает, о чем говорит, и ненавидит мольбы больше всего остального. Так давно уже не приходилось делать, это все не про королевскую честь. Но все же Эно помнит и не хочет, чтобы было так. Он хочет обнять Таку собой и улететь. Он уже почти взлетает. Таку сжимает зубы от этих слов, злится по-настоящему, но не на Эно, и точно знает — не сможет отказать. — Можешь рискнуть приказать, — шепчет Таку, уже перемещаясь, утягивая Эно на себя, теперь лаская не только член, но находя пальцами вход. Таку помнит каким Эно был в медкабинете, и сейчас закусывает губу. У него нет глупых мыслей, что он не хочет оказаться в Эно после всех, но есть яркая и яростная мысль, что они не имели права. И Таку ласкает, пытаясь хоть немного расслабить Эно. Эно хочет возразить, но слова застревают в горле, и он только стонет, негуманно прикусывая плечо Таку, плавясь и уже втягивая пальцы Таку в себя. — Я хочу… тебя. Только тебя. И… всего лишь не хочу умолять, Таку, — почти стонет Эно, пытаясь объяснить, вообще не представляя, как можно перехватить инициативу. Он уже переспелое яблоко — Таку и пальцами доводит так, что Эно вот вот кончит. Он не делает этого лишь потому, что ждет большего. — Я хочу стать только твоим, — звуки исчезают и слов не разобрать. Эно находит губы Таку и целует его, ласкает его язык так, как мог бы член, и это нереально прекрасно. Эно хочет наполниться Таку. Под завязку, до горла и до сердца. Чтобы запала хватило на все, что он собирается сделать потом. Но «потом» слишком далеко, и Эно растворяется в сейчас, в Таку. В том, что тот… все же не отказывается, а любит. Каждым жестом и каждым движением. Эно почти не верит сам в себя и в реальность бытия. Таку дает ему много-много больше, чем Эно стоит. Но Эно не может отказаться: все, что происходит — бесценно. И Эно не расплатиться. Но он попытается отдать все, что есть. Этого слишком мало, зато Эно будет честным. И живым. Будет… собой. Он уже знает, что сумеет не бояться слишком-то. — Ты и так только мой, — отвечает Таку, чуть отпуская, чтобы прижаться к Эно членом. Он подхватывает Эно и буквально опускает на себя, перехватывая и удерживая на месте, с трудом не двигаясь тут же, давая себе время ответить на то, что Эно успел ему прошептать: — И я тебя… люблю. А потом толкается бедрами вверх. Эно давит крик в ладони — после всего, что было сегодня, ему больно. Но все исчезает и меркнет — остается Таку внутри — он позволяет себе всего один, едва заметный толчок, а Эно делает резкое движение навстречу. Таку словно ныряет — оказывается на глубине. И его захватывает Эно. Нет ни капли лжи или игры — только они, что становятся целым. Эно, как и хотел, утягивает Таку за собой, затаив дыхание. Рядом с Таку не нужно воздуха: боли больше нет, и опыта тоже нет. Эно уже не знает, что делать и как правильно, ему просто так хорошо. Он чувствует Таку внутри, глубоко и ярко, чувствует себя, полным им, и дышит загнанно, хотя движения нет. Это ощущение мешается со словами Таку, и прежняя реальность разбивается окончательно, осыпается осколками. Эно видит что-то за ней, за ее приделами и чувствует так много и так восхитительно — так единственно возможно. Подгибаются и колени и локти, Эно обрушивается на Таку шквальным потоком поцелуев и своим: — Да, — растянутым стоном. Эно становится с Таку целым, и нет ничего более желанного. — Я никогда не предам тебя, — обещает Эно. — И не отступлюсь. Эно шалеет и обретает уверенность: он будет защищать Таку до последнего вздоха и до последнего стука сердца. Он будет собой и сдохнет собой, но не позволит… Эно удивительно легко и полно. Он все же взлетает вместе с постелью, и они с Таку парят под потолком. Таку срывает очень быстро. Сказывается и ожидание, и то, какой Эно. Очень трудно не набирать в скорости, не сходить с ума, Таку гладит одной рукой член Эно, почти уже не помня, что и тут стоит осторожнее, нежнее. Он не режется о грани френумов, но они скользят под ладонью, странно мешая. Таку целует Эно везде, где дотягивается, второй рукой то сжимая его задницу, то замирая на спине. Это, черт