Колода карт

Когда до медкабинета осталось несколько метров, Эно уточнил: — Думаешь, твой брат и алкоголь притащит? Таку пожал плечами: — Вполне может. Камо точно прихватит на себя и Татсуми. Его должна умилять перспектива того споить и посмотреть, что будет. Таку втянул Эно в процедурный, который они оставили распахнутым, уходя. Таку огляделся, убеждаясь, что никто их не опередил, запер за ними дверь и прошел во вторую комнату, чтобы отодвинуть стол, а после закрыть изнутри и эту дверь. — Я готов к демонстрациям, — улыбнулся он. Эно пронаблюдал, как медкабинет планомерно превращается в крепость, а потом подошел к шкафчику, собирая перекись, вату, пластырь. Внутри разливалось странное волнение: приятное и непонятное. — Мне, наверное, не нужно пить, я не делал этого уже много лет, ни разу в старшей школе. — Эно вспомнил, как недавно глотнул здесь спирта и грустно усмехнулся: — Ну… почти ни разу. Впервые он попробовал алкоголь как раз тогда, в двенадцать. И лучше бы он этого не делал, хотя по факту, это ничего не могло изменить. На какое-то время алкоголь стал его обезболом, его ключом в небытие. Они легко угощали его, а Эно не отказывался. Алкоголь убивал страх, раздвигал границы и даже создавал иллюзию выбора. Довольно быстро стало мало, и Эно перестал отказываться от чего-то более забористого. Когда алкоголь смешивался со сладким терпким вкусом травы — эффект был гораздо сильнее. Иногда настолько, что после удавалось и вовсе ничего не понимать. Эно вынырнул из небытия, только когда понял, как он может все изменить — контролировать хоть что-то. С тех пор он не рисковал потерять этот контроль даже наедине с собой. — Я даже не знаю, насколько умею пить, но улетать точно умею, а это… опасно. Только… не с тобой… — вдруг понял Эно на выдохе, подходя со своими богатствами к Таку. — Тебе нужно сесть и устроиться поудобнее. Можешь рассказать мне, что делать, я еще никогда никого не лечил и готов внимать. Гораздо более короткие волосы теперь беспрестанно падали на лицо, и Эно заправил их за уши, думая о том, что резинку потерял где-то здесь, и, наверное, есть шанс найти ее. Таку, подумав, снова забрался в кресло для инъекций. — У тебя… странные мысли об алкоголе, — заметил он. — В том смысле, что ты не пил много лет, но ты пил… и умеешь улетать. Когда же ты его попробовал, да еще так? Нам надо бы найти обезболивающее и прихватить на других. Сейчас еще не ощущается, но через пару часов многим будет актуально. — Ну вот… — Эно закусил губу. — Всем досталось, а на мне, кажется, ни царапины… ужасно… Несправедливо и глупо? Эно рассматривал лицо Таку, обнаруживая на нем мелкие царапины, думая о том, что под рубашкой наверняка найдутся синяки. Эно знал, что виноват в них, ведь Таку его защищал — и… Эно хотел бы забрать эту боль себе. Как хотел просто касаться Таку, чувствовать его пальцами, обволакивать дыханием. Мир, в котором существовал только Таку, ужасно Эно нравился. Эно не спешил: пристроив свои находки на тумбочке рядом, он теперь тоже устраивался, как в прошлый раз, только уже совершенно осмысленно, с толком и расстановкой, но все равно в чувствах. Сейчас Эно находил в себе столько всего утерянного, оставленного и запрятанного так давно, и его удивительно беспокоило, что таким… Он не понравится Таку. Но рядом с ним у Эно в груди словно открывался то ли портал в другого себя, то ли черная дыра, которая теперь заработала наоборот. Всегда ненасытная и жадная, чувствуя Таку — она открывалась, и из нее хуярило в полную силу, опаляя Таку жаром всего того, что дыра до того успела себе забрать. Эно чувствовал внутри себя так много: оно неслось и стремилось вылиться на Таку постоянно, обдавая его горячим безудержным ветром. И он многократно усилился, стоило Эно обхватить бедра Таку коленями, опускаясь все ниже, чтобы оказаться лицом к лицу. Теперь он разглядывал Таку так, как никогда раньше себе не позволял: рассеченная бровь налилась кровью, царапина на скуле