Кицунэ

Ночь окутывает город, принадлежащий даймё, придавая ему таинственный облик. Лунный свет пробивается сквозь облака, создавая размытые тени на мощеных улицах, а в свете огней можно заметить, что главная дорога, украшенная в преддверии праздника, уже переливается яркими лентами по бокам зданий, букетами из ивовых или бамбуковых веток, и разномастными бумажными фонариками. Однако, светловолосый самурай, невозмутимо движущийся навстречу дворца, вовсе не обращает на это никакого внимания. Его лицо, скрытое под естественными тенями редких огней, выражает лишь сосредоточенность; слишком занятый мыслями об определенных заботах, действительно, более приоритетных, чем радости праздника. Его шаги эхом разносятся по безлюдной дороге, создавая меланхоличную симфонию с ночным отголоском тишины, когда он замечает движение в переулке сбоку, и незамедлительно напрягается, взметнув руку к катане — инстинктивно готовясь к любому развитию событий. Через пару ударов сердца фигура выходит к свету фонарей и Нанами расслабляет плечи. — Ты разобрался с проблемой? — спрашивает он, возобновляя шаг. Его голос звучит низко и приглушенно, разрывая тишину ночи. — Да, — отвечает Гето спокойным тоном, подстраиваясь рядом. — Больше не побеспокоит. Я позаботился о том, чтобы он не смог этого сделать. Нанами бросает на того задумчивый взгляд через плечо, кивая. Сугуру Гето большую часть времени создает впечатление сдержанного и гораздо более тихого человека, чем их господин, однако невозможно отрицать неприкрытую опасность, которую он способен проявить в должный момент. Рассудительность и сдержанность не позволяют Нанами показать хотя бы каплю лишнего беспокойства, но его разум продолжает задавать уточняющие вопросы: — Ты уверен? Не доставит ли это проблем в дальнейшем? Мы не можем позволить себе недооценивать такие вещи. Слухи и грязные сплетни никоим образом не должны порочить имя клана. Пересекая мост, Сугуру переводит свой взгляд в ночную глубь, смотря на гладь протекающей мимо реки, и его голос становится чуть более твердым, как и всегда, когда он говорит о серьезных вещах. — Не волнуйся, Нанами. Его отсутствие в городе послужит нашим гарантом. Мужик не вернется. — Ты отправил его за город? — Кенто приподнимает бровь. — Надеюсь, достаточно далеко. И он будет молчать? — У него нет выбора. Молчание затягивается. Нанами хмыкает и вновь смеряет Сугуру оценивающим взглядом, взвешивая его слова и благоразумие. Какой именно способ применил Гето для того, чтобы заткнуть безмозглого пьяницу, остается только гадать. — Хорошо, — произносит он наконец. — Полагаю, ты знаешь, что делаешь. Даже самые глупые завистники могут создавать трудности, если их не брать под контроль. Сугуру лишь кивает. — Я не смог их найти, — замечает он через минуту. — Они надолго не задержались, — поясняет Нанами. — Сатору приказал не ждать. — Черт, — выдыхает Гето. — И ты дал ему уйти? Предчувствуя, что в Сугуру поднимается раздражение, Нанами пресекает любые возмущения: — Было бы гораздо хуже, если бы я последовал — не забывай о любопытной толпе. Мне пришлось согласиться с его решением, — Кенто смотрит на него совершенно непроницаемыми глазами. — И что-то подсказывает мне, что он не оставил бы там Итадори-сана, даже если бы небо обрушилось ему на голову. Гето медленно качает головой, сильно трет веки большим и указательным пальцами: определенная усталость за день и выпивка берут свое. — Но ты же понимаешь, чем это чревато, да? Он снова ушел неизвестно куда и без сопровождения. И я отнюдь не беспокоюсь о его безопасности: уж кто-кто, а он способен за себя постоять. — Сатору всегда действовал по своему усмотрению, — замечает Нанами, а затем замедляет шаг: до дворца остается всего ничего. Сугуру останавливается следом, вопросительно взирая. — Я не одобряю подобное, но во избежание скандала… Сейчас я один войду через главные ворота, и, как начальник, передам информацию, что наследник отдыхает в городе под твою ответственность. Когда Годжо будет возвращаться, наверняка пойдет черным ходом, которым вы покидаете дворец — подожди его там час, другой, на всякий случай. Не вернется за это время — больше не задерживайся, очевидно, он будет только к утру. Должно обойтись. Сохраняя характерное хладнокровие и не дожидаясь ответа, с военной эффектностью Нанами разворачивается и возобновляет движение к замку. Больше им в этой ситуации обсуждать нечего. — Зная его… — согласно кивает Гето за его спиной. Самурай испускает почти беззвучный вздох, и, подняв взгляд, благодарно бросает в ответ. — Спасибо за содействие, Нанами. Не успев отойти достаточно далеко, тот оборачивается через плечо: — Твоя голова тоже полетит с плеч, если терпение даймё иссякнет. Лучше предотвратить проблему, чем потом решать ее последствия. Ночь продолжает неспешно течь, и высокие дома по обе стороны дороги так и остаются молчаливыми свидетелями их разговора.

