Колода карт

Таку просыпается от будильника, который поставил по просьбе Эно, сразу после того как написал Сендзаки: «Уже и не знаю, куда тебя посылать, дорогой старший братик». Эно двигается, чтобы предупредительно выключить будильник, но Таку почти машинально валит его обратно на подушки. У него даже появляется гениальная идея: чтобы им всем не прогулять эпичную сходку Королей? Кроме отсрочки это просто ошеломит ИХ достаточно, но пока он просто целует Эно в плечо и спрашивает: — Я смогу пробраться в душ? Вообще-то времени у них маловато. Мотоцикл их ускорит, но Таку надо домой: за одеждой, рюкзаком и всякой дополнительной фигней… Страхуясь на это счет, он пишет Сендзаки: «Захвати из моей комнаты перстни. Я должен успеть, но мало ли.» Таку оглядывает свое «мало ли», потягивающимся на подушках и вздыхает, зато напоминает: — Ты обещал мне ключи, а я тебе горячую смазку и леденцы. И черт, Широ… Таку, на мгновение забывая обо всем, обрушивается на Эно с поцелуями. Эно точно помнит будильник, разрывающий его сладкий сон, в котором Таку все еще рядом. Помнит, как выключил его скользящим жестом, а значит — проснулся? Но реальность полна дыханием Таку и его руками, сильными, решительными, требовательными даже, но все равно ласковыми и лишающими воли — нереальными. «Тебя просто не может быть наяву,» — думает Эно. Но Таку не оставляет ему шанса: он вовсе не тает, как легкая дымка, наоборот — его становится больше, он состоит из плоти и крови. Эно отлично это чувствует, как и новый стояк. Он раскрывает глаза пошире, все внутри шелковится, поглаженное бархатом голоса Таку. Эно захлебывается в ощущениях и тянет Таку к себе, предпочитая и дальше грезить наяву: целовать Таку в ответ так безумно и сладко, так откровенно — с языком и запалом. — Ты все еще здесь, — шепчет Эно, приподнимая бедра. Его ведет и очень не хочется выныривать из этой вновь накатывающей истомы. Эно впервые за долгие годы так… странно счастлив и остается в этом. Ему уже не важно, кто что решит, подумает или увидит. Плевать. Каждая секунда с Таку стоит всего. Очень жаль только, что нельзя закончиться прямо сейчас, когда Таку обнимает, а его язык блуждает во рту горячий и такой… нужный. Эно знает, ему не кажется: он любит, и теперь сердце снова стучит, полное Таку. Эно живет и не сомневается ни в чем — дышит так отчаянно, словно не может надышаться. Так и есть: он не может надышаться Таку. Таку отпускает и улыбается, даже не шутит на тему «А ты хотел меня выставить?» — между ними это не будет смешно. Таку еще гладит Эно по груди, и так заманчиво… Таку не удерживается, находит член Эно и ведет по нему пальцами едва касаясь. — Ты сказал, тебе нужен час на сборы… — говорит Таку задумчиво. — Это серьезно? Эно задыхается, но отвечает, не раздумывая: — Серьезно, но… Не останавливайся, — Эно почти просит. — Тогда мне хватит и получаса. Эно чувствует, как по венам гуляет кровь, как она бурлит, и выгибается навстречу руке Таку. Тот хмыкает, обводя ухо Эно языком, и уточняет: — Так тебе для этого обычно нужно еще полчаса? — уже целуя Эно в шею и обхватывая его всей ладонью, прижимаясь к его члену своим. И вот теперь чувствуя френумы так… Таку все никак не поймет, как относиться к этой детали, и как относится к ней сам Эно? Уместно ли просить их снять? Но пока просто пробует подобрать нужное движение, чтобы им обоим было хорошо. — Нет, — отвечает Эно почти обиженно. — Просто… я не пойду в душ, а на него мне обычно нужно полчаса. Эно сдирает с губы кожицу, ему мало рук, но… Он не может настаивать на большем, на самом деле. Так странно, с другими — не хочет, а с Таку — не может. Эно прикрывает глаза и выдыхает, ловит руку Таку и втягивает его пальцы в рот, пока второй рукой находит его ладонь и устраивает свою напротив, так