Колода карт

Таку распахнул дверь ближайшего к тупику класса, оглядел его, убеждаясь, что здесь никого нет, и приглашающе взмахнул рукой: — Пойдет? Эно кивнул и втянул Таку в класс, ловко ловя дверь и захлопывая ее, а после прислоняясь к ней, подпирая собой. — Позволишь мне помочь тебе? — голос Эно чуть задрожал, но не от страха, а от полноты. Он хотел раздевать Таку, как хотел раздеваться для него — теперь, когда они остались одни. Эно расстегнул ширинку прежде всего, а после резко дернул майку, отбрасывая ее не глядя — он так и остался перед Таку в расстегнутых джинсах, но начал выщелкивать серьги — он хотел, чтобы остались только те, что парой к кулону Таку, что подходили к заказанной им рубашке, упакованной в отдельный фирменный пакет. Серьги падали на пол со стуком и пропадали, но Эно не собирался их искать. — Можно? — уточнил Эно, протягивая к Таку руки. Таку не до конца понимал, в чем идея, но Эно не выглядел как тот, кому можно отказать, а наблюдать за тем, как он снова перевоплощается было так… Таку подшагнул к Эно, ловя его за руку и поднося ее к губам. — Ты же понимаешь, что мы не должны слишком задержаться? Пальцы чуть дрогнули, отогреваясь под губами Таку, Эно вдохнул поглубже и выдохнул, ловя этот жест. Такой простой — такой невероятный. — Понимаю. Эно и правда понимал, и не то чтобы у него были далеко идущие планы, он просто хотел раздеться для Таку прежде, чем одеться для него. Как хотел касаться его. — Это будет прелюдия, обещание, что после… Будет продолжение. Ты снимешь с меня все то, что я надену сейчас. И останешься. Ты ведь… останешься? Эно чуть подался вперед, распахивая рубашку Таку и прижимаясь к нему голой грудью, напряженными сосками, скользя ладонями по его спине, поднимаясь к лопаткам — раздевая самого Таку очень-очень медленно, ловя каждую секунду из этого. Эно хотел, чтобы Таку украл его снова. Не как чью-то мишень, а иначе. Украл не чтобы спасти, а просто — себе и для себя. — Возьми меня в плен… я хочу быть для тебя, — выдохнул Эно Таку в ухо, вставая на цыпочки и избавляясь от теннисных тапок. Сейчас в них была особенная прелесть. Эно задвинул их ногой и поднял к Таку лицо, чуть приоткрывая губы. — В плен? Я бы предпочел, чтобы ты просто меня выбирал, — Таку улыбнулся, соскальзывая ладонями со спины Эно вниз и чуть подхватывая его, чтобы усадить на парту. Эно плавился в руках Таку, доверяя им совершенно. Он обхватил Таку ногами, уже стягивая с него рубашку и любуясь видом. Потому что это все… теперь было Эно, и он не заслуживал, конечно, но отказываться не собирался. — Я выбрал тебя давно и навсегда, Такума Оками, — Эно чуть усмехнулся. — Но из плена можно забрать только в плен. И я хочу… Хочу быть в твоей власти. Я уже в ней, и я… Я ведь ужасный. Я могу быть таким, как ты захочешь, или жутко непослушным. Даже не знаю, есть ли какие-то другие варианты. Эно почти не думал, он дышал Таку, спуская его брюки с бедер, поглаживая открывающуюся кожу. Он хотел так нереально много и позволял себе это. Как позволял говорить Таку всю эту странную правду — и то был гораздо больший стриптиз, чем все, что Эно делал когда-либо для любого другого. Нервы под кожей вспухали, как и соски, и с каждым взглядом, прикосновением, словом по ним тек чистый ток. Эно оставался совершенно открытым для Таку и не закрывался, а лишь шалел все больше с каждой секундой. Даже нашел дурацкое желание быть для Таку самым красивым. Эно успел еще пять минут назад подумать, что не стоило выбирать такую видную рубашку, не следовало выделяться в толпе, но… теперь он вспомнил, зачем — для кого — все это на самом деле. — Тогда непослушным, — без раздумий ответил Таку. — Я не собираюсь становится твоим Королем, Широ. Но просто твоим — согласен. Таку осторожно коснулся губами шеи Эно, притягивая его к себе, гладя по спине. — Можешь даже носить прежние жуткие серьги, если они тебе нравятся. Мне понравится то, что понравится тебе. Но должен предупредить — еще немного и прелюдия перейдет в дело. Эно плыл в отклике Таку, в его прикосновениях, расправляя мокрые рваные крылья. Он встряхнул волосами, пытаясь чуть снизить накал, но все равно летел. — Ужасно трудно останавливать, но… Это обещание — начало. Остальное будет потом. Когда ты увезешь меня отсюда, когда останешься или я останусь. Я не хочу знать, как это расставаться. Хочу тебя и снова уснуть, а