***

Прохладный ночной воздух пощипывает обнаженную кожу задней стороны его шеи, в то время как спереди чужое теплое дыхание обжигает ключицы, когда Сатору движется по мощеной дорожке. После недавнего всплеска всепоглощающей злости, которую он не хотел бы испытывать при подобных обстоятельствах, гул в голове от выпитого немедленным образом вновь окутывает его голову, а жар на щеках контрастирует с улицей. Он осторожно движется по узким улочкам, не желая привлекать лишнего внимания, несмотря на то, что треклятая шляпа снова покоится на его голове. Хватит, на сегодня любого внимания было более, чем достаточно. Нельзя сказать, что пламя гнева, обжигающего его грудь, перестало бушевать окончательно. Нет, сердце гремит в унисон с его яростью, и, несмотря на то, что он не обращает должного внимания на саднящие костяшки рук, каждое знание о том, что произошло, подстегивает его всплеск эмоций. В первую очередь, это раздражение на себя самого. Это был его момент ответственности. Его идея — сообщить о том, что алкоголь может принести немного веселья и расслабления после долгого дня, — и его контроль ситуации. Годжо не трогают мысли о том, что Итадори не ребенок, что он юноша и вполне способен самостоятельно контролировать себя и свои действия. Да плевать. Истина: Сатору был там, когда Юджи стал уязвим и нуждался в помощи, и если бы он не пришел вовремя, то никогда бы не простил себе последствия своих действий. Естественно, весь этот внутренний хаос переплетается со вскипающим желанием вернуться и переломать недоумку руки и ноги. В его памяти не стирается облик пьяницы с гнилым запахом алкоголя и предельно жестокими намерениями. Он не может забыть, как услышал несколько последних слов, когда урод насмехался над Юджи, как его слова, полные похоти, резали воздух, пытаясь принизить его. Ничто из этого никогда не должно быть направлено в сторону такого человека, как Итадори. Несмотря на то, что Гето наверняка сделает все необходимое для устранения человека по ряду нескольких причин, Сатору закончит начатое, если безмозглый еще хотя бы раз посмеет попасться ему на глаза. Стиснув зубы, Сатору глубоко вздыхает. Только убедившись в своей способности охладить эмоции, он опускает взгляд. Итадори в его руках мирно дремлет, устроив голову на впадинке ключицы, уставший от всех переживаний, которые пережил за этот день. Лицо его выглядит умиротворенным, черты мягко очерчены лунным светом, и, казалось, он безмятежно мечтает о чем-то далеком. — Не гостеприимный ты человек, Итадори-кун, — рассуждает вслух едва слышно, зная, что не получит ответа. — Уже второй раз отваживаешь от своего дома. Соседствующие леса шепчут что-то тихое и таинственное, а мысли уводят в раздумья. Сатору знает, что пронести Юджи в замок — исключено. Во-первых, любой, кто появится без разрешения, вызовет крайнее недовольство, а воспользоваться тайным ходом, чтобы затем им же поутру выпроводить парня обратно, бесспорно кажется ему неприемлемым. Далее, господство сановников и их глаз всегда было направлено на семьи, принадлежащие к клану. Проходя через ворота, их могло ожидать множество вопросов. И, что еще хуже, любые подозрения могут обернуться серьезными последствиями для самого Итадори. Итак, остается только один вариант. Юджи на руках покачивается при ходьбе от каждого шага, и Сатору перехватывает его поудобнее, заключая в своеобразный, крепкий круг пары рук. От этого движения брови Итадори хмурятся и он издает недовольный звук, что-то сродни ворчанию. — Н-н, вы куда?.. — раздается сиплое, очень тихое и едва различимое, потому что каждое слово отдается неприятными ощущениями. Юджи почти не анализирует происходящее, но по-прежнему способен мыслить, даже несмотря на раскалывающуюся голову. Интересно, это от выпитого или от удара головой?.. — Вообще-то мы, — Сатору пускает смешок. — Все хорошо, я веду тебя в безопасное место, — поясняет он для чужого спокойствия. — Кое-кто отказывается сказать мне, где живет… Так или иначе, в том месте ты сможешь достойно отдохнуть и прийти в себя, я обо всем позабочусь. Но предложение пойти домой все еще в силе. — Нельзя, — тихий шепот в ответ. От такого Сатору останавливается, наклоняя голову, чтобы лучше рассмотреть выражение лица Юджи. Годжо не понимает, что значат его слова, а потому задает встречный вопрос: — Нельзя? Почему? Но ответ ничем не отличается от предыдущего: — Нельзя, — по прежнему шепотом. Больше Юджи ничего не отвечает, но его веки приоткрываются, когда Сатору продолжает движение; глаза мутным прищуром