припухла, за ней, поближе к уху, был не то чтобы синяк, но след, а на шее под ним Эно нашел две восхитительные родинки. Он едва коснулся их ледяными пальцами, обходя синяк. — А сейчас тебе очень больно? — спросил Эно тихо, выливая перекись на вату. — Совсем нет, — отозвался Таку и замолчал, глядя на Эно в ожидании ответа на свой вопрос. Эно успел за это время собрать какое-никакое, но хотя бы честное объяснение: — У меня большой опыт употребления алкоголя. Усмешка сама заползала на лицо, кривая и жалкая: Эно стыдился, но хотел, чтобы Таку по-настоящему узнал его. — С двенадцати до четырнадцати я пил постоянно, почти каждый день, почти не разбирая что. Даже не знаю, нравилось ли мне хоть что-то по вкусу. Это было не ради удовольствия. В общем, грустная история, дурацкая. Просто я не справлялся, а если напивался, то это становилось не так уж важно. Не то чтобы я справился потом, но чтобы контролировать, нужна была ясная голова. Таку смотрел на Эно очень внимательно, пытаясь разместить информацию в голове. Она была жуткой и сочеталась с другой. О френумах, об опыте, о нарочитом поведении. — Что стало с теми ребятами… не сам же ты себе алкоголь покупал… Или это были родители? Таку знал достаточно мрачных историй, все же его друзьями с детства были очень разные мальчишки, с разными историями и семьями. Якудза их клана считали своей обязанностью не только собирать дань и контролировать, но и защищать. И вот тех, кто продает детей, карали безжалостно. Но те иногда успевали сделать свое дело. Эно, довольно бестолково обрабатывая раны Таку перекисью, снова спросил: — Терпимо? — хотя не то чтобы стремился уйти от вопросов Таку. — Мне не очень больно, ноет скорее… наверное, похоже на то, как тебе в душе? Но эти синяки сойдут и забудутся, не все проходит так легко. Таку погладил Эно по щеке. — А что ты не пострадал в этой погоне… Это просто отлично. Признаться, я думаю, ты страдал достаточно. И теперь мы справились… вместе. Эно внимательно смотрел в Таку: Эно терпеть не мог, когда кто-то пытался делать о нем выводы, но Таку было… можно. Только вот он был и прав, и нет одновременно. — Закрой глаза, — попросил Эно, сам закрывая глаза Таку ладонями, не оставляя ему шанса смотреть дальше, а потом коснулся ваткой с перекисью его брови. Таку ни звука ни проронил, но руки его напряглись, и Эно подул на ранку… А потом поцеловал не в нее, а над ней и прошептал: — Обними меня, — касаясь брови, вычищая кровь, и снова подул, предвещая дуновением новый поцелуй. Это были странные поцелуи, совсем какие-то детские, но Эно не мог себе отказать. Он не забыл о вопросе, но ему нужно было понять, какой ответ смог бы объяснить суть без лишних подробностей. Эно никогда и никому не рассказывал о случившемся. Даже про самый первый раз он рассказал одному лишь Кагуре, почти ничего и не рассказывая. Но Кагура понял. И отвернулся. От того сейчас необходимость отвечать пугала Эно, хотя сам вопрос Таку успокаивал, утешал и даже оправдывал. Хотя Эно знал, что виноват. Таку послушался: и глаза закрыл, и обнял, и даже не говорил пока, хотя этого пожелания Эно не высказал. Таку в общем-то не казалось таким уж важным обработать и заклеить раны — серьезных повреждений у него не было. Гонялась за ними всякая мелочь, более спортивные и сильные Короли свои силы явно берегли для другого, оставляя грязную работу подручным. Таку обнимал осторожно, но волей неволей его прикосновения становились другими — он уже чуть гладил Эно через майку, иногда соскальзывая ладонями на его задницу. Эно заклеил бровь Таку пластырем и спустился к скуле. Промывая царапину, он целовал те самые родинки на шее, а Таку уже ласкал. Ладони его были нежными, но постепенно обретали требовательность, и она Эно ужасно нравилась. Он чувствовал нарастающее возбуждение, а лечение превращалось в прелюдию. И можно было просто забыться, но Эно решил уже, что теперь Таку должен знать, должен увидеть Эно целиком, чтобы иметь право выбора. Эно