отбирая инициативу. Эно ласкает Таку, пока тот ласкает его, и, чувствуя стояк Таку в ладони в полной мере, говорит ему: — Возьми сейчас. Будет быстро, пяти минут хватит, — обещает Эно. Он точно знает, что так и будет, если Таку согласится. Эно хочет видеть, как Таку хочет его — снова чувствовать это. А Таку все равно собирался в душ. Таку смотрит в глаза Эно, а потом очень легко целует его в угол рта. — Это варварство, Эно. Пять минут на любовь, остаться без душа после жаркой ночи… Говорить и думать сложно, но Таку и правда не хочет вот так… Эно имеет больше смысла, чем чтобы просто… — Если у нас полчаса на душ, там и продолжим? Эно обхватывает Таку за шею и млеет в его голосе. — Ты… слишком меня бережешь. А я не откажусь остаться с тобой внутри. Эно и правда хочет чувствовать именно так, он бы не отказался и от анальной пробки. — Но как я могу возражать? И красться не нужно, у моих предков своя ванна, они не придут и не станут требовать освободить помещение. Они… даже не заметят. Если только я не буду кричать слишком громко. Хотя… они и этого не заметят. Эно немного встревожен: про секс в душе у него тоже есть воспоминания, и они… мягко говоря, не очень. Тогда душ был общим. Эно утешает себя тем, что… хоть немножко знает, что делать. В конце концов, всегда можно просто сделать Таку минет? Но встает он уверенно и хватает Таку за руку: — Пойдем. Эно и не думает что-то накинуть, душ в паре шагов, а стоит все же торопиться. Эно странно двоит — реальность подступает, и он плохо может определить себя. Но кто бы он ни был, он хочет быть с Таку сейчас. Таку следует за Эно, и уже в ванной отвечает ему, обнимая. — Не слишком, Широ, — голос Таку очень серьезен. — Для меня же это не просто секс. Ты — не просто. Не на один раз, чтобы потом отряхнуться и все забыть. Таку не трудно признаваться в этом, хоть сейчас ни в чем нельзя быть уверенным, и, несмотря на эти слова, он не может сказать Эно, что они будут его защищать. Не может даже до конца поверить, что Эно выберет именно себя в качестве жертвы. Таку старается об этом не думать. Не думать о том, что будет, когда Эно назовет мишень и это окажется Азуса или сам Таку. Или они оба. Тогда все, что между ними все равно уже не станет просто, но перейдет в категорию невозможно. Только пока оно есть, Таку важно, чтобы было правильно. Он открывает воду, утаскивая Эно за собой, прижимая его к себе и целуя в шею. Таку делает все не так, как Эно может представить. Пока теплые струи падают на спину, Таку обнимает, и Эно снова теряется. Такого он не умеет. И не понимает, как надо. Он просто держится за Таку, прислоняясь к стене. Находя в ней и в нем опору. Вода смывает все, что было, и оставляет только Таку, потому что его не смыть, он не воспоминание — он настоящий. — Только ты, — выдыхает Эно. — Просто… я… рядом с тобой трудно думать и делать. Кажется, я могу только чувствовать и смотреть, а больше ни на что не способен. Еще Эно может прижиматься, словно ему шесть лет и гладить Таку по лопаткам, будто ему двенадцать, хотя хочет он большего. — Я хочу быть для тебя. Я сделаю что угодно для тебя. Эно прячет лицо в изгибе плеча Таку, а время идет, и пора бы собраться, но он просто чувствует руки Таку, и нет никаких сил, кроме как на то, чтобы обнимать его. Таку проводит пальцами по щеке Эно и говорит невпопад: — Все хорошо, Широ. Он оставляет лишние мысли и пока только гладит Эно под теплыми струями, снова обхватывает его член, решая, что мыло сойдет и за смазку. Он ласкает Эно все откровеннее, почти не давая места для встречного маневра, прижимая к стене и жадно целуя, пока собственное возбуждение становится почти болезненным. Таку разводит ягодицы Эно, лаская пальцами вход, вжимаясь бедрами, а потом подхватывает Эно под задницу, приподнимая, и