прослеживают россыпь звезд на ночном небе. Его зрачки не двигаются, и если он вновь закроет глаза, то уснет через пару минут. Что еще за «нельзя» — Годжо так и не понимает. Просто бессвязные мысли или что-то вбитое в голову давным-давно? Что бы не случилось, но в дом нельзя никого вести? Сатору тихо вздыхает, порядком чувствуя усталость; очевидно, что сейчас он ничего не добьется. Он тоже слишком вымотался за этот долгий день — сил на жалкий остаток ночи у него осталось мало. Надеюсь, тот постоялый двор все еще открыт, думает Сатору, качая головой, чтобы распустить мысли. Очень скоро, среди теней, он замечает тусклый свет вдали — его искомая цель. Облегчение прокатывается по груди и он ускоряет шаг, идя вдоль аллеи, что заметно выделяется от остальных городских переулков даже в ночи: кустарники вдоль тропы аккуратно подстрижены, под их основанием стелется белая галька, а вместо обычного частокола территорию защищает массивное каменное ограждение — оставляя Итадори здесь, Сатору будет всецело спокоен. Такие же каменные фонари окружают вход в здание, у дверей которого Годжо останавливается. — Юджи, давай-ка, нужно опустить тебя, — оповещает он, надеясь на не полное отключение внимания. К его счастью, когда он опускает свою ношу на ноги, Итадори почти не заваливается. Сатору успевает одним резким движением ухватить его за предплечье и перекинуть руку себе за шею. Однако, на практике эта идея оказывается крайне неудобной — с такой разницей в росте передвигаться будет весьма затруднительно. Тогда Сатору опускает его руку и просто крепкой хваткой прижимает Юджи к своему боку, удерживая со спины за предплечье и не давая парню упасть. — Так. Отлично. Мы почти пришли. — Сатору-сан… — бормочет Юджи. — Да? Тебе плохо? — Сатору слегка хмурит брови, склоняясь в попытке заглянуть ему в глаза. — У меня голова болит… — жалуется Юджи спустя паузу, когда пульсация поселяется у него в затылке. — Верю, — тон голоса Годжо звучит утешающе. — Потерпи еще пару минут, ладно? Попросим для тебя отвар, снимающий боль. Юджи согласно гудит. Постоялый двор встречает их мягким светом, теплом и запахом свежесобранных икебан. Хозяин, завидев посетителей, вальяжно выходит им навстречу, встряхнув мешковатыми рукавами кимоно. Чинно сложив руки перед собой, мужчина в возрасте нарочито приподнимает брови в удивлении: — Добро пожаловать… — тянет он, рассматривая их. — Нужна комната для ночлега, — без лишних слов обозначает Сатору, даже не задумываясь о том, насколько неучтиво или командно это звучит, привыкший к благам жизни во дворце. Да и в данный момент его беспокоит только Итадори, который, казалось, настолько изможден, что не может больше держаться на ногах. Хозяин бросает на Сатору многозначительный взгляд, подходя ближе, зная, что его заведение славится не только своим множеством удобств, но и высоким уровнем цен. И не слишком впечатляющий вид своих посетителей вызывает колебания. Не так уж часто ему приходится принимать таких, как эти двое, и хотя он не был уверен в том, смогут ли странники оплатить ночлег, он не хотел отказываться от любой возможной прибыли. — Простите, но я должен спросить, достаточно ли у вас средств для проживания в нашем доме? — он несколько раз проверяет глазами их наряды, надеясь найти следы богатства, но безрезультатно. — Понимаете ли, мы славимся своим качеством обслуживания и… Мужчина осекся, встретившись взглядом с Сатору. — Я прекрасно знаю о вашем уровне услуг и цен. Уверяю вас, деньги не проблема. Чувствуя чужое раздражение в голосе, и даже злость, хозяин кивает, хотя неопределенность все еще тревожит его. Краем глаза он поглядывает на второго посетителя — глаза юноши прикрыты и он выглядит так, словно вот-вот свалится с ног, опираясь на рядом стоящего. — Что ж… вижу, вам действительно нужен отдых. Хорошо, я прикажу провести вас в ваши комнаты, — нехотя произносит он, прикрывая глаза, стараясь обмануть себя и порадоваться мысли о небольшом, но доходе. Он поднимает руку, позвав служанку, что находится неподалеку, подметая пол. — Акико, подойди сюда! — Да, господин? — Приготовь две простых комнаты… — Одна комната, — поправляет Годжо с нажимом. Хозяин не успевает показать своего недовольства в отношении одной комнаты для двух мужчин, как Сатору продолжает. — В отдельном крыле для феодалов. — Что?! — мужчина столь сильно поражается, что теряет всякую хватку: чинно сложенные руки мгновенно выпутываются из рукавов его кимоно, а глаза-щелочки комично расширяются. — Вы…! Кхм. Господин, боюсь, вы не