отложил перекись, но пальцы не остановились: уже расстегивали рубашку Таку. Эно положил ладонь ему на грудь, накрывая сердце. Чувствуя, как оно стучит. — Все не совсем так, как тебе кажется. Мои родители, как ты помнишь, неагрессивно, но против даже моего курения. Не то чтобы им это очень важно, но… А парни… мои… Не друзья, — Эно грустно усмехнулся. — Они были старшие и крутые, привечали меня, выделяли из всех. Они взяли меня в компанию, позвали с собой, и я… купился. Даже больше, я был тогда один такой — малолетка, которого они заметили — и ужасно тем гордился. Был на седьмом небе, хвастался проколотыми ушами и задирал нос. Я был полным… идиотом. А потом… Просто не сумел сказать им «нет», даже не попытался. Я не справился, — Эно застыл, он бы не сумел продолжить, но руки Таку сжимали крепко, и в них нашлось достаточно опоры. Таку слушал так внимательно, как никто и никогда, и Эно, на самом деле, теперь хотел говорить. Боялся, но хотел. — Я попытался сказать только одному человеку. Своему лучшему другу. Единственному, наверное. До тебя у меня не было никого ближе. Но, когда он понял, то отвернулся от меня. И это была не его вина, но его выбор. Он ничего не ждал, но хотел, чтобы я сумел что-то сделать, а я лишь позволил всему продолжаться. Я сам разрешал им, снова и снова, — голос у Эно задрожал и сошел на нет. — Прости. Хотя этого недостаточно. На фоне всех этих признаний возбуждение выглядело особенно неуместным, но оно росло, и Таку не мог этого не почувствовать. — А может, и не разрешал, я… не помню достаточно, — продолжил Эно с усилием. — Если бы… В общем, они могли бы много чего обо мне порассказать. И весь смысл сводился бы к тому, что я… Эно чуть вздрогнул, словно замерзая. Он в целом был согласен — он шлюха. И единственное, что он сумел — это стать очень дорогой. Но Таку не перестал его обнимать и не попытался прогнать: в этом было все — вся жизнь сейчас. — И с ними, конечно, ничего не стало, — Эно постарался сказать это легко. — Они выпустились из школы, но им на смену пришли новые старшаки. Я достался им как… трофей? Они потом выпустились тоже, но к этому моменту я понял, как занять другое положение. Тем более, что следующие… были уже моими одноклассниками, я знал их и о них. Их я не боялся и быстро понял, что стоит предлагать. И все это было только мое решение, мой чертов выбор. Эно штормило, но он намеревался выложить Таку все. Чтобы… Чтобы если он решит уйти, то сделал это сейчас. — Помнишь ты говорил про «поверить врагу или не поверить другу», я выбрал другой принцип «сожрите друг друга». И стал гнилым яблоком. Отравленным яблоком. Они откусывали и травились, перегнивая вместе со мной. А я больше не был один. Я стал камнем на их шее, обнимая, я тащил их на дно, обнаруживая много больше их желаний и слабостей, чем они могли себе позволить. Они всегда хотели, а я давал им разрешение. Это были просто слова, но эти слова оказались сильнее любого действия или противодействия. Кагура как-то сказал мне, что я изменился, и это правда. Я прятался за мыслью о том, что никто меня не понимает и понять не может, что я не такой. Но в какой-то момент я стал их знаменем — самым худшим из них. Вот теперь у Эно задрожали и пальцы, и плечи. Он шел рябью и таял, не находил прощения и оттого не извинялся. Только впитывал ладони Таку, которые тот так и не убрал. — То что случилось со мной, не оправдывает того, что я сделал — вот и все. И камни тех, кто до того не держал их в руках, должны были прилететь в меня, это было бы честно. И я бы, наверное, этого хотел. Но ты закрыл меня собой, а ведь… Ты первый человек в моей жизни, который пришел мне на помощь. И больше всего я боюсь, что сейчас… Ты пожалеешь. Но я не хочу, чтобы кто-то другой рассказал тебе о том, кто я. Эно теперь не мог позволить себе ни обнять, ни поцеловать, только чувствовал сердце Таку под ладонью, которую так и не отвел и смотрел на него. Таку дослушивал Эно уже с открытыми глазами, и те