входит. Это дурацкая, неудобная поза, в ней особенно и не подвигаешься, но Таку хочет оставаться с Эно лицом к лицу. Эно сходит с ума и, чтобы не стекать с Таку, как те капли воды, что бьют из душа, держится за него очень крепко, сначала руками, а потом… А потом Эно понимает, что это необыкновенная поза, уникальная в своем роде. Если бы Эно не хотел и закрывался, войти так было бы очень трудно, но он ждал: он открывается теперь так, что с первого движения Таку входит сразу почти на полную длину. Эно прикусывает его плечо, а потом зацеловывает укус, обнимая Таку еще и ногами. Так же крепко. Плитка в ванной гладкая и теперь уже теплая, а не ледяная, как было при первом прикосновении. А еще… немного скользкая. Таку вынужден стоять, а Эно вдруг обнаруживает свою свободу. Он упирается в стену лопатками, и затылком, но не размыкает рук и скользит ими по спине Таку, сам задавая ритм. Впуская Таку еще глубже. Эно стонет сквозь сжатые зубы, чувствуя, как Таку увеличивается внутри, и смотрит, смотрит на Таку, не давая себе закрыть глаза. Веки смыкаются сами до дрожи ресниц, но Эно смотрит снова. И снова говорит: — Я люблю тебя, — теперь уже не ночь, в ванной горит свет, взгляд Эно туманится, но не смещается со своего фокуса. Их движения вынужденно плавные, чтобы не упасть, зато ужасно глубокие. Эно еще никогда не был так открыт и так жаден, так жаждущь. Он пьет каждое это движение, вбирая Таку все глубже. И Таку не нужно даже касаться члена, он скользит между телами, и Эно уже почти на пике… Таку притягивает Эно, беспорядочно целуя, фанатея от удовольствия. Его все больше, и Таку чуть дрожит от напряжения, но и оно усиливает эффект. — А я тебя, — отзывается Таку, перед самым оргазмом. Во время секса все равно не считается, и Таку надеется, что у него будет шанс повторить и услышать ответ. Эно кончает, а после странно остается на пике. Он запоминает признание Таку при свете и вот в нем плавится, но все равно скорее приходит в ажитацию. Эно собирается играть и не играть. Он собирается не отдать ИМ того себя, что принадлежит одному лишь Таку, хотя уже не рассчитывает что-то скрыть, на самом-то деле. Лишь немного подыграть им. А дальше Эно предпочитает видеть одну лишь темную пелену и не заглядывать за нее. Он только жалеет, когда чувствует, что часть Таку вытекает сама, но не стремится мыться тщательно. Зато намыливает Таку с огромным энтузиазмом и выпускает из душа первым. Без Таку Эно обнаруживает того себя, что Королева, но заканчивает все равно быстро, прежде всего, моя голову, а остальное просто споласкивая, он хочет сохранить следы Таку снаружи и внутри. Эно долго глядится в зеркало, находя нужное выражение, запоминая его, чтобы в любой момент повторить, но возвращается в спальню с чалмой на голове и самим собой. Смотрит на Таку и предупреждает: — Будет спектакль, но ты не верь. Помни, меня таким, как сейчас. Эно разматывает чалму и мокрые волосы бьют по плечам. Эно вытирает их тщательно и исполняет свой обычный пучок из верхних волос, а потом натягивает джинсы. Плотные и обычные. Без дыр и не скинни. Такие, чтобы было удобно, чтобы не падали и не обтягивали слишком. Присев на край постели, он меняет серьги и расставляет недостающие на свободные места. Крупные кольца и такие же крупные пусеты. Эно защелкивает их одну за другой, и это уже его боевая раскраска. Он подводит глаза и подкрашивает ресницы, прячет за этим то, что не хочет показать никому, кроме Таку, выбирает майку, именно майку и натягивает кофту. Эно уже собран и сосредоточен, он вспоминает про ключи и вытягивает их из внутреннего кармана рюкзака: — Вот, — Эно не обещает, что все будет в порядке, хотя знает, что приложит все усилия. Остается лишь надеется, что им хватит того, что он собирается предложить.