представляете себе, сколько стоит пребывание в таком… Медлительность и нудность происходящего настолько сильно затмевают Сатору, что он становится неестественно неподвижным. Его дыхание ровное, с убийственным спокойствием, когда он свободной рукой вытаскивает из кармана своего хаори мешочек монет, швыряя тот в сторону человека с непомерно длинным языком. С учетом предшествующих событий, стоящий перед ним видится Сатору не более, чем бестолковым насекомым. — Этого достаточно, чтобы ты заткнулся? — спрашивает Годжо, устремляя свой пристальный взгляд к мужчине, что пораженно рассматривает содержимое кошелька, позабыв обо всем. — Я придушу тебя голыми руками, если по твоей вине этому человеку сейчас станет хуже, ты понимаешь? — Что вы, господин, что вы! К-конечно! Между нами произошло небольшое недопонимание, — восклицает он, а затем переводит строгий взгляд на девушку. — Акико, живо одну комнату для господ, ты все слышала! Убедись, что все будет идеально и принеси все, что попросят! Немедленно! — Как пожелаете, господин, — отвечает та самая Акико, звуча как тонкая струна на ветру. Девушка тут же удаляется. Хозяин, наклонив голову, вновь обращается к Сатору: — Пожалуйста, щедрый господин, подождите буквально пару минут! — любезничает мужчина с широкой улыбкой, словно того подменили. В стремлении поскорее уползти в свою нору и подсчитать прибыль, он спешно и глубоко несколько раз кланяется. — Никаких проблем! Вас проводят по готовности, а если что-нибудь потребуется — Акико полностью к вашим услугам! Более не смею тревожить, доброй ночи, господа! И крикливый хозяин двора, наконец, удаляется. На какое-то время они остаются одни и приятное безмолвие зала обволакивает сознание покоем. — Прекрасно, — выдавливает Сатору, все еще крепко держа Юджи за плечо, который, судя по всему, все чаще засыпает, не выдерживая усталости. Итадори ерзает, пытаясь найти удобное положение, которого нет, но чужая хватка не дает ему окончательно рухнуть прямо на этом месте. Мышцы ног дрожат под его весом и Годжо чуть разворачивает Юджи лицом к себе, так, чтобы персиковая макушка уткнулась в его плечо. Сатору позволяет себе для удобства одной рукой придержать Юджи возле талии в безлюдье зала, в то время как другая рука сама собой приподнимается, чтобы ненадолго коснуться румяной щеки, привлекая внимание. — Держись, еще совсем немного, — произносит он, когда взгляд пересекается с полусонным. Юджи в замешательстве морщит лоб, моргая. — Мы уже в хр-раме? — спрашивает он вяло. Глаза Сатору недоуменно расширяются при услышанном вопросе. Храм? Какое такое отношение могло иметь их текущее местоположение к святилищу? Да, конечно, Годжо помнит, что это любимое место Юджи, но все же. Одна странная бесформенная мысль мелькает в его сознании, так ни во что и не превратившись. Он слегка наклоняет голову, глядя на Итадори, который пытается пробиться сквозь пелену усталости и опьянения. — Нет, Юджи, — тихо бормочет он, стараясь вложить в слова больше тепла и меньше замешательства. — Ты не будешь ночевать в храме. Мы в постоялом дворе. Каком… дворе? Слова медленно пробиваются сквозь неясное сознание Юджи и он не может удержать все свое внимание на разговоре, а потому полностью отвлекается на разглядывание лица Сатору перед собой, смотря снизу вверх. Усталый, но такой притягательный. В ярком свете фонаря, висящего прямо над их головами, обрисовывается круглый контур шляпы Годжо: словно свет создает вокруг него невидимый ореол, совершенно завораживая. — Ты... ты всегда такой светлый, — шепчет Юджи, пытаясь сообразить, что именно чувствует. Вздрагивает, когда слова покидают его голову, словно озвученные кем-то другим. Нет никаких сомнений, что он не посмел бы сказать нечто подобное в любом другом своем состоянии. Однако, рамки сознания настолько размыты, что шансы хотя бы запомнить происходящее у кицунэ чертовски малы. Сатору, в свою очередь, понимает, что Юджи невероятно устал, и его мысли текут медленно, как река после дождя. Он слегка улыбается, качнув головой от неожиданного комплимента. То, как неосознанно Юджи переключается с уважительного обращения на равное, колышет что-то застоявшееся в его груди. Позже нужно будет убедить его отбросить эту статусность, хотя бы наедине. Если, конечно, Итадори вообще захочет иметь с ним какое-то дело после сегодняшнего дня. В дальнем конце коридора раздаются шаги. — Идем, — произносит Годжо на выдохе. — Нас проведут в твои покои. Голос служанки Акико ожидаемо разрезает атмосферу: — Пожалуйста, следуйте за мной!

