Кицунэ

Юджи просыпается медленно и лениво. Почти идиллическая тишина заполняет пространство вокруг него, но кицунэ не спешит открывать глаза, лежа в теплой постели, укутанный мягкими тканями и, как он знает, согретый теплом собственных пушистых хвостов. Это ощущение невесомости сна восхитительно, и Юджи наслаждается свободой от хлопот, связанных с реальностью и сложностями той человеческой жизни, к которой он так глупо и бездумно тянется. Пробуждение — словно мимолетное прикосновение покоя, и в его голове всплывает лишь беспорядочная мешанина форм, цветов и образов, преследовавших его во сне, и теперь столь легко покидавших его сознание. Пребывая среди этого легкомысленного состояния он не может не восхититься мягкостью постели, на которой так спокойно нежится. Она словно облако, и это было единственным, о чем ему хотелось сейчас думать. Запоздалая мысль доходит до той части его мозга, что еще не окончательно пробудилась ото сна — с каких пор циновка в его храме стала такой мягкой?.. Это пронзает подобно холодному ветру, и он резко открывает глаза, растерянно глядя в совершенно незнакомый потолок. Гладкие балки высоко над ним сделаны из темного дерева, и атмосфера царит совершенно иная, нежели в его святилище. Беспокойство накатывает волнами и Юджи незамедлительно садится на мягком футоне, дико озираясь на окружающее его пространство — натыкаясь на ширму, отделяющую его, по всей видимости, от основной части покоев. Едва слышно выдохнув, кицунэ моментально скрывает магией свой облик, лихорадочно надеясь, что ещё не поздно. Насколько ему нужно быть не в себе, чтобы вот так просто, неизвестно где, показать самого себя? Ками-сама, он сошел с ума или… — Погодите-ка… — бормочет едва слышно. То самое «что-то было не так» чувство появляется у него внутри, пока недавние события еще окончательно не уложились в сознании. Однако, память не заставляет его долго ждать ответов, один за другим наполняя голову Юджи свежими воспоминаниями, но отрывочными, словно калейдоскоп. Некоторые из них тусклые и совершенно размытые, а некоторые полны яркости. С каким-то обреченным и обжигающим грудь стыдом он запускает пальцы в волосы на голове, чуть сжимая, и вспоминая последние четкие образы: время в трактире, где он, погруженный в легкомысленное веселье, отважился выпить — что впервые случилось в его жизни, — и все казалось столь безмятежным. Юджи немного нервно хихикает, чувствуя стыд за то, что, наверное, выглядел откровенно глупо. Потому что… серьезно? Какой же действительно нелепой и безрассудной идеей это оказалось. Ступил на неизведанную территорию самого себя, соблазнился легкостью человеческой жизни, и решил, что минует все последствия. Просто смешно! Воспоминания продолжают сгущаться: стук сердца в груди внезапно начинает выбивать дрожь паники, когда память услужливо подкидывает момент глухого удара о забор и оглушительного лая — вызывающего в нем неподдельный страх даже в этот самый момент. Цепкие, неприятные ощущения заставляют его медленно опустить руку и приложить ладонь к груди от мыслей насколько, на самом деле, он был близок своему вероятному концу. Стоит ли сомневаться в том, что для кицунэ раскрытие своей сущности грозит потерей жизни? Определенно нет. Ты почти попался, кричит его разум. Юджи запрокидывает голову. Вспоминать о том, что с ним собирались сделать на чертовом заднем дворе, о зловонии пьяницы и настырных руках, он не хочет ни секунды. Юджи холодеет от настолько отвратительных воспоминаний, хотя инстинкты говорят ему, что сейчас бояться нечего. В то время как в состоянии опьянения его разум не мог в полной мере понять ужас произошедшего, сейчас вес почти случившегося обрушивается на его плечи, поражая своей реальностью. Ужас и потрясение присутствуют в каждом его дыхании. Темнота, поглощающая целиком. Рука на его лице, сдавливающая рот. Шум крови в ушах и звонкий лай над самой головой. Пальцы, цепляющие землю. Грязные слова и тошнотворное головокружение. Нет никаких сомнений в том, что не будь его состояние уязвимым, он вовсе не оказался бы в подобной ситуации. Но это было не так, и осуждение самого себя захлестывает Юджи со всей силой огромного валуна. Кицунэ просто неподвижно сидит на постели, глядя на собственные ладони, стараясь справиться с душившими его эмоциями. Проходит несколько затяжных минут, прежде чем он может успокоиться, убеждая себя, что все позади. Он твердо напоминает себе, что из каждой ситуации нужно уметь извлекать урок. Так когда-то давно привил ему его дедушка. Хорошо, горько думает Юджи. Он его усвоит. Насильно отгоняя пронзительный шум и грязь произошедшего, он выдыхает, вновь вяло осматривая