все расширялись, вглядываясь в него, потом Таку чуть мотнул головой. — Остановится тоже было твоим выбором, — напомнил он. — Ты боишься, что я тебя осужу? Точно не за то, что ты не говорил «нет», иногда и оно не спасает. Зато иногда «да» помогает пережить. Оправдание глупая вещь, Широ. Они никому не помогают простить, гораздо больше в этом деле помогает изменение поведения, а не поиск его причин. Вряд ли я справедлив, но я тебя знаю… не таким, как твой давний друг, не таким, как те, от кого ты ждешь камни. Они могут тебя не прощать, но, к сожалению, я не дам им права причинять тебе боль. Это тоже выбор — теперь мой. Так же как ты… ведь никого не заставлял, это были выборы твоих одноклассников. Как после — выбор нынешних Королей. И я правда не прощаю… — Таку вздохнул запальчиво. — Но не тебя, а их, — закончил он прежде, чем Эно успел сделать вывод, держа его теперь лишь крепче. Эно слушал и старался понять смысл, ловил каждое слово, но много больше ощущал, как сердце Таку стучит в ладонь и его взгляд. Таку странно стирал прошлое, разводил его руками, как тучи, и небо его глаз казалось чистым и ясным. — Ты все еще не можешь быть настоящим, — выдохнул Эно. — Но я буду очень стараться. Мне уже не стать тем прежним мной, но и гнилым яблоком я больше не стану. Эно не хотел тащить Таку на дно и готов был приложить все усилия. Вот теперь он обнял, приникая к Таку. Эно мало беспокоило, подкараулит ли его кто-то в школьном коридоре, когда Таку не будет рядом. Он готов был принять наказание, а Таку не мог защитить от всего. Но теперь Эно был, и сердце его снова билось и жаждало жить. Жить этой жизнью, в которой есть Таку. Эно чуть отстранился, стягивая майку, а потом нашел рычаг и уронил кресло вместе с Таку, нагибаясь над ним и находя губы. Таку скользнул руками по его спине, забираясь пальцами в его относительно короткие теперь волосы. Таку не просто слушал — запоминал. И мысль найти людей, что так обошлись с Эно, горела ясно и четко. Было неважно, сколько им было лет тогда, как неважно, что вряд ли они стали лучше со временем, но никто не смел так поступать с Эно. Это было важным, и только сам Эно — важнее. Потому Таку просто улыбнулся и выдохнул: — Ох, лечение кончилось? А я только вошел во вкус. Он потянул Эно к себе за затылок, но губ его коснулся очень нежно. Он не хотел напоминать ни о чем лишнем, только о себе. Эно шалел от ладони Таку на затылке, и желание его росло. Они целовались одними губами, так, как Эно ни с кем больше не целовался. — У меня никогда не было так, как с тобой. Ни таких поцелуев, ни свиданий, ни разговоров, ни чувств. Так что… ты первый. И единственный, а лечение только началось. Ведь главное — снять боль… Эно говорил вроде бы о боли Таку, но о той, что жила у него внутри, тоже. Эно хотел бы, чтобы Таку был его первым. И навсегда. Он знал: все это романтический бред, но… любил Таку и чувствовал именно так — раз и навсегда. Вот теперь он так странно мог принять самое суровое наказание: удары, нож под ребра, может быть, даже смерть, но то, что принадлежит Таку, без боя Эно никому больше бы не отдал. Таку стал миром Эно, но Эно хотел быть для него и с ним. — Только не мешай мне врачевать, рыцарь, — Эно провел языком по губам Таку и приоткрыл рот, демонстрируя всасывающее движение. Наверное, это было пошло, но теперь… Эно был и таким тоже? Рядом с Таку все это выходило на свет, не как игра, а как огромное желание. Оно сейчас распирало ширинку. Эно поцеловал Таку в вырез рубашки, теперь расстегивая ее окончательно, скользя губами и языком за движением, останавливаясь на сосках. Эно обводил языком украшенные синяками места и дул на них, а стриженные волосы следовали за его маневрами, умножая эффект. Почти пепельные волосы волновали чуть загорелую кожу Таку, и мышцы проступали под ней, совершенные в своем рисунке. Таку весь был совершенством, а Эно постепенно уползал вниз. Он дернул ширинку Таку, расстегивая, не давая тому опомниться, чуть