***

Акико проводит их через узкие коридоры, открывая сёдзи в покои, предназначающиеся для важных гостей. Войдя внутрь, они оказываются в просторной комнате, оформленной в традиционном японском стиле. Здесь царит спокойная и умиротворяющая атмосфера. Татами на полу, лаковые низкие столики, на которых располагаются чаши с благовониями, и аккуратно сложенные мягкие футоны вдоль стен подсказывают, что здесь могут разместиться гости, ценящие комфорт и уют. Ширма из бумажных панелей ограждает пространство для сна, создавая иллюзию приватности. У одной стены стоит длинный стол с необходимыми принадлежностями: чайные сервизы, коврик для медитации и вазочка с пышными ветвями сакуры. Распахнутые окна открывают вид на сад, где под светом луны едва заметно колышутся ветви деревьев. Вместо фонариков трепещущее пламя свечей приглушенно освещает комнату, приглашая ко сну. — Пожалуйста, устраивайтесь, — вежливо произносит Акико, плавно кланяясь. — Если что-то понадобится, я буду неподалеку. Вы можете звать меня в любой момент… — Принеси лекарственных отваров от головной боли, — распоряжается Годжо. — И новые одежды. — Да, господин, — слегка поклонившись, она быстро и незаметно удаляется, оставляя гостей в относительной тишине уютных покоев. Оглядев обстановку, Сатору первым делом ведет Юджи за ширму, настойчиво, но осторожно поддерживая, чтобы тот не упал, и помогая опуститься на мягкий футон: — Давай, отдохни немного. У тебя был непростой день. Итадори мягко оседает на постели. За его спиной находится подушка, чтобы Юджи мог откинуться и отдохнуть, но отчего-то он, хоть и выглядит совершенно измученным, отказывается принять горизонтальное положение. Он просто замирает и неподвижно сидит, опустив голову. Сатору молча осматривает парня с ног до головы, чтобы убедиться в чужих намерениях не ложиться так просто, а затем, вздохнув, опускается на колени напротив, внимательно изучая лицо, полное усталости. — Ну же. Почему не ложишься? — аккуратно спрашивает он, и его рука поднимается, пальцы едва сжимаются под подбородком Итадори, мягко подталкивая его лицо вверх, так, что у Юджи не остается выбора, кроме как посмотреть на лицо Сатору. — Как ты себя чувствуешь? Юджи устало щурится. — Все немного расплывается… — еле слышно произносит он, морща лоб. — Но… я не могу… все это… — он колеблется и неожиданно поднимает глаза, полные неопределенности. — Сатору, я… я... — Не надо волноваться, — перебивает его Годжо, неосознанно склоняясь ближе, чтобы встретиться взглядом. Сейчас это сделать довольно тяжело, потому как веки Юджи постоянно опускаются, а замутненный взгляд ускользает. Но Сатору все же удается поймать его. И совершенно трудно описать ту смесь тяги и, одновременно, неуверенности движений в тот момент, когда пальцы его руки мгновение колеблются, прежде чем он отнимет их от чужого подбородка, проводя по щеке, едва касаясь. Подобное рвение… поглощает его. Невозможно сопротивляться. Не хочется сопротивляться. Произошедшее накануне было явно весьма мучительным для Итадори, во всех смыслах. Но в то же время... Факт исключительно самого состояния опьянения… Какая-то часть Сатору наслаждается тем, что происходит. Он никак не может избавиться от мыслей столь навязчивых и столь податливых. Годжо никогда не был идеальным человеком. Эгоистичным, порой черствым и жестоким, использующим других в личных целях, да. Однако, было во всем этом что-то новое, ранее спрятанное и незнакомое. Словно тонкая рябь, возникающая в каждую встречу, каждый разговор или взгляд, в каждом взаимодействии с первого знакомства, пробегает по ровной глади между его ребер. Юджи коротко вздыхает, его глаза на мгновение скрываются за тяжелыми веками, прежде чем открыться снова. Его дыхание чуть учащается, словно он пытается справиться с тем, что гложет его изнутри. Спустя несколько секунд, очевидно, что какая-то непростая мысль все-таки требует от него слов. — Там… там была собака, — еле слышно шевелит губами Юджи. Это признание, казалось, дается ему с большим трудом. Сатору хмурится, не понимая, насколько сильно это связано с тем, что произошло ранее. Несомненно, лай был оглушающий, но… Кажется, что только лишь упоминание о животном вызывает в Юджи тревогу, которую тот старается скрыть. Это немного странно, что он решает упомянуть именно об этом, а не о непристойном пьянице, но даже если нечто начинает мелькать в хмельном сознании Сатору, то полностью прерывается приглушенным голосом Акико за раздвижными дверьми: — Господин, ваше лекарство и чистые одежды. Юджи старается отвернуться, но мягкий нажим на подбородок заставляет его остаться в контакте с синевой взгляда. Этот давящий страх — угроза раскрытия, — заставляет его вспоминать каждый момент недавнего столкновения на заднем дворе таверны. Сатору уверен, Юджи не может — или не хочет, — упоминать о чем-то полностью. — Иногда, когда что-то пугает нас, наш разум цепляется за старые страхи, — тихо говорит