возьми, так долгожданно! Таку меньше всего думал об этом эффекте игры, пока был в школе, но теперь он настигает со всей мощностью — Таку наконец может… любить Эно до конца, полностью. — Да, да, да… — Эно не знает никаких слов получше, да и произнести их не смог бы. Таку шалеет, глаза его полыхают тысячей лун, а Эно принимает его в себя. Он забывает, как держать ритм и попадать в такт, просто открывается, разъезжаясь коленями. Он чувствует, что Таку его выбирает, хочет, присваивает и… любит. Это шквальное чувство, и Эно от него в экстазе. Еще никогда не было так хорошо. Член наливается одновременно с зарождающимся внутри потрясающим наслаждением, и не нужно думать ни о чем, кроме Таку. Сердце колотится, готовое прошибить ребра, Эно насаживается на Таку сильнее, до самого донышка, и ему нравится видеть, как взгляд Таку становится туманным и жаждущим. Эно больше не холодно: Таку согревает его снаружи и изнутри, он подменяет все страхи и сомнения собой и любовью. Они набирают темп, и Эно просто позволяет рукам Таку управлять им. Эно чувствует скорый оргазм, но… впервые думает, что может кончить иначе. Кончить, зная, что Таку внутри. Горячая волна, движение, и незнакомое чувство удовольствия, потому что Эно не хочет вытолкнуть и избавиться — не потому, что нужно потерепеть ради… Эно ловит ладонь Таку на своем члене и сжимает свои пальцы вокруг его под головкой. Голова кружится, глаза то и дело закрываются от удовольствия — Эно снова в шаге от потери сознания, но теперь уже от восторга. Таку понимает его внезапно сразу. Он сжимает основание, и ощущение усиливается, как цунами, Эно выгибается и кончает внутри, сжимая Таку собой, пульсируя вокруг него, вовсе не заканчивая и не переставая желать, но замирая в оргазме, вслушиваясь в него, запоминая ощущения, растворяясь в них. — Пиздец, — выдыхает Эно невежливо, одновременно и прогибаясь, и склоняясь к Таку ниже. Хватая ртом воздух, но находя сосок… — Еще! Эно знает: все его реакции должны усилить и удовольствие Таку. Он чувствует его внутри таким большим и полным — Эно нравится знать, что Таку владеет таким огромным его удовольствием. И правда владеет им так, как никто и никогда не владел. Так, как Эно никому и не позволил. — Я твой, — шепчет Эно, расправляя крылья и двигаясь снова. Таку почти не помнит себя, но успевает неведомым образом помнить об Эно. Он делает еще несколько резких толчков, и отпускает член Эно только когда и сам уже больше не может сдержаться. Удовольствие разливается между ними, делится на двоих, и Таку сжимает в экстазе бедра Эно. Останутся синяки, но это больше ни чье дело, только самого Таку. Он обнимает Эно, но не выходит, закрывает глаза и шало улыбается. Таку восхитителен и страстен, он кончает и только тогда отпускает член, позволяя Эно дойти еще раз уже везде. Одновременно с самим собой и с Таку. Эно всегда считал, что подобного на самом деле не бывает, но… между ними получается даже такое, и Эно просто вдыхает и выдыхает это чудо, размножая его. Оно колышется в том, как пальцы Таку соскальзывают с бедер — Эно хочет, ждет следов от них. Таку так улыбается, так он обнимает, что даже выходя, остается вокруг, Эно льнет к нему и улыбается тоже. Тихо и незнакомо, непривычно. Это не старая его улыбка из прошлого, а новая. Какая-то, какой губы не знали никогда. Эно обхватывает руками руки Таку и просит: — Останься со мной. Можешь делать, что хочешь, писать, если нужно, просто… не уходи. Не оставляй меня. Эно ужасно бы стеснялся этих слов и такой детской слабости, но сейчас он не может думать об этом. Он просто хочет, чтобы это их время длилось. Хотя бы еще немного. Хочет уснуть, зная, что Таку здесь, и он не исчезнет. А проснувшись — увидеть его снова. Таку не знает, но в нем одном только и есть смысл. — Писать? — спрашивает Таку, не открывая глаз. — Ах да. Наверное, полчаса давно прошли. Наверное, надо собраться. Но Таку через десяток вдохов просто переворачивает Эно на бок, притягивая к себе еще и ногой. Чтобы заполучить телефон, надо выбраться и отпустить Эно, и Таку просто не спешит.