Кицунэ

Ярость бывает разной. Жгучей, подобно огненной лаве, неумолимо прорывающейся наружу, разрушающей все на своем пути. Она слепа и безрассудна, опаляющая не только того, на кого направлена, но и самого носителя. Неудержимой, несущейся, как бушующий шторм, не знающий преград. Внутри такой ярости скрыта тупая боль и всепоглощающее желание изменить мир, сжигая его до основания. Праведной, восстающей из жажды справедливости, обостренной чувством истины. Она нацелена на восстановление порядка в хаосе и настояние на морали и правде. Ярость — это не просто эмоция. Это сеющий разрушения вихрь, сокрытый в душе. Это огонь, уничтожение, стремительное волнение, жгучее пламя, разрастающееся из глубины души. Однако самая коварная — это холодная ярость… Пальцы стискивают кривой, уродливый рог на голове о́ни. …Она неслышно подкрадывается, обволакивая своим ледяным покровом, заставляя кровавые волны внутри бушевать с ошеломляющей силой. Юджи делает рывок, вкладывая в него невероятную силу, с хрустом и скрежетом срывая тот с массивной головы, полный яростного наслаждения от каждого успешного движения. …Это ледяная тишина перед бурей, расчетливая и безэмоциональная, скрывающая за спокойной оболочкой неодолимую мощь. Он отскакивает в сторону, не глядя отбрасывая сломанную кость. Пока ночь окутывает мир густым, как чернила, мраком, и лишь лунный свет вырывает из теней смутные облики борющихся фигур, кицунэ является воплощением холодной ярости. — Какого гребанного черта, вы, демоны, продолжаете питать иллюзии, будто я позволю вам приблизиться к этому городу? О́ни пронзительно воет, раскрывая свою отвратительную, усыпанную острейшими клыками пасть, с багровым блещущим взором обрушивая на Юджи свою ярость, смешанную с болью от потери рога. Его толстые когти скользят по воздуху, разрывая пространство с жаждой живой плоти. Движения Юджи быстрые, точные, словно отточенные за века существования. Сосредоточенность и уверенность в каждом шаге, каждом прыжке по мрачной арене ночи. Почти танец, красивый в своем смертоносном искусстве: три пушистых хвоста, волнующихся из-за спины, уши, чутко улавливающие малейшие звуки, и острые когти, сверкающие в лунном сиянии. Как тень он уклоняется от каждой атаки, обходя массивного, а оттого медлительного демона, выпаливая огненный сгусток магии прямо тому в спину. Но вместо ожидаемого вопля обожженной твари получает лишь пустоту перед собой, оглядываясь и замечая демона неподалеку, на удивление сумевшего вовремя отскочить в сторону. Проклятье. О́ни, с кожей цвета затвердевшей лавы, всем своим существом подбирается, чтобы затем броситься на Юджи, с глазами, горящими огнем, ожидая возможную слабину. Но кицунэ не делает ему такого подарка, в поистине звериной грациозности Юджи опускается к земле, почти касаясь почвы ладонями, его тело напрягается в готовности к прыжку. Он делает молниеносный рывок, когда от удара содрогается земля. Вовремя. Демон ударяет в пустое пространство земли, где только что находился лис. По земле паутиной расползаются трещины. Юджи в этот момент начинает наносить стремительные удары сбоку, холодная ярость приносит пользу: несколько магических шаров достигает своей цели, полностью отрывая правую руку твари. На этом Юджи не останавливается, входит во вкус и устраивает стремительную облаву — используя собственные когти, — каждый из которых оставляет кровавый след на темной коже демона. О́ни ревет, оглашая темноту безумной раной, пытаясь избежать столь агрессивных, для такого ничтожного по росту создания, как Юджи, атак. Кровь — черная, — сочится на землю, питая ее своей мучительной жизненной силой. Демон замахивается оставшейся конечностью, однако Юджи невозмутимо пригибается, ныряя под тяжелую руку, в одно мгновение обогнув и оказываясь спереди. Пространство между ними сжимается в одно дыхание. Кицунэ видит уязвимость — краткий миг, молчаливо указывающий на конец битвы. Собрав всю свою силу, Юджи ударяет в грудь сдающего позиции демона, снося его с ног и повалив на землю. О́ни рычит, но эта мощь сопротивления мгновенно угасает, когда Юджи, одной ногой придавив уцелевшую руку демона к земле, оказывается за его головой. Его нечеловеческой силы хватает, чтобы пригвоздить того к месту. Захватив нижнюю челюсть твари крепкими, когтистыми пальцами, Юджи чувствует каждой клеточкой своего тела, как выпускает на свободу свою истинную стихию — величайшее удовольствие для него и мучительная агония для врага. Он держит крепко и яростно, не дает возможности беснующемуся созданию вырваться на свободу. Монстру надо отдать должное: пару раз он своими мощными рывками чуть ли не прорывается, но не в интересах кицунэ оставлять эту тварь в живых. — Все равно сдохнешь, — шепчет он, склонившись над безобразной головой. Юджи смотрит на пасть, на подгнивающие остатки плоти, возможно, какого-то невинного человека за чертой города, которому не посчастливилось стать жертвой óни недавно, и злость поглощает его. С силой впиваясь в челюсть, пронзая когтями плоть, он тянет, медленно тянет чужую голову на себя. Демон силен, он рвется со всей мощью, напоминая вылезшее из недр ада существо, не в силах сдержать чудовищные вопли, когда рвется кожа на его шее, когда ломаются кости, отрываясь от тела в предсмертной агонии. Пронзительный вой обрывается, затонув в крови из оторванной глотки. Катится по темной земле однорогая голова, пропитывая ту черной жидкостью, и погасшей вспышкой в белесых глазах замирает, одним мгновением превращаясь в густой туман. Вместе с ней рассеивается и тело, окутанное мрачным облаком, которое постепенно исчезает, как утренний туман под первыми лучами солнца. Юджи отступает на шаг назад, наблюдая, как вместе с последними остатками о́ни растворяется и его ярость в ночном воздухе, оставляя после себя только пустоту и зыбучую тишину.