***

На удачу, Масами возится в ванной по утрам дольше, и Азуса успевает отрыть свою старую рубашку, ту, что привез с собой в первый день, спрятать ее в рюкзаке, и даже почти одеться до того, как Масами выходит. Масами ухмыляется: — Все еще ужасный лжец, у тебя на лице написано, что будет бой. — Ничего такого на нем не написано, — ворчит Азуса. — У нас каждый день — бой. Ничего такого. — Хорошо-хорошо, — Масами не спорит. — О капитан мой, капитан! Вперед. Только помни про тревожную кнопку. Оками вытирается после душа и в итоге оказывается рядом с Азусой голым. Полотенце остается на полу. — Поцелуешь меня на удачу? Оками не уточняет на чью именно. У него сегодня две встречи, но обе дурацкие: это им бы стоит задуматься и согласиться, а Оками вообще-то похуй, договорятся ли они. Эти маленькие фирмочки он разжует, плюнет и не подавится, так что лучше бы им с кланом дружить. Но Оками не собирается уговаривать их всерьез. Азуса смотрит хмуро, ищет подвох, хотя вариант, в котором Масами вдруг повалит его обратно на постель, вовсе не кажется ему не подходящим, и шагает к Масами. — Хочу курс «Как провести вакагасиру», — заявляет Азуса, целуя пока только в плечо, медленно поднимаясь поцелуями по шее, пока не добирается до губ. Масами ловит его за затылок, и Азуса на несколько мгновений тает. Оками заполучает свой поцелуй и с ним бы хотел передать Азусе еще сил и бесстрашия. — Ну, и запросы у тебя, Юя, — смеется Оками, разрывая поцелуй и ослабляя хватку, но все еще поглаживая затылок Азусы. — Такого опуса никому никогда не издать, иначе у автора будут большие проблемы. Но… кто для других вакагасира — у твоих ног влюбленный мальчишка и не может тебе по-настоящему перечить. Так что я всего лишь буду на связи. И буду ждать, Юя. Оками целует Азусу в переносицу и начинает одеваться. В конце концов, время не растянешь до бесконечности, а расставания существуют, чтобы встретиться вновь. Азуса улыбается и, глядя, как Масами надевает один из перстней, вспоминает то, о чем вчера писал Сендзаки и о чем утром успел попросить его Таку. Азусе все эти вещи казались просто украшением, но теперь он смотрит на них иначе. Но спросить сейчас нельзя, хотя Азусе и правда просто интересно, Масами не оценит вопроса: «А у тебя есть кастет?» — и Азуса просто смотрит за ним. Оками замечает взгляд и глядит на Азусу в ответ: — Тебе нравится? Хочешь перстень в подарок? Оками идея нравится ужасно, хотя у их клана в почете брачные браслеты, но Оками страстно желает обвешать Азусу своими символами, и его интерес к ним необычайно радует. Азуса немного офигевает, потому что вообще-то… ну… — Нравится. Но, пожалуй, что на тебе. Я буду чувствовать себя придурком. И потеряю наверняка. Спросить про предназначение перстней хочется уже очень, но Азуса прикусывает язык. Масами уже догадался, конечно, но пока он спокоен, и не хочется поругаться с утра. Азуса не очень верит, что Масами его запрет и никуда не пустит, но день надо начинать не так. Оками чуть улыбается и снимает один из перстней с безымянного пальца: — Этот не потеряешь, — уверяет он, — я надену? Азуса смотрит на Масами во все глаза, но вслух говорит: — Ты опять… В этот раз договорить обычное для таких случаев «ведешь, себя как придурок» Азуса не может, зато протягивает руку, а потом порывисто обнимает Масами. — Дурак, — все-таки выдыхает он. — Я просто люблю тебя, — поясняет Масами, пристроив перстень на среднем пальце Азусы. — И люблю окружать тебя своими вещами. Особенно, когда каждый день бой, а вещи так функциональны. Оками прижимает Азусу к себе, просто обнимает и целует в волосы. — Обещай беречь себя, — Оками не просит, а скорее приказывает. Азуса обнимает и фырчит: — Да осторожность просто мое второе имя. Чтобы я, да полез в драку… — он быстро оставляет эти шутки, обнимая еще крепче. — Конечно, буду. Я же… твой. Азуса чуть отстраняется и показывает Масами его же браслет, а потом улыбается и легко целует в губы.

