🎃 Writober 2024 🎃

Хёнджин взглянул на последнюю неразобранную коробку, которую специально оставил напоследок, сделал глоток айс-американо, прошелся по новой квартире, чтобы убедиться, что это точно всё. В общем, отодвигал момент как мог. Просто знал, что содержимое коробки подарит ему столько же приятных воспоминаний, сколько и боли. Машина времени, заключенная в картонную оболочку. Замороженные чувства, оставленные до лучших времен. Надежда, все еще живая, но немного потрепанная. Из вещей, заключенных в тонкой коробке, можно создать алтарь. То ли человеку, то ли чувствам. Хотя разницы нет. Хёнджин одним рывком сдирает скотч, а ощущение, будто пластырь с сердца. Только коробке не больно, а ему — очень даже. Бан Чан стал его первым настоящим другом. А потом и первой любовью. Но когда Хёнджин это понял, было уже поздно, ведь его усыновила пара из Чикаго и увезла в Штаты, дав новое имя — Сэм. Он на прощание Чану успел только подарить свой рисунок и поцеловать в щеку, умолчав о чувствах. Взамен он получил их совместное полароидное фото и горечь в уже ставшем любимым взгляде. Уезжать не хотелось, но его почему-то никто не спрашивал, да и Чан, очевидно переступая через себя, сказал, что для Джинни это хороший шанс, а он почему-то с ним согласился. Удивительно рационально для такого эмоционального подростка. Приёмные родители оказались коллекционерами талантливых детей. В семье, помимо Сэма, было восемь ребят и ещё пятеро, которые выросли и жили отдельно. Итого вместе с Джинни получалось четырнадцать. К тому моменту, как ему исполнилось двадцать два, их стало девятнадцать. Хёнджин не жаловался. Было тоскливо, и язык давался тяжело, но опекуны оказались нормальными людьми, и, может, в их отношениях не хватало тепла и эмоциональной близости, но они были добры и всячески поддерживали желание учиться и развиваться. Джинни был благодарен им за то, кем он стал, но никак не мог простить, что все его вещи, кроме вот этой чертовой коробки, которую он с боем вырвал, были выброшены. В том числе и бумажка с наспех нацарапанным номером Чана. Может быть, он никогда бы на этот номер не позвонил и не написал, но это был бы его выбор. Спустя примерно год после переезда жизнь немного вошла в колею, и тогда Хёнджин решил поискать Чана в социальных сетях. И нашел. Правда, казалось, что уже поздно, и смелости подписаться так и не хватило, поэтому он продолжал наблюдать за его жизнью, как жуткий сталкер, с пустого аккаунта, где вместо имени — безликий набор цифр. Иногда Чан публиковал что-то о своих днях, что-нибудь забавное, что обязательно поднимало Джинни настроение. Иногда в его застывших на цифровом фото глазах мелькала какая-то печаль, и тогда Хёнджин отчаянно хотел, чтобы она там была из-за него, и не менее отчаянно желал, чтобы ему всё показалось и на самом деле его единственный… друг был здоров и счастлив. «Как ты?» — тысячу раз набирал он. «Это Хёнджин», — и тут же стирал. Но вот ему двадцать три, он снова в Сеуле, где собирается остаться. У него за спиной выставка в Чикаго, несколько удачно проданных работ, но живопись потеряла для Джинни свою привлекательность, и почти восемь месяцев он пребывает в творческом кризисе. Может быть, если бы не звонок адвоката с новостями о гибели родителей и наследстве, он бы так и не решился вернуться, но в тот момент посчитал это почему-то знаком свыше. Он проплакал полночи накануне отъезда, сам себе удивляясь, почему его так задела смерть тех, кому он был абсолютно безразличен. А потом принял решение, поставил в известность свою вторую семью и собрал вещи. И вот он здесь. Родительский дом выставлен на продажу. В новой квартире почти полный порядок. Осталась последняя коробка. В телефоне скриншот с адресом места работы Чана — Хёнджин сталкер, он знает, — а в душе полное отсутствие уверенности в правильности своих действий. Для чего ему встречаться с Чаном? Разбередить свои раны? Убедиться, что у того всё хорошо и он живет свою жизнь? Нужна ли эта встреча Бан Чану? Может, он и думать забыл про какого-то там парнишку из приюта? Может, в его жизни было много таких? Чан теперь продюсер в одном из крупнейших агентств, пишет песни, которые потом звучат из каждого угла и исполняются на огромных стадионах. У него была девушка целых полгода, за которые Хёнджин успел возненавидеть и ее, и его. И себя, потому что идиот. Он высыпает содержимое коробки на диван. Книга с пустой серединой, где хранятся аккуратно сложенные фантики от шоколада, коробка карандашей — они живы примерно на треть, тетради с рисунками, и только Хёнджин знает, как много там набросков Чана и его кудрявой шевелюры, с которой он всегда возился дольше. Для кого-то мусор, для Джинни — дорогая память. И фото. Маленькое, в фирменной белой рамке. Хёнджин на нем выглядит до смешного испуганным, зато Чан улыбается так широко, что вместо глаз у него две узенькие щелочки, как у персонажа аниме. Фотографий было две: одна осталась у Чана, и Джинни не знает, есть ли какая-нибудь разница между ними. А еще из коробки выпал сложенный в несколько раз лист, вырванный из тетради. И на нем то, что вполне может стать песней, если Хёнджин когда-нибудь наберется смелости встретиться с Чаном. Если Чан его не забыл. Если он когда-нибудь согласится превратить эти неуклюжие строки в то, что будет задевать струны души. Если…