***

Ветер, который, казалось, затих к вечеру того дня, когда Юджи был во дворце, за пару дней внезапно поднялся с новой силой, сменив тишину на шумные вихри. Силы природы обесточили безмятежные дни, и теперь неистовый поток воздуха срывал с мест все, на что был способен. На рыночной площади творилась настоящая суета. Продавцы пытались удержать свои товары, в одном мгновении оказавшись в беспомощности перед лицом стихии. Легкие вещи — разноцветные платки, шелковые шарфы, ткани, яркие, как весенние поля, — уносило калейдоскопом цветов в разные стороны. Несколько фруктов, по видимому, чем-то задетых, катились по главной дороге. Сухие травы и специи разлетались, создавая облако ароматной пыли. — О нет, только этого не хватало! — слышались возгласы недовольства. — Боже, Кенджи, иди сюда! Помоги мне все это собрать… — Эй! Ловите кто-нибудь эту тряпку! Продавцы пытались накрыть свои товары, но пыль уже висела в воздухе, делая рынок похожим на место хаоса. Прохожие же стремительно расходились прочь, покидая торговые ряды, в попытке как можно скорее укрыться от стихии в своих домах. Однако были и те, кто подключился к помощи, собирая мелкие вещи, прежде чем их унесет окончательно. К прилавку Юджи ветер в этот день был особенно жесток. Оригами, веера и бумажные фонарики — все это поднималось в воздух словно пушинки, когда потоки налетали с новой силой. Честное слово… Как только Юджи завидел первые признаки надвигающейся бури, он сразу начал убирать изделия, стараясь сберечь как можно больше. Однако, время было не на его стороне. Легкие бумажные фигуры быстро оказывались в воздухе, танцуя под порывами ветра, переносимые так далеко от его прилавка, как только возможно. Он мечется справа налево, быстро засовывая уцелевшие вещи в две плетеные корзины, не зная, за что ухватиться. Ветер, безжалостный и настырный, рвется под полы его сегодняшних хакама, пытаясь вздыбить их, словно крылья. Несколько маленьких оригами — журавли, лягушки и цапли, — уже были невозвратно унесены. Юджи определенно чувствует разочарование, размышляя о времени и усилиях, вложенных в каждую из этих миниатюрных фигурок. И, конечно, словно предательство природы, ветер подхватывает еще не окрашенный бумажный зонтик, не успевший получить своих красок и узоров. Это было что-то новенькое в его арсенале — те только недавно появились на свет, с каждым днем набирая невероятную популярность по всей стране, и Юджи хотел попробовать расписать один из них в часы безделья во время торговли. Теперь же он с каким-то обреченным ужасом наблюдает, как стихия уносит его начинание вдаль. В течение мгновения он замирает, разрываясь между желанием погнаться за ним и необходимостью спасти остальное. Понимание, что лучше сохранить большую часть вещей, а не одну, останавливает его. Продолжая хвататься за каждую уцелевшую вещицу и стараясь вместить их как можно больше в корзинки в хаосе и спешке, Юджи предсказуемо не замечает приближение со спины. С весельем в голосе раздается: — Ничего не потерял? Юджи тут же оборачивается, замечая свой зонтик, прокручиваемый в ловких длинных пальцах. Та же соломенная шляпа, что не поддается порывам ветра только благодаря завязкам; тот же напускной простецкий внешний вид — как и в первую их встречу. Кицунэ не сдерживает ответной улыбки: — Сатору-сан, я замечаю в вас удивительную способность появляться в крайне нужный момент, — Юджи протягивает руку, принимая вещицу. — Спасибо. — Сочтемся, — Сатору беспечно усмехается, оглядывая происходящее и попытки Юджи спасти ситуацию. Юджи замечает боковым зрением, как тот с легкостью ловит улетающий фонарик, возвращая его в корзину и с продолжающимся весельем замечает: — Похоже, у тебя здесь небольшой беспорядок. — Серьезно? — Юджи не в силах удержать ироничное фырканье. Он склоняется к земле, одной рукой подбирая упавший веер, а ладонью другой придерживая крышку корзины. — Вы же не столь жестоки, чтобы делать из этого спектакль, правда? Он поднимается, смотря на Сатору и скептически приподнимает бровь, видя ехидное выражение его лица. — Иногда я ужасен. Что ж. Зато честно, думает Юджи, с безнадежностью качая головой. Когда он возобновляет собирать вещи — Сатору молча присоединяется к нему, помогая подбирать оставшиеся рассыпанные изделия, поднимая те с земли. Благодаря его быстрым движениям, они, казалось, даже не успевали коснуться дороги. Когда они наполнили корзины до краев, и все было собрано, Сатору, не колеблясь, подхватил одну из корзин, ту, что была на лямках, и закинул себе на плечо. Он собирался взять и вторую, с ручкой, но Юджи поспешно остановил его, крепко ухватившись за свою часть ноши. — Я справлюсь, не беспокойтесь, — говорит он, перебивая ветер. Сатору кивает и, чуть оглядываясь, спрашивает: — В какой стороне твой дом? — явно намекая на то, что мог бы помочь Юджи донести вещи и, возможно, задержаться подольше, ведь они так или иначе планировали встречу в этот день. И Юджи мгновенно замирает. О, ками-сама. Ну конечно. Дом. Внутри словно по щелчку бурлит паника и он очень надеется, что не выглядит в эту секунду комично растерянным, с несомненно бегающим взглядом. Ведь есть один маленький нюанс — у Юджи нет дома в привычном для людей понимании этого слова. Его «дом» — его святилище. Очевидно, к