пространство, чтобы обнаружить на полу рядом с собой деревянный поднос с чашей, наполненной жидкостью. Обоняние и смутные воспоминания помогают ему понять, что это лекарственный отвар. Коснувшись кончиками пальцев фарфора, кицунэ ощущает холод давно остывшего содержимого. Стопка чистых выходных одежд покоится рядом и Юджи с охотой позволяет чувству благодарности утянуть его прочь от мрачных мыслей о западне — границе между его паникой и моментом, когда Сатору вмешался и спас его. Смесь совершенно хаотичных воспоминаний заполняет его сознание: он помнит Годжо, казалось, невероятно мягкого, как тот всячески ухаживает за ним, остается рядом, разговаривая. Юджи помнит, как его мягко поддерживают, как будто он был чем-то хрупким, требующим особой защиты и заботы. В то время как одна его часть искренне наслаждается этими воспоминаниями — о тепле рук, шансе ощутить заботу и присутствие впервые за столько лет, — другая его часть пытается примириться с жгучим дискомфортом от того, что его, кицунэ, столь независимого по природе, пришлось спасать. Он должен был найти в себе силы справиться и сам. Юджи — душа нараспашку, поэтому умудряется почувствовать одновременно невероятное тепло от заботы и моральное давление на самого себя. Собираясь встать, он продолжает копаться в глубине обрывочных моментов, когда вдруг невольно замирает. Он наполняется глубоким чувством стыда и удовлетворения, сгущающимся вокруг его совести, когда в памяти вспышкой удара всплывает лицо — так близко, близко, близко, — когда в приглушенном углу таверны кицунэ слизывает каплю, стекающую по собственным губам, задевая чужие бледные пальцы. Тепло сильной руки, сжимающей его подбородок. То, как Годжо заглядывал в его глаза, заставляя посмотреть в синеву, окруженный светом. Система его воспоминаний снова и снова подводит его к этим моментам, и Юджи ошеломленно выдыхает, с отчаяньем чувствуя прилив красок к лицу. Ужас и радость, смешанные воедино, наполняют его. Он только и может размышлять о том, как странно и неловко это было. И как ощутимо сердце в груди ускоряет свой ритм, пока он думает об этом. — О, боже, — Юджи бормочет, поднимаясь на ноги и качая головой, пока выходит из-за ширмы, пытаясь прогнать навязчивые образы. Как-будто это поможет. В покоях ожидаемо пусто. Юджи знает, что не должен, но не может не почувствовать укол разочарования. Обстановка кажется неприлично комфортной и богатой, к какой кицунэ совершенно не привык. Обводя взглядом лакированную мебель, картины с пейзажами на стенах и мягкие татами на полу, он останавливается на полоске света, пробивающейся сквозь закрытое окно и нежно касающейся его голой стопы. Юджи направляется к окну и распахивает его, впуская теплое весеннее солнце, открывая вид на прекрасно ухоженный сад. Разноцветные цветы, гармонично сочетающиеся с зелеными кустарниками, высокие каменные стены, вдоль которых в противоположных уголках сада стоят двое самураев. Их фигуры, безмятежные и статные, вписываются в общую картину безопасности и порядка. Одновременно завороженный и оторопелый местом, в котором он оказался, Юджи хмурится и вновь оборачивается, обводя взглядом убранство комнаты, и среди смятения своих чувств не может не задаться вопросом, выбрано ли нынешнее место Годжо в качестве его привычного уровня жизни или же... или же, эгоистично думает Юджи, в этом есть доля заботы? Меряя шагами покои, кицунэ приходит к выводу — все же хорошо, что ему повезло сейчас быть одному. Это дает ему прекрасную возможность взять себя в руки и привести мысли в порядок перед тем, как встретиться и поблагодарить за все Сатору. Он понимает, что им необходимо поговорить, и знание, что сегодня двери замка беспрепятственно открыты для всех посетителей в честь праздника, почти странным образом успокаивает его. Вернувшись к окну, Юджи наслаждается моментом тишины, набираясь сил, когда внезапно его пронзает понимание. — Праздник! — восклицает он вслух. Взгляд устремляется к солнцу, и Юджи зажмуривается от его ярких лучей, словно те издеваются над ним своей очевидностью: с ужасом, который в иной ситуации выглядел бы комично, он понимает, что спал добрую половину дня. Время близится к вечеру. Юджи недовольно морщится — следовало бы беспокоиться о таких вещах раньше, но сейчас эта мысль подобно звонкому удару в гонг. Празднество уже идет полным ходом, и он знает, что у него не так много времени до того, как он привычно покинет торжество раньше, чем предполагается. В конце концов, его ношей является благополучие сегодняшней ночи. Как и все несколько столетий назад. Хватая комплект новых чистых одежд, Юджи спешно переодевается в мягкие ткани, а затем покидает покои.