Сатору, ощущая, что Юджи просто нуждается в поддержке и понимании. — Но здесь ты в полной безопасности. Я рядом. Никто тебя больше не тронет. Юджи глубоко вздыхает, чувствуя, как его сердце в очередной раз начинает биться немного быстрее. Сатору сидел перед ним, и, несмотря на его властное и порой высокомерное поведение с другими, был невероятно внимательным с ним. Даже сквозь свое разбитое состояние Юджи мог видеть эту сторону Сатору — мягкость, скрытая за фасадом величия, — которая затрагивала одинокую струну глубоко внутри него. Эта струна неизменно оставалась неподвижной и только благодаря Годжо она натянулась и зазвенела. Сатору ждал, что Юджи скажет ему что-нибудь, но юноша молчал. Сатору смотрел, как он закусывает губу, как блестят белки его глаз, как опускаются его веки и двигаются губы... — Я сейчас вернусь, — тихо произносит он, поднимаясь. Подойдя к сёдзи, Сатору плавно раздвигает двери и, взглянув сверху вниз на склонившую голову служанку, принимает у нее деревянный узорчатый поднос. Акико делает поклон и, следуя своему обучению, вежливо интересуется: — Желаете ли вы, чтобы я помогла с переодеванием господина или подготовила офуро?.. — Нет, — бросает он. — Более не беспокой нас сегодня ночью. Акико снова кланяется и поспешно скрывается, задвигая двери. Юджи по-прежнему сидит на футоне в состоянии между бодрствованием и легким забытьем. Он смотрит куда-то в сторону окна, чуть прищурив глаза, как будто кромка реальности для него иллюзорна. Снова опустившись напротив, Сатору ставит поднос на пол рядом с собой. Наконец, он может на какое-то время снять раздражающую шляпу со своей головы, что непременно делает, легким движением руки отбросив предмет в сторону. — Юджи, — взяв в руки чашу, от которой исходит терпкий аромат трав, Годжо протягивает отвар к его лицу. — Ты должен это выпить. Итадори касается взглядом чаши и морщится, словно от одного ее вида. Чувствуя, как желудок делает кульбиты от одного воспоминания о сакэ, он слегка откидывается назад, стараясь отвести лицо, прежде, чем его окончательно вырвет от мыслей о том, что внутри. — Фу… Сатору выгибает бровь. — В чем дело? Пей. — Нет. Юджи качает головой, отводя взгляд в сторону, как будто надеется, что если не смотреть на чашу, то она исчезнет сама собой. — Юджи, — настойчиво. — Не могу… — Юджи жмурится и зажимает себе рот рукой. — Опять пить… — Глупый, это не сакэ, — Сатору невольно усмехается. — Просто лекарство. Поможет избавиться от головной боли. Ты ведь не хочешь страдать еще дольше? — Все равно… — бормочет он. — Я уже… уже выпил достат-точно. — Просто сделай это для моего спокойствия, малыш. Давай, — произносит Годжо, меняя тактику и подаваясь чуть ближе. Юджи колеблется, захваченный двойственной игрой между нежеланием и доверительным голосом Сатору, который, к тому же, находится так близко, вновь сияя перед мутным взглядом белоснежностью волос. Его глаза на миг закрываются, как будто уходя в поисках мотивации где-то внутри себя. Наконец он делает глубокий выдох, принимая неизбежное, и медленно открывает медовые глаза, кивая в знак согласия. — Хршо, но только из-за тебя. Сатору победно улыбается, наблюдая, как Юджи, хоть и нехотя, мужественно пьет отвар, морщась при этом от, вероятно, горького вкуса. Горячее прикосновение скользит по губам Юджи, погружая его сознание в теплый, едва ли осознаваемый комфорт. — Горько, — комментирует он. — Да, но тебе станет легче, — спокойно произносит Сатору. Его тоже порядком уставший взгляд лениво наблюдает за Юджи, пока не скользит к плечу, замечая порванный рукав кимоно, под которым виднеется обнаженная кожа руки. Сатору вспоминает, как пьяный мужик крепко вцепился в него, повредив ткань, когда Годжо с силой отшвырнул того в сторону. Незамеченная, в его глазах на мгновение отразилась злость; Сатору вздохнул, ощутив, как свежий воздух из раскрытого окна охладил его легкие. Когда чашка пустеет, он забирает ее из чужих рук. — Вот и все. Больше сопротивлялся, — Юджи забавно кривится в ответ, не сдерживая тяжелый выдох, когда остатки жидкости скользят по его горлу. В этот момент, готовый, наконец, поддаться желанию откинуться на постель, Сатору привлекает его внимание, указывая на порванный рукав. — Осталось переодеться. Твое кимоно испорчено, и посмотри, сколько грязи на коленях. Юджи, уставший и растерянный, медленно обводит взглядом свое одеяние, но его фокус оказывается размазанным, как густая вода на поверхности пруда — он не сразу осознает, чего именно Годжо от него хочет. Пространство теряется в ненадежных оттенках, когда он находит взглядом дырку на своем рукаве. — Оу-у… — бормочет он, потянувшись к плечу. — Ты дейсвит… действит… заботишься о том, как я выгляжу, — пытается пошутить Юджи, но его голос звучит расплывчато и слабо. — Конечно. Если ты выглядишь лучше, ты будешь себя чувствовать лучше, — Годжо пожимает плечами. — Вот, здесь спальный комплект. Справишься? Или мне помочь? — Пф, вот