такой ситуации ты не был готов, глупый лис,— думает он, стараясь не выдать свое замешательство. В голове за доли мгновений проносятся различные сценарии и оправдания, но ни одно из них не кажется подходящим. Проклятье! В конце концов, он с ужасом наблюдает, как Сатору вновь оборачивается к нему, в ожидании ответа слегка склонив голову. Ветер вовсю треплет его белоснежные волосы под шляпой. — Что такое? Юджи берет себя в руки, решая, что, возможно, в этом и нет ничего критичного. Просто полуправда. С легким покашливанием, пытающимся скрыть смятение, он наконец говорит: — Знаете, мой дом находится довольно далеко, — начинает издалека, скрывая волнение. — Но, если хотите, можем переждать непогоду в одном укромном местечке. Оно мое любимое и я часто туда наведываюсь, и… — Подожди, ты настолько далеко живешь? — на удивление серьезно спрашивает Сатору, когда Юджи начинает мямлить. — Э-э, да, это действительно далеко, — врет. И Юджи ненавидит ложь саму по себе, но ничего не может поделать, не выдавая себя. И все равно добавляет, зная, насколько нелепо может звучать данное предложение. — Но то место точно быстрее моего дома и там тоже можно укрыться от непогоды… Сатору смотрит пристально, сдувая челку с лица. Юджи за этим прослеживает, не в силах нервно не подметить комичность действия: мужчина забавно сдунул ее со своим подозрительным выражением. Ищет подвох? Вообще, насколько Юджи успел заметить, Сатору внимательный. И, скорее всего, это даже не характерно его роду деятельности, нет, он такой с рождения. Он, как и Юджи, наблюдает за людьми, изучает их эмоции, мимику, учится распознавать их состояние по мельчайшим деталям — но только у тех, кто ему действительно интересен. Из-за этого Юджи чувствует, что он у Сатору как на ладони. Неизвестно только, к каким выводам из своих наблюдений тот приходит. В какой-то момент ему кажется, что мужчина возразит предложенной глупости — сомнительная идея идти непонятно куда, непонятно сколько, в то время как можно было бы укрыться в ближайшей таверне, или, на худой конец, переждать в чьей-то лавке… Но Юджи ошибается. — Хорошо, пойдем в это твое местечко, — на удивление довольно легко соглашается Сатору, вскинув голову к темнеющему небосводу. — Интересно взглянуть. Показывай дорогу. Юджи чуть слышно выдыхает. Кажется, Сатору из тех, кто привык идти по самым трудным путям, даже когда это того не требует.

***

— Итадори-кун, — в голосе Сатору звучит легкая поддразнивающая интонация. Признаться, Юджи этого ждал. — Да?.. Пробирающий шум ветра не способствовал постоянным разговорам, а потому последние добрых десять минут Сатору молча следовал за парнем, который спешно — во избежание вероятного дождя, — уводил его дальше, за окраину, где им приходится вилять по каким-то чересчур заброшенным тропинкам и нескончаемым ступеням. Сатору понимает, что они направляются все глубже в дикие заросли, прямиком по горе близ города, и логичные вопросы напрашиваются сами по себе, но он не спешит обрушивать их на Итадори. Однако, чем дальше они углубляются, тем абсурднее кажется происходящее. — В какой момент ты собирался упомянуть, что мы должны подняться на чертову гору? Юджи чуть замедляет шаг, неловко оборачиваясь через плечо. Они действительно взобрались уже достаточно высоко, и мысль о том, как это выглядит со стороны Сатору, заставляет улыбнуться. Стараясь сохранить невозмутимость, он отвечает, хотя небольшой нервный смешок все же пробивается наружу: — О, я думал, что вы не против небольшого приключения, — ответом ему служит красноречиво выгнутая бровь. — Шучу. Обещаю, вид на вершине будет стоить хотя бы половины ваших усилий. Мы почти у цели. — Если он не будет окутан облаками, конечно, — поддразнивает Сатору в ответ, но его глаза блестят от намека на интерес. — Обещаю, не пожалеете, — заверяет его Юджи, продолжая подъем. Сатору неотступно следует за ним. В последнее время эти окрестности почему-то оставались вне поля зрения Сатору, хотя он мог бы составить карту любого уголка. Природа здесь чаровала дикостью и сокрытой красотой, но до этих пор казалась обычной, ничем не примечательной горой. Величественные тории, возвышающиеся над древними каменными ступенями, наталкивали на определенные мысли. Интересно, со сколькими людьми Юджи уже делился этим маршрутом, ведущим в его сокровенное, любимое место? Может быть, он первый или один из немногих, кому тот доверяет достаточно, чтобы показаться настолько открытым и честным. Чувство некоторой исключительности подогревает интерес. Все это так странно и непонятно. Со смешанными чувствами Сатору смотрит на маячащую впреди спину и задается вопросом — что, черт возьми, он делает? Он ведь на полном серьезе, будучи наследником даймё, без лишних слов и предупреждений покидает дворец, бросая все свои прямые обязанности, обучение, тренировки и деловые встречи — про подготовку к женитьбе и говорить нечего, — и следует за юношей, который, казалось, хранит куда больше тайн, чем можно было бы предположить. С другой стороны, дворцовое общество давно ему осточертело. В бесконечных залах замка не было ничего, кроме пустых разговоров, которые мелькали среди шелестящих кимоно и лицемерных улыбок. Пустые обещания, словно бусины четок, рассыпались по полу, куда