***

Сендзаки просыпается рано — будильник еще не звонит. Сендзаки предвкушает драку и чует добычу, оттого крадется по комнате, собирая все, что может пригодиться, даже решает занять у отца кожанку. Сендзаки так увлекается, что пропускает пробуждение Татсуми. Теперь тот наблюдает за ним и, поймав взгляд, спрашивает: — Ты, что, вырубил будильник? Хочешь, чтобы мы проспали? — Нет, будильник еще не звонил. Я что… все же разбудил тебя? — Нет, но мне приснилось, что ты встал. А ты и правда встал. Раз будильник не звонил, то… — Татсуми потягивается. — Есть время покурить… Сендзаки облизывает Татсуми взглядом, а тот неожиданно в своем принцевом модусе: — Принесешь мне пепельницу? Пепельница с другой стороны постели, но Сендзаки исполняет. — Я сделаю все, что ты скажешь… А ты… все, что я, — Сендзаки ставит пепельницу возле Татсуми и склоняется над ним, хватает за перепутанные со сна волосы, открывая себе его шею. — Да, — отвечает Татсуми просто и скидывает простыню, раздвигая ноги. — Только… не шуми, мама уже проснулась. Татсуми улыбается и прикрывает рот ладонью. — Есть что-то особенное, когда я так делаю, да? — Да… сдерживая звук, ты уже не можешь контролировать остальное, — сообщает Сендзаки. Его распаляет сам этот разговор, а еще больше взгляд Татсуми. Сендзаки просто входит, глядя, как глаза Татсуми почти закатываются, и он откидывается на подушки, прогибая спину и закусывая ладонь. — Люблю тебя, — сообщает Сендзаки. — Поцелуй, — требует Татсуми, и движение внутри сливается с движением языка.

***

Кейоко надевает платье, крутится перед зеркалом, скидывает фотографию своего отражения в ростовом зеркале Юно, а потом пакует в рюкзак джинсы и палочки. Она уловила, что бег в платье может оказаться предпочтительнее, но хочет быть готова и к другому. Кейоко в общем-то не страшно, она лишь улавливает: мальчики — серьёзно. И, вспоминая об Азусе-мишени, она не сомневается, что все и правда так… по-настоящему, только бояться все равно не выходит. Кейоко сбегает к завтраку довольная и уже там читает ответ Юно. Он отличается от всех парней в школе, на самом деле, его слова, его похвала — звучат совсем иначе.

***

Кузэ просыпается точно по будильнику и первым делом пишет Ацуму: «Доброе утро! Я за тобой зайду.» Но Ацуму поразительно возражает: «Сегодня я за тобой. Я проснулся давно и не хотел будить, зато уже собрался. Я минут через двадцать буду у твоего крыльца, нормально?» «Да, конечно… Как скажешь,» — Кузэ решает, что завтрак утащит с собой в пакете, он не хочет заставлять Ацуму ждать. По дороге в душ, он кричит с лестницы: — Мама, за мной зайдет товарищ: Ацуму. Но отзывается ему вовсе не мама, а Кикуко, домработница: — Конечно, Кузэ-сан. Только госпожи нет, она ушла на собрание по благоустройству зеленых зон района и просила накормить тебя. Сладкое или соленое? Кузэ выдает внезапное: — А… — И быстро слетает с лестницы, оглядывая пустую и прибранную кухню. — Кикуко! — Кузэ улыбается. — Хочешь, чтобы я накрыла для двоих завтрак? — Да! — Кузэ сияет. — Только… — Мы ничего не скажем госпоже, — обещает Кикуко, и Кузэ, поймав ее ладонь, чуть целует морщинистые пальцы. Кикуко годиться ему даже не в матери, а в бабушки, и Кузэ она обожает. — Галантный, как всегда. Умывайся и скажи другу, чтобы заходил, я оставлю дверь открытой. — Сладкое, — выбирает Кузэ. — Аригато, — Он чуть склоняет голову. И устремляется обратно вверх, в ванную, набирая Ацуму: «Заходи и располагайся, у меня дома никого и завтрак. Мы все успеем!» «А я тоже несу завтрак, мама завернула нам онигири.» «Супер!» Кузэ приобретает стремительность движений, а день начинается поразительно хорошо и такое утро предвещает победу.