потом проснуться вместе. Я хочу так ужасно много, Таку. И… Раз ты разрешил, я стану требовать! — Эно капризно скривил губы и поцеловал Таку в лицо, не позволяя себе слишком много, зато окончательно роняя с Таку брюки, а после заявил: — Оденешь меня? Это казалось Эно не менее эротичным, чем «разденешь». Таку наблюдал за Эно, ясно читая в его взгляде сомнение, потому сперва коснулся губами его виска и ответил: — Барышню одеть и раздеть, постирать… Ну и запросы, твое величество. Но ладно уж, побуду твоей горничной. Таку дразняще обвел ухо Эно языком, чувствуя, как тот в ответ сжимает пальцы, а потом отступил, распаковывая рубашку и накрывая ей Эно. Таку неспеша застегивал пуговицы, даже манжеты не обойдя стороной, потом поманил Эно к себе и тоже стянул его джинсы, беря свежие. Сам он так и оставался почти обнаженным. Эно едва дышал и запоминал. Это оказалось много более захватывающим, чем он думал, чем вообще мог представить. И вот он уже был совершенно послушен Таку. Любуясь им, сходя с ума, Эно и сам хотел большего. Он дразнил Таку, пока Таку дразнил его. А обещание становилось все ярче и ощутимее, все значительнее. Оно обрастало жестами и поцелуями, дыханием, прикосновениями, запахом и бесконечными ощущениями. Они разлетались по телу, множились, и пресловутые бабочки порхали в животе и кружились, кружились, кружились — кружа голову. Эно опирался на Таку, чтобы не упасть и держал его, потому что они кружились вместе. Это тоже был первый раз: вот сейчас как раз было все то, что должно быть им и быть до. Неверными пальцами Эно застегивал ширинку Таку, а соски, и губы распухали ему навстречу, и Таку целовал — легко — мягко, нежно. Таку одел Эно окончательно, и тот открыл глаза, заглядывая в мир из-за плеча Таку. В его объятиях мир показался Эно классным. С этим чувством и за руку с Таку, Эно и вышел из класса в совершенно пустой коридор. И звуки вдали точно сообщили им, куда держать путь.

***

Кехей недолго искал место, где сменить рубашку — нырнул в одну из кладовок. Он тяжело выдохнул и, не сдержавшись, ударил кулаком в стену. Это теперь не могло ничего ни добавить, ни убавить. Чувства Кехея были гораздо больнее всех тех ударов, что он получил сегодня. Если не считать взглядов Азусы, конечно. Когда-то Кехея оскорбляло высокомерие и непримиримость этого взгляда, теперь он знал: равнодушие в нем — много хуже. Хотя Азуса смотрел все же не равнодушно, но его тревога и недоверие, граничащие с испугом, ранили лишь сильнее. Рядом с Кехеем Азуса вмиг терял свою радость, но теперь не обретал злости. А Кехей не мог больше представить эту злость чем-то желанным. Теперь тупым и глупым казалось даже то, что Кехей не верил в чувства Татсуми, хотя так хотел, чтобы Азуса хоть раз взглянул на него так, как брат смотрел на Сендзаки. Но Азуса так не смотрел и на чертова Оками, хотя вот ему точно отдавался самозабвенно. Кехей отлично помнил: в те выходные Оками не прикоснулся к нему, ему не нравилось ничего из того, что он увидел, зато нравился Азуса, и нравилось, чтобы тот был… Королем. Кем и заслуживал быть? Мысли крутились и достигали цели больше любых ударов — Кехей почти падал под ними. Он еще видел внутренним взором Азусу, таким, каким тот бывал с ним, когда дверь кладовки хлопнула, и перед Кехеем возник Юта. Карино и на шаг не приблизился к тому, чтобы сменить рубашку, зато на лице его отражались сразу тысяча и одно чувство. — Ты медлишь, — произнес Юта, констатируя очевидный факт. — А нужно бы переодеться, ты ведь для того сюда пришел. Юта смотрел на напряженные плечи Карино и представлял их обнаженными: покрытыми потом от желания. Зрелище было — зашибись, и Юта не собирался себе в нем отказывать. Юта выглядел опасным, но страшным не был. И Кехей устало выдохнул ему: — Уйди. Без гнева и сопротивления, просто… Юта был лишним сейчас, но он, конечно, не исчез. — Я могу не спешить, праздник и без меня начнут, — Кехей не оправдывался, лишь пытался избавится от Юты. Уместно было бы напомнить, что у Юты есть свои дела, но Кехей не был в том уверен, как не был уверен, что ему так уж хочется, чтобы тот ушел. Кехей помнил Юту, и эти воспоминания, как ни странно, сейчас горчили меньше воспоминаний об Азусе. — Нет, — ответил Юта просто. — И я не стану извиняться. Как не стану удивляться, что герой прекрасной дамы моего брата столь скромен. Лучше… помогу, — выдохнул