не посмотри. Пожалуй, исключением будет Сугуру, выделяющийся своей искренностью и настоящим интересом к жизни, давая Сатору редкие мгновения подлинной радости. Остальные были всего лишь тенями, лишенными настоящего содержания, и этот мир казался ему замкнутой клеткой, обернутой в пышные ткани. Наверное, поэтому он не противостоит внезапно пришедшей идее отправиться с таким, на первый взгляд, искренним человеком, непонятно куда, и находит интересным в предвкушении ждать, куда они придут, при всем этом понимая, что из-за Итадори весь жизненный ритм Сатору сбился. И они даже не друзья. По сути, просто знакомые. Их взаимоотношения чрезмерно странные, хаотичные. Сатору не спешит дать всему этому какое-то объяснение. Когда последний ряд массивных, покрытых мхом торий подошел к концу, и изъеденная временем лестница осталась позади, первое, что попадается Сатору на глаза, ожидаемо, святилище. — Вот мы и пришли, — произносит Юджи, выходя на небольшую полянку. Первое впечатление было полно контрастов. Храм не выглядел роскошным или процветающим; ему явно не хватало помпезности и блеска, в сравнении с городскими. Время наложило свой отпечаток — дерево потемнело, кое-где лак облупился, а камень выглядел изношенным. И все же назвать его заброшенным язык не поворачивался. Видимо, за ним так или иначе ухаживали: гравийная дорожка была очищена от листвы, аккуратно подрезаны кусты у входа, а территория вокруг очищена от сорняков. Даже небольшие клумбы с цветами, вероятно, заботливо высаженные вручную, свидетельствовали о внимании, уделяемом этому месту. Сатору сделал глубокий вдох, ощутив свежесть горного воздуха, и его взгляд невольно привлек вид, который открывался с этой высоты на город далеко внизу. Из этой точки тот казался мозаикой, разбросанной по долине. Легкая дымка нависла над домами и улицами, придавая всему происходящему видимость иллюзии. Плывущие серые тучи размывали границу между небом и горизонтом, а за спиной прохладный ветер шумел в верхушках деревьев. Он стоит в молчании, впитывая атмосферу. Серость неба и холод ветра слегка разбавляют вероятную красочную картину, которая несомненно царит здесь в ясный день, но даже так было в этом месте что-то магическое — спокойствие и ощущение оторванности от обыденной жизни, словно здесь время течет медленнее. Юджи, заметив остановку Сатору, подошел ближе и, скромно улыбаясь, произнес: — Надеюсь, вы понимаете, почему я хотел показать это место. Сатору, как наследнику рода, редко удавалось насладиться красотой природы, ведь его дни были заполнены делами дворца и притязаниями к его статусу. На поле боя, где жизнь и смерть сталкиваются в мгновение ока, тоже не особо уделяешь внимание окружающей обстановке, мягко говоря. Однако сейчас он осознает, что это, пожалуй, лучший вид из тех немногих, который он когда-либо видел. Несмотря на это, Сатору не решается открыто признать это Юджи, и потому он в восхищении продолжает размышлять, что да, черт возьми, здесь так прекрасно, вслух произнося более сдержанное: — Определенно. Подъем сюда того стоил. Первая капля дождя, холодная и бодрящая, разбивается о щеку Юджи, заставив его очнуться от собственных мыслей и оторваться от откровенного разглядывания. Только вот вместо открывшегося вида его взгляд прикован к Сатору. Тот, казалось, либо не замечает, либо делает вид, что не замечает изучающего взгляда, но это уже не имело значения: за первой каплей следуют другие, стремительно наращивая темп и крупно разбиваясь о землю, собираясь обрушить с неба на город лавину дождя. — Похоже, дождь обещает быть серьезным, — замечает Юджи, делая шаг назад. — Пойдемте быстрее, укроемся в храме, пока не промокли до нитки. Сатору кивает, и, переглянувшись, они спешат к храму; их шаги гулко отзываются по мокрому гравию. Толкая тяжелую деревянную дверь, Сатору пропускает Юджи вперед. Войдя в храм, он снимает с головы соломенную шляпу и, не глядя, отбрасывает ее в угол, где она мягко приземляется, слегка покачнувшись. С интересом осматривая не слишком большое помещение, даже очень маленькое, он параллельно снимает с плеча корзину и осторожно опускает на пол. Внутри, как и снаружи, очень старое убранство, без излишков и роскоши, но царит чистота и порядок. — Так ты часто бываешь здесь, да? — произносит он, провожая Юджи взглядом, когда тот пару раз быстро вертит головой, стряхивая капли воды с персиковых волос. В словах Сатору больше утверждения, чем вопроса. — Почти как дома, — отвечает Юджи с загадочной улыбкой, стремясь не выдать больше, чем следовало. — Когда мне нужно найти покой и собраться с мыслями, ничего не подходит лучше этого места. Сатору проходит чуть вперед и внимательно изучает атмосферу, когда замечает символы, вырезанные на дремлющем в полумраке алтаре, и с интересом спрашивая: — Это святилище кицунэ? — Да, — подтверждает Юджи, и его глаза, казалось, мягко сияют в полутьме. — Место для тех, кто ценит скрытое в обыденности. Тишина, нарушаемая лишь звуками дождя, окружающего храм, кажется особенной. Юджи добавляет: — Думаю, здесь мы будем в безопасности от любых бурь, — после чего уделяет внимание корзинкам, наверняка проверяя, не успело ли несколько проворных капель дождя просочиться внутрь. Сатору тем временем вспомнил о первой