***

— Какого черта, Сатору?… Юджи выходит из постоялого двора — название услужливо подсказала ему милая служанка Акико, — с чувством кратно усилившейся неловкости и одновременно раздражения. А все потому, что он не удержался и задал пару быстрых уточняющих вопросов, чтобы выяснить подробности о своем расположении в одной из самых элитных частей здания. Узнав о том, что его поселили в крыло для феодалов, он сначала не верит, а когда понимает, что это не шутка, совершенно ошеломлен. — Покои господина расположены в крыле для самых важных особ и полностью оплачены, — добавляет служанка, с легким поклоном и улыбкой. — Чт-что?! — в этот момент его голос подсознательно становится тоньше, особенно, когда услужливая девушка начинает объяснять подробности, из которых Юджи понимает, что сумма была баснословной. — …Вам совершенно не о чем беспокоиться! Все расходы были покрыты вашим спутником еще вчера. Господин, не желаете ли, чтобы подали завтрак? Ой, или уместнее было бы уже приступить к вечерней трапезе?.. Естественно, времени на прием пищи у Юджи не оставалось — необходимость добраться до дворца становилась более чем очевидной. Он продвигается по главной улице через кипучие толпы радостных людей, а в его голове теперь поселяется назойливая мысль о деньгах, что Сатору так легкомысленно выложил за его пребывание здесь. — Тратить такие деньги! Это же нелепо! Я… это… это ведь всего одна ночь! — бурчит вслух свои собственные мысли. Мгновения недавнего расслабления были напрочь стерты этической дилеммой, которую пришлось самому себе расставить, пробираясь через веселую и шумную толпу празднующих один из важнейших праздников года. Отовсюду слышатся звонкие крики, музыка и радостные разговоры, но все это лишь оттеняет его внутреннее беспокойство. Из тех знаний о людях, которыми кицунэ владеет, он прекрасно понимает, что бескорыстно звонкие монеты тратятся только на членов семьи, редко — на близких друзей, и уж тем более никогда — на мало знакомых людей. И, конечно, Юджи не приходится для Сатору ни первым, ни вторым. Ловко лавируя между заполняющими город празднующими, Юджи неотступно размышляет: должен ли он просто принять это как знак щедрости Сатору? Был ли это, по его человеческим меркам, акт простого великодушия? Вместе с тем, беззаботно играть с мыслями о том, что для Сатору это ничего не значило финансово, было утешительно, но столь же неубедительно. Какими бы богатствами Годжо не обладает, разве может Юджи просто закрыть на такое глаза? Бесспорно, он не может. Вероятно, это то, что Годжо делает из заботы? Но такое происходит только, если ты… если ты… кто-то важный для человека. Но он же не важен для Сатору, да? Юджи ничем не заслуживает чего-то подобного. Ты не можешь это все серьезно воспринимать, думает он, чувствуя смесь вины, благодарности, сомнений и настойчивой неловкости. Есть только одно, в чем кицунэ точно уверен — у них с Годжо должен быть честный разговор, в котором Юджи поблагодарит Сатору за все, что он для него сделал. Убедит в том, что во вчерашнем нет его вины, и выяснит, сколько у него будет времени, чтобы возместить потраченную сумму.