Юта, приблизившись. Он обошел Карино и коснулся пуговиц его рубашки: — Я помогу, — повторил Юта, не спрашивая, а утверждая и оставаясь чертовски уверенным, вот например в том, что Карино никак не использовал новых знаний о себе. — Должно быть эти недели было трудно сдерживаться? Знать, что на самом деле нравится тебе и не позволить себе… ничего? Ведь так… именно так — ужасно скучно, верно? Но… у тебя осталась конструкция… С ней можно было хоть как-то поумерить твой горячий пыл? Что ты фантазировал? Юта точно знал: даже если Карино не фантазировал, он станет делать это сейчас. Так просто. Ведь перед Ютой можно было не играть, не скрывать и не прятаться: Юта знал все наверняка и не мог узнать больше. Он точно понимал, что и как говорит, наблюдая, как плечи Кехея напрягаются, а его подбородок выучено ползет вверх. — Расслабься, — посоветовал Юта. — Разве я могу узнать что-то такое, чего уже не знаю? И… я, признаться, не вижу в твоих предпочтениях ничего страшного. А ты? Кехей не знал ответа. Он не видел ничего страшного в том, что такого мог хотеть Азуса. Кехей ронял его, но лишь к себе, чтобы почувствовать, как тот может принадлежать… Но сам Кехей не хотел ничего такого знать о себе, но — тут Юта был прав — уже знал. Потому он повторил упрямо, но с тяжелым выдохом: — Уйди, — все менее уверенный, что хочет этого. — Строптивый? Споришь сам с собой, — Юта хмыкнул и расстегнул верхнюю пуговицу, а после потянул узел галстука Карино. — Зачем? — Юта улыбнулся. — Здесь нет зрителей, и не нужно играть. Ты не можешь признаться, но мне ведь признаваться не нужно. Все очень просто, много проще, чем кажется. Юта прошелся пальцами по шее Карино, распуская галстук окончательно. — Даже просить не нужно. Будет лучше, чем играть с ненастоящим членом, представляя себе нереального парня. Ты хочешь, — Юта не сомневался. — И я хочу. Так зачем усложнять? Оставь обязательства и представления. Ты сам сказал: начнут без тебя, значит… у нас полно времени. Будущий… министр и действующий якудза, что может быть увлекательнее? Юте нравился этот парень. Что было даже немного странно, но его он запомнил отлично. И, несмотря на то, что Юта не был сторонником воздержания, реакции Карино завораживали и требовали повторить именно с ним. Юта знал: может быть, он и не спечет мальчишку сейчас, но вечер, время и алкоголь сделают свое дело — в моменте Юта хотел лишь задать мыслям Карино верное направление. Возможность не умолять и не просить решала очень много, а Юта мог дать Карино то, что тот хотел. И это был бы честный обмен — вот и все. Тем более Юта не представлял Карино своей женщиной, лишь своим мужчиной. В том и была удивительная прелесть. Юно любил быть героем для дам, а Юта давно уже знал — ему нравится другое. Карино был мужественным, сильным, властным даже. А тот, кто хотел власти, с той же неуемностью всегда хотел, чтобы его забрали. И Юта просто… Протягивал руку — не помощи, но… Кехей подавился воздухом. Чертов якудза был прав: Кехей пробовал и представлял, и так странно в эти моменты не Азусу под собой. И теперь, когда Юта касался, Кехей точно выбрал бы его. Пальцы Юты казались чуть шершавыми, и Кехей с трудом подавил стон, но уже чуть качнулся им навстречу. Однако, сказал другое: — Я не стану отвечать. А ты уйдешь сейчас. Ведь… у тебя нет власти надо мной. И есть три секунды прежде, чем я тебе врежу. А я несовершеннолетний, и за меня посадят. Слова давались легко, и Кехей был им… рад. Или ими раздосадован? Он стремительно запутывался в себе, в своих представлениях и своих желаниях. Обычно там не бывало противоречия, но сейчас оно было. И разум побеждал чувства, как всегда. Логика подсказывала, что стоит отказаться, а стон замер в горле, и что-то там внутри клокотало. Кехей не считал, что фантазии — его сильное место, но сейчас он представил вдруг, как Юта не отпустит, а скрутит, заламывая руки, дыша в затылок, отбирая волю и право решать… Но Юта лишь склонил голову, расстегивая рубашку Кехея до конца: — Посадили бы… — шепнул он. — Но ты не скажешь ничего и никому. Так же как не забудешь меня. А ударить меня у тебя не выйдет, я поймаю руку за секунду до удара. Но… у меня нет власти над тобой, это верно. Пока ты мне ее не дашь — ее нет. Но ты будешь здесь, и я буду здесь. — Юта провел ладонью по груди Кехея, ловя его сосок и сжимая его сильно, чуть