встрече с Итадори и подаренном ему в тот самый первый день их знакомства маленьком бумажном оригами в виде кицунэ. Тот жест в свое время показался ему забавным, но теперь, столкнувшись с образом этого мифического существа вновь, он замечает интересное совпадение: вновь кицунэ, вновь Итадори и посвященное этому существу святилище, о существовании которого он и не подозревал. В их обществе распространено верить в разного рода знаки и духовные проявления. Воспитанные на рассказах о богах и духах, люди с уважением относились к символам и знакам. Однако Сатору всегда относился к этому с некоторым скептицизмом. Он не отвергал духовные верования, но и не склонен был слепо следовать им. Сейчас же он не мог понять, на что именно ему следует обратить внимание в этих совпадениях, да и стоит ли вообще искать или придавать им значение? Сатору незаметно проводит ладонью у груди, где за пазухой в кармане нательного кимоно, скрытого под более простого вида накидкой — хаори, покоится тот самый бумажный кицунэ. Не то чтобы Сатору и здесь придает этому особое значение, просто не представлялось возможным определить оригами куда-то в тот вечер во дворце: ему показалось странным оставлять маленькое изделие одиноко пылиться на одной из полок своих покоев, которые были довольно аскетичны. Кроме того, служанки постоянно сновали туда-сюда, и он бы не хотел, чтобы такая мелочь случайно затерялась. Сейчас изделие лишь немного потеряло свое внешнее очарование, сложившись в плоскую версию образа лиса под давлением одежды, но его всегда можно было расправить. Сатору решает оставить все размышления на потом, позволяя текущему моменту впитывать реальность. Если у судьбы есть какой-то план, получше гребанной женитьбы по расчету, то он непременно будет ее ждать с открытым сердцем и разумом, но сейчас — пусть будет то, что будет.

***

Сатору старается. Честно. Юджи, наблюдающий за тем, как Сатору с трудом расписывает свой первый веер, не удерживается от смеха: — Знаете, Сатору-сан, — начинает он с улыбкой. — Если вы пытаетесь изобразить дракона, то, боюсь, он скорее напоминает яйцо на четырех ножках. Они уместились прямо на полу: Юджи — традиционно расположившись на коленях, а Сатору скрестив ноги в позе лотоса. На импровизированном столике из корзин и аккуратно сложенных нескольких старинных досок, лежат кисти и веера. — Ну, на что я только не пойду, чтобы вызвать твою критику. Может, это новый вид искусства — абстрактные драконы? Юджи склоняется ближе, изучая узоры, которые Сатору нанес на веер. — Да-а, абстракция тут явно есть, — отмечает он притворно-задумчивым тоном, качая головой. — Но, знаете, если хотите, чтобы ваши рисунки не отпугивали людей, лучше больше никому не показывайте. Сатору напускает на себя обиженный вид, притворно вздыхая. Затем откладывает в сторону кисть и складывает ладони в молящем жесте. — Ну же, великий мастер Итадори, дай мне силу и знание кисти, чтобы веер не выглядел как жертва пятен от чая. Юджи смеется, но в его глазах читается теплая насмешка. Он берет одну из кистей и вкладывает ее обратно в ладонь Сатору, без лишних мыслей мягко положив свою руку поверх чужой. Собственное запоздалое осознание и Юджи на мгновение задерживает дыхание, ощущая отрезвляюще прохладные длинные пальцы под своей ладонью, паутину тонких вен, почти невидимых под кожей, и сильное запястье. Разница в размере их рук впервые заметна и удивляет его: ладонь Сатору гораздо больше. Благодаря излюбленным наблюдениям за людьми — когда он мог часами сидеть в тихом уголке деревенской площади или на берегу реки, следя за проходящими мимо торговцами, семьями или группами друзей, — те стали для кицунэ чем-то вроде живой книги, из которой он черпал знания и понимал законы общества, зачастую негласные. Одним из таких выводов стало осознание, что среди мужчин в обществе не принято проявлять слишком большую близость за пределами обычной дружбы. Они, как правило, избегали прикосновений друг к другу, если в этом не было необходимости, и любые отношения, превышающие границы дружбы, держались втайне. Общество строго порицало подобную связь, считая ее недостойной и противоестественной. Однако Юджи никогда не понимал этого негласного запрета. В его размышлениях, вероятно, окрашенных иным происхождением и открытым сердцем, естественно возникал вопрос: если связь основана на искренних чувствах, почему в ней должно быть что-то предосудительное? Он видел в чувствах людей силу, способную преодолеть любые придирки и общественное порицание, и все же, несмотря на свое молчаливое несогласие с традициями, понимал, что ему придется считаться с этими нормами. Потому Юджи выжидает мгновение, в случае, если его действия вызовут негативную реакцию от столь откровенного вмешательства в чужое личное пространство, и руку отдернут… Но ничего не происходит. Он немного неуклюже сдвигается еще чуть ближе, только для большего удобства, и направляет зажатую в чужой ладони кисть в нужное русло, когда их плечи соприкасаются. — Смотрите, достаточно легкое движение, вот так... и чуть больше уверенности. Не бойтесь выражать себя. Юджи ослабляет давление, но руку не убирает, и Сатору пробует повторить, в итоге все равно мазнув слишком широко. — Ну, — говорит Сатору чуть склонив голову, будто