сжал в ладони член и подул теперь на головку, открывая ее. А потом обвел ее языком и накрыл губами. Эно впервые так сильно хотел почувствовать член во рту. Он был лучше леденца, лучше всего на свете, он увеличивался прямо во рту, и Эно вобрал его до горла, отпуская ртом, но не пальцами и чуть приподнялся, желая разглядеть Таку. — Широ, — сдавленно выдавил тот. Таку понимал, что Эно собирается сделать, но это все равно оказалось так… не внезапно, но невероятно. Таку нашел плечо Эно, а потом и его затылок, запутался волосах и в своих желаниях тоже. Хотелось и притянуть ближе, и просто гладить, и даже остановить. Но рука Таку замерла, чуть сжимая волосы Эно. Эно входил во вкус, оказалось… это охуенно, когда с Таку. А тот ни на чем не настаивал, и Эно делал так, как ему приходило в голову, запоминая член Таку на ощупь, продолжая и желая хватки Таку в волосах, желая, чтобы он перестал думать и заботиться. Чтобы он просто… любил. Потому что самого Эно постепенно уносило и в собственные фейеричные ощущения. Член до боли распирал ширинку, а внутри стало жарко, и этот жар разливался по телу — Эно брал Таку в рот, сам невольно прогибаясь и открываясь. Ему хотелось Таку одновременно во рту и внутри. И стоило, наверное, себя стыдиться и ненавидеть, но все место внутри заняла любовь к Таку. Таку все же притянул Эно к себе, выгибаясь ему навстречу, забирая всю ласку и удовольствие, но скоро ему стало… мало. И он потянул Эно за волосы, шепча: — Иди сюда. Эно уже почти трясло от возбуждения, когда Таку сжал руку в волосах, чуть оттягивая их, и позвал, Эно приоткрыл рот, и не вскрикнул лишь усилием, понимая, что задыхается. А еще… так восхитительно хочет того же — как ждать уже почти нестерпимо. — Всегда, — ответил Эно и рванул себя вперед за ладонью Таку, опираясь на руки. Таку был так возбужден, что и руками помогать было ни к чему, Эно просто резко опустился сверху, глаза закрылись сами, а локти почти подогнулись, но Таку удержал и поймал губы, так ловя и стон полный удовольствия. Таку тонул в Эно, сдерживаться не выходило, Таку набирал скорость и обретал резкость, отдаваясь движению, целуя жадно, притягивая Эно к себе требовательно. На задворках сознания мелькнула мысль, что хорошо бы им привезли и чистые брюки, потому как спасти их сейчас стало невозможно. Таку нашел рукой член Эно и сжал, на большее не хватало концентрации — Таку сносило ощущениями. Этой близостью, откровенностью Эно и даже азартом, что раньше нельзя было выпустить так. Таку любил Эно отчаянно и ярко, забирая до донышка, сходя в этом с ума. Эно захлестывало движением, он не думал и не выбирал, просто жил, чувствуя Таку внутри: как того становится все больше, как он и правда делается всем. И сдерживаться уже не выходило: Эно стонал и двигался навстречу. Он не совсем попадал в ритм, но с каждым движением Таку задевал внутри что-то такое, от чего удовольствие распускалось дивным цветком, расправляя лепестки. Или крылья… Эно летел без всякого допинга, и когда Таку сжал его член, обнаружил себя слишком далеко и резко уронил себя вниз, до конца, так глубоко, как казалось невозможно, и дошел. Он бешено сжимал Таку внутри, не желая выпускать, оставаясь в ощущениях, чувствуя, как Таку заполняет его своим удовольствием, как внутри становится влажно и полно, дрожа, словно по телу пустили ток. Тело казалось совершенно измотанным, хотя Эно не устал. Внутри было полно, и силы поднимались, но Эно уронил лоб в грудь Таку и, ничего не соображая, вывел на ней языком дурацкое сердечко. Наверное, розовое и воздушное. Губы были сухими, и это мешало говорить, но не мешало писать на Таку иероглифы. Эно вывел: «Люблю,» — чувствуя пальцы Таку в волосах и выдохнул полушепотом: — С ума сойти! «Еще…» — это была странная мысль, не об оргазме, а о самом Таку: «Еще тебя, всегда тебя». Таку усмехнулся с нежностью, всё перебирая волосы Эно. — «Мы всё тут не в своём уме», — напомнил он. — Может, сходить с него даже полезно.