📷📷📷

Хёнджин жалеет, что не выпил перед визитом. Либо алкоголя для храбрости, либо седативные для спокойствия. Он проходит в кабинет, куда его провожает администратор со словами, что продюсер Бан подойдет с минуты на минуту, и от столь близкой встречи внутренности превращаются в желе. Хочется малодушно сбежать, но что-то внутри не дает ему сделать этого и заставляет оставаться на месте, даже если тошнит от волнения. Он благодарит девушку и робко осматривает кабинет с порога, не решаясь пройти дальше, пока не видит пробковую доску. На ней пустого места нет — стикеры, исписанные клочки бумаги, какие-то открытки и глупые рисунки. CD-диск, кепка, магнит с кенгуру и брелок с потасканным плюшевым коричневым зверьком — то ли медведь, то ли хомяк. Джинни в порыве любопытства делает два шага, чтобы рассмотреть его, но так и не понимает, что это за чудо такое. Кабинет выглядит так, будто рассчитан на троих: здесь три стола, три удобных кресла, диван, маленький холодильник для напитков и куча неизвестной Хёнджину аппаратуры. У одного из компьютеров стоит фото в рамке, на котором обнимаются двое парней, милый блондин и хмурый качок. У второго — коллекция фигурок кошек с недовольными мордочками, на мониторе стикер «Позвонить Минхо». На третьем столе бардак и порядок одновременно, если так вообще бывает. Слишком много вещей, но при более внимательном рассмотрении оказывается, что всё лежит по какому-то порядку, известному лишь владельцу. Там слишком много всего, в чём Хёнджин не разбирается, поэтому отходит от греха подальше и снова смотрит на пробковую доску. По слоям бумаги на ней, как по кольцам деревьев, наверняка можно узнать, как давно здесь обитает Чан и его коллеги. А потом Хёнджин видит себя, но только младше, и совсем чуть-чуть задыхается. Чана не видно, он спрятан под фотографией с радостной собачьей мордахой, прицепленной ярко-желтой кнопкой. А лицо Хёнджина, такое же напуганное, как на другом полароиде, но с робкой улыбкой, видно прекрасно. Хёнджин аккуратно сдвигает уголок краем пальца, чтобы увидеть лицо Бан Чана, и ему становится плохо. Он понимает, почему Чан забрал именно этот снимок — на нем он смотрит на Хёнджина так, что всё становится ясно. И именно поэтому у Джинни кружится голова и не хватает воздуха. Больно, когда чувства невзаимные, но отчего-то еще больнее осознавать, что взаимность была, но то ли Чан слишком тщательно скрывал, то ли Хёнджин был слишком невнимательным. Он смотрит и смотрит на фото, моргает и снова смотрит, будто надеется, что морок пройдет и окажется, что ему этот взгляд показался, и что поднявшей голову надежде стоит опустить ее обратно. Он так погружен в свои мысли, что не слышит, как в кабинет заходит тот, о ком он сейчас думает. Не видит, как тот застывает в неверии на месте. Джинни вздрагивает, когда его плеча мягко касается чужая теплая рука. Он задается вопросом, почему они никогда не обнимались? Если бы они сделали это, Хёнджин еще тогда бы узнал, как тепло и спокойно в руках Чана, которые прижимают к широкой груди крепко, но бережно. — Ты покрасился? — шмыгает носом Хёнджин, выдавая первое, что в голову пришло, и нехотя отстраняется, чтобы дать и себе, и Чану немного пространства. — Тебе идет блонд… — А тебе идут длинные волосы, — хрипло отвечает Бан Чан. Он улыбается широко, так же, как на первом фото, но взгляд до сих пор всё тот же, что и на втором, и он придает смелости, чтобы коснуться чужих губ своими. Они соприкасаются лбами, дышат друг другом, горячие ладони Чана на талии Хёнджина, сам Чан в его сердце. И между ними много всего, но оно все комом, который нужно разобрать и разложить по полочкам. Между ними все странно. И быстро, и медленно. И вместе, и врозь. Но с каждой секундой, проведенной в его объятьях, в Джинни крепнет вера, что они со всем разберутся и все у них будет хорошо. — Черт возьми, — вдруг смеется блондин и утыкается лицом в плечо Хёнджина. — А русалки, получается, были правы... Ты действительно особенный для меня человек...