бы придирчиво рассматривая. — Кажется, теперь вместо ветра на этом веере изображена буря. Засчитаем за выражение себя? Юджи утешающе хлопает его свободной ладонью по плечу: — Не переживайте, иногда буря — тоже часть искусства. Сейчас попробуем подправить, — он вновь усиливает хватку на руке, сосредоточенно управляя процессом. — Главное, весело проводить время. Кто знает, Сатору-сан, может, однажды ваши бурные взмахи станут новым художественным направлением? Юджи откровенно забавляется, неосознанно склоняя голову чуть ближе, в попытке исправить творческое недоразумение на бумаге. Общение с Сатору идет так легко, как будто бы это доверие между ними существует годы. — О, поверь, если бы у меня было чуть больше времени, я действительно мог бы стать еще и следующим великим художником. В конце концов, талант чувствовать прекрасное подсказывает, что кэндзюцу — это тоже искусство, не так ли? Он улавливает момент, когда Сатору, даже сидя заметно возвышаясь над ним, отрывает взгляд от плавных линий чернил и немного поворачивает голову в его сторону, тем самым оказываясь так близко, что Юджи может поклясться, как чувствует чужое теплое дыхание на своей коже. На губах мужчины расцветает ухмылка. — А я хорош во всем, к чему прикасаюсь. Отчего-то сердце в груди Юджи набирает скорость, ударяясь о ребра, когда он бросает неуверенный взгляд через плечо и чуть выше, обжигаясь о встречный, ярко-голубой. Он чуть улыбается, поддерживая зрительный контакт, но чувствует это невидимое напряжение, будто волна, медленно накатывающая на берег. — Прямо-таки во всем? Сатору со свойственной ему дерзостью прищуривается и, спокойно, но уверенно отвечает: — Я никогда не оставляю сомнений, — говорит он, ладонью свободной руки облакачиваясь на стол, подперев голову у виска и оказываясь с Юджи на одном зрительном уровне. Белоснежные волосы спадают аккуратными прядями, слегка прикрывая глаза. Интересно, на ощупь они такие же мягкие, как кажутся на вид? — Но Итадори-кун всегда может попробовать найти мой предел. — Что?.. — спрашивает Юджи, немного выпавший из реальности и ошеломленный. — Может, стоит добавить это в список твоих будущих достижений? Слова, как вызов, повисают в воздухе между ними, и Юджи чувствует себя беспомощным, когда не может выдавить подходящего ответа. Он понимает, что Сатору с легкостью превращает обычный разговор в нечто необычное, добавляя остроту и целеустремленно играя. Кицунэ задается вопросом, есть ли здесь какой-то двойной смысл или мужчина просто смеется над ним, наверняка заметив, как краска смущения поднимается к его горлу. — А может… тогда мне просто стоит нарисовать линию, за которую вы не захотите переступать, — бросает Юджи, стараясь смягчить ситуацию, но, кажется, только подпитывает ее. Сатору не отводит взгляда. — Эта линия будет не более, чем бесплодной попыткой, — говорит он, и Юджи осознает, насколько эти слова наглые, и почти не сомневается, что правдивые. — Так или иначе, я предпочитаю создавать свои собственные правила игры, всегда добиваясь желаемого. Взгляд Юджи скользит по красивому лицу, и он на мгновение замирает — чувствует этот легкий, переливчатый ток напряжения, как интригующую игру, в которую они оба втянуты. Чувствует, словно он заранее проиграл эту игру. — Тогда я не хочу отставать, — Юджи выдыхает, позволяя слабой нервной улыбке пробежать по его губам. Осторожно подбирает слова. — Кажется, мне следует поучиться у вас этому искусству безграничности. На фоне легкого шума дождя, который тихо стучит по окнам, их разговор становится своеобразным танцем — попыткой понять друг друга чуть глубже, заглянуть за границы привычного общения. Юджи знает, что этот момент запомнится ему надолго, как та невидимая линия, которую они все-таки пересекли вместе. Мимолетная вспышка удара молнии освещает комнату и на мгновение все замирает, прежде чем звук грома сотрясает воздух, в тишине святилища невольно заставляя Юджи вздрогнуть и отдернуть руку с чужой быстрее, чем ему того хотелось бы. — Что ж, — произносит он, отстраняясь с легким смешком, надеясь скрыть смущение. Сатору тоже выпрямляется и в этот момент нельзя отрицать, что атмосфера того короткого напряжения, в котором они были пойманы, уходит. — Давайте оставим попытки найти ваш предел до тех времен, когда погода будет меньше стесняться нашего присутствия. Плечи Сатору подрагивают, когда он поднимает руку, чтобы прикрыть лицо. Тихий звук его смешка наполняет помещение святилища, и кицунэ окончательно расслабляется. Из-за сгустившихся туч и наступающего вечера в комнате постепенно темнеет. Юджи замечает, как тени растекаются по углам и раздумывает над способом привнести в эту атмосферу что-то особенное. При этом ему приходится отметать все идеи, связанные с тем, чтобы найти что-нибудь интересное в качестве занятия в своей «комнате» — том самом втором помещении храма, куда людям запрещается входить, соответственно, и ему в данном случае тоже — хотя вряд-ли бы он нашел там что-то интереснее листов пергамента для оригами. Размышляя, он предлагает зажечь свечи, расставляя те на столе. Сатору откладывает в сторону веер и они снова не удерживаются от легкого подтрунивания на этот счет. Огоньки мягко освещают комнату, отбрасывая теплый свет на стены, и