оттягивая. — Я твое простое решение. И когда ты будешь ждать, я окажусь поблизости. Тебе не придется просить. Я хочу тебя, а не тебя измучить. Юта выправил рубашку Карино из брюк, оставляя его в жутком беспорядке и отпустил. Этот их разговор нравился ему не меньше, чем все, что обещало быть дальше. Ждать было не трудно, даже… уместно. Накормить своих следовало прежде, чем увлечься Карино. — Ты будешь думать обо мне весь вечер, — пообещал Юта. — И то, что будет дальше, тебе… понравится. А возраста согласия ты достиг давно. Юта отшагнул назад, не сводя с Карино взгляда, наблюдая, как лицо того перекосило. Он боролся сам с собой, и какой-то он проигрывал в муках, а какой-то побеждал без всякой радости. Юта не наслаждался зрелищем — просто ждал. Ему нравилось совсем другое выражение лица Карино. Не тогда, когда он мучился, а тогда, когда кончал. Юта вышел совершенно неслышно, и только язычок замка щелкнул. Но Кехей не испытал облегчения: желание стало настойчивым и ярким, и ничего не стоило сделать все самому, но теперь это казалось таким… не приемлемым. Кехей прижался лбом к стене, до конца осознавая: все эти разы, кончая, он представлял не Азусу. Он думал о нем, скучал, мучился, когда видел его так далеко, но удовольствие больше не было связано с тем, как Азуса бьется под ним, соглашаясь и споря одновременно. Кехей сам провел рукой по своей груди, как до того Юта, представляя точно его, а потом, обхватил ладонью член, точно и уверенно представляя не кого-то нереального, но шершавый голос и шершавые пальцы Юты. Оргазм пришел скоро и был достаточно ярким, чтобы дыхание сбилось, а мысли помутились, но все же недостаточным. Внутри что-то сжималось и развергалось черной дырой, стремилось стать полным. Но Кехей не мог. Он никогда не мог зайти дальше, не мог войти в себя пальцами. И сейчас пресловутой конструкции ужасно не хватало. Она успела стать и проклятием, и спасением — точно страшной тайной. Только вот Юта уже знал, и он был прав — это многое решало. Кехей бледнел и так странно трепетал, сползая на колени. И, как наяву, видел Юту перед собой. Нет! Кехей мешал себе даже представлять. Его чувства были мощными, но он умел их обуздывать совершенно. Он запрещал и злился, злился… Так злился! В сердце его жил Азуса, что уже было слишком, а в теле помнился Юта и то, как он мог бы разлиться там, сметая все преграды, заменяя собой реальность. Кехей был жалок, и таким себя не терпел. Он поднялся скоро, он хотел бы обещать себе, что слова Юты лишь пустой звук, хотел бы отвлечься. Вот только… Войдя в рекреацию, которую превратили по мановению ока в зал для торжества, Кехей заметил одновременно и золотистую макушку Азусы, и темный ежик волос Юты. Они были так далеко друг от друга, но так… в сознании Кехея близко. Азуса не заметил Кехея, пока говорил о чем-то с Таку, а Оками обнимал его. Мягко и ненавязчиво, но очень собственнически на самом деле. А Юта, набрав на поднос еды, скрылся в направлении лестницы, и Кехею это не понравилось. Юта ведь обещал появиться, если… Это «если» было недоступным и недопустимым, но… Кехей выпил пива, которое стояло теперь в доступе, но этого оказалось так… мало. Кехей взял вторую банку, исподволь наблюдая за Азусой, не смея подойти, не смея нарушить его радости. Кехей и сам не заметил, как мысли о Юте сделались его лекарством. В них не было отчаяния и не было решений, не было пользы и смысла, но они восходили, и Кехей представлял, ненавидя собственное тело. Но… Оно хотя бы в точности знало, чего хочет. Азуса взрывал Кехея изнутри, но его глаза, полные непролитых слез, больше не были пиком блаженства. Кехей был напряжен, как струна, а Юта обещал ему… сыграть на этой струне и снять напряжение. Кехей хотел звучать, и это было мучительно настолько же, насколько и прекрасно. Теперь Кехей расчетливо и очень в своем духе ждал лишь одного — возвращения Юты. А пока ждал — пил. Оттого делалось лишь горче, но решения становились все более ясным. Юта обещал разрядку без сложностей и обязательств. И он… Выиграл. Как и Азуса. Как Оками Масами, которому Азуса, смеясь, запрокинул голову на плечо. Смех его был восхитительным и недоступным. Кехей слышал лишь его сквозь пелену разговоров, пока представлял руки Юты. Пока терялся, не позволяя себе исчезнуть. Пока мир менялся, а Кехей стремился остаться прежним. Но прежним уже не был.