ещ-ще, — фыркает Юджи. — Я справлюсь, Годжо-сан. Сатору с досадой думает о вернувшемся обращении, молча вставая с места, где он сидел напротив Юджи на полу; его колени слегка затекли от долгого положения. Он отступает в сторону, освобождая пространство за ширмой для Итадори. Сам, так сам. Взглянув на окно, Годжо отмечает не комфортную прохладу ночи, заставившую его неспешно подойти и закрыть его. Ночь полна тишины и лишь приятно стрекочут редкие сверчки за окном, почувствовашие приход весны. Устало зевая, он в течении нескольких минут отстраненно наблюдает за пламенем свечи, развивающимся в ночном свете, слушая шорохи переодевающегося Юджи за ширмой. В какой-то момент ему кажется, что процесс затянулся слишком долго. Не удержавшись от любопытства, он уверенно доходит до ширмы, заглядывая, чтобы убедиться, что все в порядке. Все-таки они оба мужчины, и в этом нет ничего постыдного. Перед ним Юджи, который успел переодеть штаны и теперь вяло вертит в руках хлопчатую накидку для сна. Сатору почти успевает позабавиться происходящим, но его взгляд быстро приковывает нечто иное — на груди у Юджи покоится притягивающая внимание подвеска в виде небольшого шара, переливающаяся голубыми оттенками. Еще более завораживающим было то, что шар словно не отражает окружающий свет, а источает его изнутри, слегка мерцая в темноте. — Что это такое? — с интересом спрашивает Сатору, подбираясь ближе. Юджи, погруженный в свои вялые мысли, не сразу улавливает, о чем спрашивает Сатору. Вместо этого он продолжает пытаться найти нужный рукав накидки — руки его не слушаются, а голова по-прежнему кружится, как будто бы у него в глазах плавают стаи маленьких рыбок. — Это..? Просто… накидка, — произносит он, смеясь про себя, когда в очередной раз пытается зацепить ткань, но та, казалось, отвергает всякие попытки быть надетой. — Да черт возьми… как чертовски сложно ее натянуть! Сатору, все еще заинтересованный, продолжает продвигаться ближе, сквозь трепещущий свет свечей прикованный взглядом к странному шару. Из чего он? Что это за камень? Он никогда прежде не видел ничего подобного. — Нет, — говорит Сатору, указывая рукой и слегка притягивая внимание Юджи к его груди. — Я имею в виду подвеску у тебя на шее. — Э-э-э… — тянет Юджи, откровенно запутанный, но на подкорке сознания помнящий, о чем можно говорить, а о чем следует молчать. — Это… просто… шар… для, просто… медитаций, или как там его… Сатору, почувствовав недосказанность, подозрительно прищуривается, не веря в такое объяснение. — Медитаций? — переспрашивает с сомнением, пытаясь отследить нить логики в ответе. — С каких это пор для медитаций используют подвески? Еще и такие необычные? Не похоже на традиционные практики. Юджи, даже не думая о том, чтобы поразмыслить над своим ответом, лишь усмехается, скомкано дергая накидку, пока она не успела ускользнуть от него. В конце концов, он выдает смеющийся, слегка заплетающийся ответ: — Ты же должен знать, сенсей, иногда… — бормочет он, наконец продевая руку в рукав. — Чем необычнее вещь… тем больше она настр-раивает на нужный лад… — Сенсей? — ход его мыслей быстро сходит на нет, когда Сатору, сбитый с толку, поднимает брови, скрещивая руки на груди. — Почему ты зовешь меня сенсеем? Юджи приглушенно смеется, при этом натягивая накидку на голову в конечной попытке хотя бы как-то одеться. — Ну вы же учили меня… сегодня, — говорит он, когда его макушка выглядывает из под воротника. — Искусству кэнзд… катаны. А затем тяжело вздыхает, опустив руки. Накидка была надета задом наперед. Годжо качает головой, внутренне смиряясь с тем, что у него возникло столь удивительное множество вопросов к Итадори, на которые, похоже, не было никаких ответов. Юджи выглядит слишком уставшим и опьяненным, чтобы давать ясные пояснения, и Сатору решает, что сейчас не лучший момент для глубоких разговоров. Пожалуй, лучше отложить выяснение, пока они оба не придут в себя. Он расцепляет скрещенные на груди руки и делает шаг к удрученному Юджи. — Тогда позволь сенсею помочь, — Сатору прыскает, глядя на нелепо одетую ткань. Он аккуратно тянет за края накидки, снимая ту с персиковой головы. Юджи поднимает руки над головой, освобождаясь, и Годжо невольно обращает взгляд на подтянутый живот и гладкую кожу, поблескивающую в теплом свете огней. Фигура Итадори, хоть и не высокая, но отлично слаженная, словно от регулярных тренировок — что, казалось бы, нехарактерно простому художнику и мастеру оригами? Хотя, все может быть. — Давай, — произносит, бережно направляя Юджи к правильному положению одежды. — Просто просунь сюда руки, — Сатору помогает, медленно натягивая накидку на его плечи. — Вот так. Теперь гораздо лучше, не правда ли? — Спасибо… — благодарит Юджи, а затем пошатывается на ровном месте, вяло взмахнув руками, молниеносно подхваченный Годжо под локти. — О-о, ну все, кому-то определенно хватит упорствовать на сегодня, — замечает Сатору. — Давай-ка закончим