создают ощущение уюта, которое так необходимо в этот дождливый вечер. Тогда Юджи вспоминает про зонт, который недавно оказался в руках Сатору, и предлагает совместно разрисовать его. Сатору лишь одобрительно кивает, явно не спеша прощаться. — Закрасим его в красный? — В красный. Вместе они погружаются в творческий процесс. Юджи начинает с простых узоров, осторожно проводя кистью по ткани, а Сатору, со свойственной ему смелостью, добавляет яркие, дерзкие мазки, наполняя зонт яркими цветами и причудливыми формами, иногда спрашивая чужое мнение. — Итак, расскажи о себе, — произносит Сатору, обмениваясь с Юджи взглядом поверх зонта. — Что именно вы хотите услышать? — мягко спрашивает, проводя кистью по ткани, добавляя узор в виде цветущей сакуры. Его голос ровный, но в нем звучит легкая нотка любопытства. Сатору задумывается на мгновение, всматриваясь в зонт. — Как ты пришел к искусству? Что тебя вдохновляет? — спрашивает, возвращаясь к своей работе. У кицунэ было много времени подумать, как лучше рассказать свою историю, чтобы она казалась максимально человечной. И пришел к тому, что если не упоминать сам факт своей истинной сущности, то повествование ничем и не отличается от самых обычных людей. А потому он не теряется. — Когда я был маленьким, — начинает он, вспоминая далекое прошлое. — То с дедушкой изредка бывал в разных деревнях, — на самом деле, это неправда, и Юджи никогда не покидал здешних земель: но то количество раз, когда он наблюдал изменения их города, можно сравнить с тем, что он повидал несколько разных. — И в каждой находил что-то новое. Люди охотно делились своими традициями, ремеслом. Мне запомнились старики, которые сидели на площади, рассказывая истории и показывая детям, как из простой бумаги можно создать что-то невероятное, словно оживляя ее. Сатору кивнул, искренне увлеченный его рассказом: — Это довольно необычно для мальчишки, но в этом есть что-то настоящее. Юджи улыбнулся, совсем не обижаясь. — Да, возможно, — подтвердил он, осторожно добавляя еще один элемент к картине на зонте. — Я пытался повторять их движения, но выходило из рук вон плохо. Пришлось просить дедушку о помощи. Несмотря на ворчание, он сперва научился основам сам, а затем обучил и меня, — в то время Юджи действительно был еще ребенком. Он говорил с теплотой, вспоминая минуты, проведенные с дедушкой. — Всегда таким был: вредным и грубоватым, но никогда не переставал заботиться обо мне. Когда его не стало, искусство превратилось в своего рода спасение. Сатору внимательно всматривается в своего собеседника, его глаза приглушены сочувствием. — Оно помогло мне справиться с утратой, с тем, что пришлось остаться одному. Дарило утешение. Оригами было чем-то вроде медитации, — он замолкает на мгновение, ловя одобрительный взгляд Сатору; тот отложил свою кисть в сторону. — А живопись пришла позже. Мне захотелось добавить красок этим фигуркам, оживить их. Уже потом были фонарики, веера и прочее, — Юджи проводит кистью по зонту, добавляя легкий завиток, подчеркивая свои слова. — Незаметно для себя я начал проводить больше времени за рисунками, а потом решил: почему бы не попробовать предложить свои работы на городском рынке? Сатору усмехается, склонив голову набок: — Звучит как простое решение, но отчего-то я уверен, что это совсем не так? Юджи легко смеется в ответ: — Определенно вы правы, Сатору-сан. Я помню первый раз, когда решился выставить свои работы, — продолжает, будто вновь переживая те дни. — Это было волнительно. Очень! Я не знал, как воспримут мои работы, засмеют ли? Но, к счастью, ничего подобного не произошло. Люди начали останавливаться, разглядывать изделия, — в его глазах сверкнуло искреннее тепло. — Кое-кто даже подходил, чтобы узнать историю, стоящую за ними… Они обмениваются многозначительными взглядами и Сатору понимающе приподнимает уголки губ, возобновляя мазки кистью. — …Так что эта идея превратилась для меня в настоящие моменты связи и обмен эмоциями, — подводит Юджи свой рассказ к концу. — Красивая история. Выходит, для тебя в искусстве нашлось место для всего: радости, памяти, утраты, — подмечает Сатору. Юджи кивает, невероятно благодарный за поддержку и понимание с его стороны. Никогда, никогда прежде, ему не приходилось делиться с кем-то столь личными историями. — Да. Путь никогда не бывает простым, но любовь к тому, что ты делаешь, делает его легче. Сами видите, к чему это привело: теперь я расписываю с вами зонт, который вскоре станет, возможно, самым красочным в городе. — Я распоряжусь выкрасть все остальные, если это окажется не так. — Сатору-сан! — Юджи почти смеется, когда бросает на него упрекающий взгляд и качает головой. Они говорят еще немного, о простых вещах, о красоте работы рук и о том, как она может рассказать так много, если прислушаться. И Юджи не может в очередной раз не размышлять о том, насколько все происходящее нового для него. Каждый раз, когда кицунэ задумывается, как они оказались здесь, он не может найти ни малейшего логического объяснения. Их ничего не связывает, кроме случайной, мимолетной встречи на площади. Простая случайность, которую обычно никто не замечает. Их ничего не связывает. Абсолютно. Сатору — человек, а Юджи кицунэ. Сатору живет во дворце даймё, а Юджи — в полузабытом святилище. Сатору ключевая фигура в жизни города, а Юджи — простой художник. Но месяц спустя Сатору сидит напротив него, о ком практически ничего не знает, но хочет узнать. Иначе его бы тут не было. Юджи украдкой смотрит на него. Пытается понять, зачем это нужно Сатору, зачем копает глубже и глубже, словно старается таким образом сблизиться. Почему человек, имеющий все, что только можно пожелать, стремится к нему, кицунэ, чьи корни в древней магии и одиночестве. Может, Сатору видит в нем что-то уникальное, какую-то неуловимую грань, которую жаждет разгадать? Но более всего Юджи удивляет его собственное чувство. Он осознает, что не хочет, чтобы это общение прекратилось. Откуда это желание? Может, потому что Сатору, сам того не понимая, стал мостом между его одиночеством и миром людей? Что сказал бы дедушка, узнай он о желании Юджи сблизиться с человеком… — Кажется, пришла очередь узнать что-то и о вас, — произносит он, в очередной раз окуная кисть в ярко-красный. — Не слишком красиво говорить только обо мне. Это было бы честно, не так ли? — Да, ты прав, — соглашается Сатору, но при этом выглядит так, будто сомневается, стоит ли говорить. — На самом деле, есть одна небольшая деталь, которую мне действительно стоит рассказать. Возможно, это важно, чтобы в дальнейшем между нами не возникло недоразумений. Я бы этого не хотел. Искреннее удивление мелькает в глазах Юджи. — И… что же это может быть? — спрашивает он осторожно, опуская руку с кистью, не предполагая, чего ожидать. Сатору собирается ответить, но, прежде чем он успевает произнести хоть слово, их разговор внезапно прерывается. По воздуху, разрезая дождь, разносится затяжной звук трубящего рога. Кицунэ немного напрягается, знает, что этот сигнал слишком специфичный — оповещает о происшествии в замке даймё. Если бы это было нападение на город или бедствие, они бы услышали колокол. В следующее мгновение Сатору, казалось, обреченно вздыхает, поднимаясь на ноги во весь свой внушительный рост. Он осторожно откладывает кисть, быстрым движением поправляя свое хаори, и его лицо словно покрывается маской отстраненной холодности, когда он не смотрит на Юджи. — Я должен идти, — говорит он глубоким голосом, заостряя все смягченные грани, которые он открыл Юджи, пока не остается ничего, кроме этой самой маски. Юджи хотел было спросить, что происходит, но не успевает. — Сатору-сан… Сатору почтительно кланяется и так быстро покидает святилище, что Юджи остается молча сидеть, так и не найдя слов. Он понимает, что Сатору, будучи военачальником при даймё, имеет веские причины покинуть его так неожиданно. Однако это не унимает тревожных мыслей, что вихрем начинают бушевать в голове. Дождь за окном не прекращался ни на одно мгновение, капли стучали по крыше, наполняя пространство святилища монотонным шумом. Юджи не предложил Сатору даже накидку, чтобы укрыться в такую ненастную погоду. Еще больше ему становится не по себе от мысли, что мужчина ушел ночью, когда вокруг темно, а путь из храма полон неровных ступеней и извилистых троп. К тому же, что могло произойти во дворце? Обычно Юджи старался держаться в стороне от дворцовых дел, однако теперь у него было целых три человека — обитателя замка, — о судьбе которых он невольно забеспокоился. И Сатору был одним из них. Эта мысль окончательно подталкивает его. Упустив пару минут, кицунэ встает, хватает плащ из второй части помещения и, более не колеблясь, также стремительно покидает свое святилище, устремляясь в темную и дождливую ночь. Юджи мчится по ступеням: влажный воздух наполняет его легкие, капли сильного дождя стекают по лицу, а под ногами плещут частые лужицы. С каждым шагом он осознает, что Сатору уже успел уйти гораздо дальше, несмотря на лестницу, извивающуюся, как уж — каждый новый поворот обнажает пустоту. Юджи удивлен чужой способности с легкостью ориентироваться в пространстве, пройдя его лишь раз. Кицунэ движется в темноте, словно зверь, не осознавая, что собственные глаза мерцают ярким желтым. В какой-то момент он оказывается в черте города меж узких улочек; вода под ногами хлюпает, но это не важно: он наконец догоняет свою цель. Вдали, сквозь серую завесу дождя, виднеется высокий силуэт с белоснежными волосами, не прикрытыми шляпой. Юджи, обрадованный, направляется к фигуре, ладонью в бесполезной попытке смахивая воду с лица. Но стоит сделать шаг, как обостренный слух улавливает человеческие голоса, доносящиеся из темноты. Он тут же замирает, прислушиваясь. — Господин! — раздается глухой крик, отголоском вспыхнувший в тишине. Кицунэ быстро ныряет за угол ближайшего дома, прячась в тени. Из-за ближайшего к Сатору угла появляется несколько самураев, их доспехи блестят в тусклом свете уличных фонарей, покрытых каплями дождя. — Мы обыскались вас, Годжо-сан! — произнесли они почти в унисон, склоняя головы. Один из них продолжил: — С вами все в порядке? Весь дворец обеспокоен вашим внезапным отсутствием, даймё… Не слушая дальше, Юджи сильнее прижался к стене, отвернувшись. Что, Ками-сама, он только что услышал? Произнесенное самураями нарастало в его сознании, как отголосок грозы. Годжо?… Юджи ошеломлен. Нет, он в ужасе. «Это и есть та небольшая деталь, которую вы хотели мне рассказать, Годжо-сан?».⠀ ⠀ ⠀