на этом, тебе пора отдохнуть. Юджи что-то мычит в ответ и, приняв это за согласие, Сатору крепко перехватывает его за ладони, помогая опуститься на мягкий футон. К счастью, в этот раз Итадори беспрепятственно ложится. Откинувшись на подушку, Юджи дышит немного тяжело, и его грудь вздымается с каждым вдохом, пока он с трудом справляется с головокружением от смены положений. В этом состоянии кицунэ продолжает сжимать одну руку Сатору для равновесия, прикрыв глаза. Несмотря на отвратительное самочувствие, боль в затылке постепенно смягчилась под действием отвара, словно грозовой дождь подействовал на сушеную землю. — Головная боль больше не тревожит? — словно подслушав его мысли, спрашивает Годжо, опустившийся в очередной раз сбоку от постели, скрестив ноги в позе лотоса. — Почти не чувствую… — отчего-то смущенно шепчет Юджи. Тепло чужой ладони приятно греет его руку. — Сатору… я не хотел тебя беспокоить… — Ты не беспокоишь меня, — отзывается Годжо. — В случившемся моя вина. А ты заслуживаешь заботы и спокойствия. Просто отдыхай. Юджи слегка хмурится, распахивая веки, и в его глазах мелькает искорка возмущения. Он хоть и был пьяным и уставшим, но в глубине души понимал, что не все так просто. — Эй, подож-жди, — пытается возразить он, приподнимая голову. — Ты же не… не можешь так думать! Вины в этом нет, просто… просто так вышло! Сатору внимательно смотрит на него, не отрываясь: он решительно и спокойно пресекает попытку Юджи оправдывать его слова. — Юджи… Если ты захочешь, завтра мы обязательно поговорим об этом, — произносит Годжо мягко, но с настойчивостью, которая не оставляет места для отказов. Юджи пыхтит в ответ, его недовольство становится заметным, но тихий голос в глубине сознания шепчет, что лучшим решением для него будет действительно заснуть. Своим поведением он только оттягивает момент того, когда сам Сатору сможет отдохнуть. Футонов в покоях было несколько, а потому захмелевший Юджи нисколько не сомневается, что Годжо вскоре устроится неподалеку. Кицунэ бы хотелось, чтобы он остался. Сатору внушает ему доверие, и это придает Юджи чувство безопасности. Проходит около минуты, прежде чем Юджи, преодолевая слабость и головокружение, вновь пытается сесть на постели, не смирившись с мыслью о том, что Сатору может винить себя. Такого не может быть. Такого не должно быть. — Я только хотел… хотел сказать, что только благодаря вам я… я в порядке… Проходит несколько секунд, прежде чем Годжо издает долгий вздох. Свободной рукой он проводит по небрежно уложенным белоснежным волосам, в то время как Юджи засматривается на то, какими длинными выглядят пальцы, перебирающие снежные локоны. — Юджи… — угрюмо бормочет. — Но Сатору-сан… — хочет настаивать он, так и не успевая ничего сказать. — Мне казалось, что я ясно дал понять, — раздается голос, полный мягкой строгости. — Что тебе следует выспаться, чтобы не усугубить свое состояние, прежде чем начинать выяснять, кто виноват, а кто не виноват. Мы можем обсудить все, что угодно, и даже больше, но сначала ты должен отдохнуть. Как итог, Юджи не осмеливается ослушаться предупреждающего тона Сатору, вздохнув со смесью удивления и обиды. Он понимает, что с каждым словом тот лишь укрепляет свою позицию, и потому оставляет в покое все свои попытки. Кицунэ вновь откидывается на подушку, прикрывая глаза под тяжестью сна. — Хорошо, хорошо, — соглашается Юджи, и его голос настолько тих, что казалось, он говорит во сне. — Вредный… упертый… — Я все слышу, — губы Сатору трогает слабая улыбка. — Спи, — отвечает он, и его голос звучит как колыбельная в этой интимной тишине. Постепенно Юджи ощущает, как его сознание начинает тягуче проваливаться в объятия ватного сна. Мысли его далекие и колеблющиеся, точно пламя свечей, отбрасывающих тени на стены покоев. Тепло, осязаемое и защищающее, будто покрывало, окутывает его; он чувствует, как его ладонь по-прежнему мягко сжимают. Это прикосновение — уверенное, но в то же время бережное — уносит его тревоги, словно было создано лишь для того, чтобы даровать покой. Словно даже в самой глубине своей души он знает, что этот человек не представляет угрозы для его безопасности. Это осознание позволяет ему с каждым мгновением все глубже погружаться в дремоту, не боясь быть уязвимым рядом с тем, кто готов поддержать его. Тьма, как нежный океан, постепенно поглощает его разум, затягивая все глубже в свои тихие волны. И когда та почти полностью охватывает его сознание, он чувствует прохладу, пришедшую на смену мягкому теплу. Как легкий холодный ветерок, уносящий с собой все, что держало его в настоящем. Он едва шевелится, сжимая собственную пустую ладонь. Падая с высоты всего, через что ему пришлось пройти этим вечером, кицунэ окончательно засыпает, пока тьма наваливается все глубже, оставляя лишь нежный след от прикосновения, что слишком быстро исчезло, и он не может сделать ничего иного, кроме как смириться с этим тихим огорчением.⠀ ⠀ ⠀