***

Величие высоких и массивных ворот замка теряется на фоне огромной толпы, что неспешно вливается в резиденцию клана Годжо нескончаемым потоком. Люди шумно переговариваются, смеются, а их шаги создают настоящий гул — словно сама земля под ними оживает. Минув ворота, Юджи уже может слышать звучание флейты и барабанов, доносящихся откуда-то из глубин территории. Он невольно замедляет свой шаг и останавливается, оглядывая толпу незнакомых лиц: яркие одежды и гомон окружают его со всех сторон. — И как найти кого-то среди этого хаоса? — бормочет себе под нос, стоит только представить, каким образом ему нужно будет искать Сатору в этом людском море. Но, если задуматься, ему и не нужно — наверняка такие важные особы, как Годжо, не будут расхаживать вместе с простым людом, верно? Стоит поискать глубже, поближе ко вторым внутренним воротам самого дворца. В глазах кицунэ читается сомнение, но резкий толчок вырывает его из раздумий. — Чего встал? И так не пройти! — бубнит мужчина, пробирающийся сквозь толпу с корзиной на плече. Юджи не обижается — скорее, даже улыбается, проведя рукой по затылку: — Простите, не хотел мешать, — говорит он скорее себе, чем мужчине, который уже равнодушно скрылся в шумной массе. Кицунэ вздыхает, смещаясь немного в сторону и продолжая продвигаться вперед, вертя головой в поисках хоть одного знакомого силуэта. Может быть, ему повезет увидеть Нанами-сана или Гето-сана, или Кугисаки? Его зоркие золотистые глаза поглощают лица, узоры на одеждах и мелькающие со всех сторон детали, но никого, похожего на его новых знакомых, видно не было. Должно ли обоняние помочь ему? Он пытается усилить концентрацию, однако тысячи запахов сливаются в почти непроницаемую смесь. Жареный тофу, цветочные масла в волосах женщин, ароматы свежей сакуры, — все это заглушает любые слабые следы, которые могли бы навести его на Сатору. Юджи лениво чешет затылок, вновь оглядываясь. Его средний рост также осложняет поиски: он не может заглянуть через чью-то голову, чтобы оглядеть дорогу впереди, а толпа будто нарочно окутывает его непреодолимой стеной. Таким образом он проходит еще немного дальше — по одной из дорог, ведущих к дворцу даймё. Эта часть территории украшена к празднику не меньше других: бумажные фонарики в виде бобов висят на столбах, яркие ленты развеваются от порывов весеннего ветра. Юджи удивляется, видя, как вдоль дороги стоят торговцы сладостями, талисманами и символическими масками О́ни, а один из мальчишек хвастается перед друзьями, как их отец собирается бросать жареные бобы в манекен демона, чтобы изгнать существ на весь оставшийся год. Выходит, в такой особенный день торговля разрешена даже на территории дворца. Кицунэ оказывается перед замком, окруженным высокой оградой из камня, куда вход естественным образом ограничен бдительной охраной. Здесь же находится еще один сад с аккуратно подстриженным бамбуком и японскими кленами, чьи ветви зеленеют со всей изящностью, и тихо журчат несколько фонтанов. Людей в этой части территории заметно меньше, и Юджи продолжает оглядываться, когда чувствует, как кто-то дергает его за подолы хакама. — Здравствуйте! — раздается детский голос. Юджи вздрагивает от неожиданности, опуская взгляд вниз, только для того, чтобы увидеть мальчика, что смотрит на него с полной доверия и радости улыбкой. Глаза ребенка, наполовину скрытые длинной челкой, сияют, а его маленькие руки небрежно теребят край его одежд. — А...? — Юджи удивленно наклоняется к мальчику. — Привет, малыш. Ты не потерялся? — Ты сделал журавлика! — вдруг выпаливает ребенок с некоторой неуверенной торопливостью, словно боясь, что Юджи пропустит смысл его слов. — Журавлика? — с легким недоумением повторяет Юджи, не отводя взгляда от мальчика. Он инстинктивно поднимает взгляд на толпу, чтобы найти того, с кем этот ребенок мог сюда прийти, и буквально в ту же секунду видит женщину, направляющуюся в их сторону. Она выглядит довольной и строгой одновременно, словно боясь за мальчика, но при этом прекрасно зная, что он в безопасности. Видя ее, у Юджи что-то щелкает в памяти. Конечно, он сразу узнает ее. Мать мальчика, что плела корзины на старом крыльце, когда он наведывался к их дому, чтобы не только убедиться в состоянии здоровья ее сына, но и оставить маленький бумажный подарок — журавлика. Улыбнувшись, Юджи вновь смотрит на ребенка. Так ты тот самый мальчик, проносится у него в голове. — Простите за беспокойство, — женщина ласково кланяется, приблизившись. — Я узнала вас в толпе, и сразу же объяснила Такуме, что журавлик, который так ему понравился, был от вас. Он настаивал, чтобы подойти. — Ого! Здравствуйте, — Юджи с улыбкой слегка прихватывает ребенка за макушку и треплет его темные волосы. — Рад, что с тобой все в порядке, приятель. Тебе понравился небольшой подарок? Такума смущенно кивает, робко заглядывая на Юджи снизу вверх. — Он такой красивый, — честно проговаривает он. — Ты… можешь научить меня? Пожалуйста, пожалуйста! Юджи не может удержаться от легкого смеха. И, естественно, он не собирается отказывать ребенку в такой невинной просьбе. — Конечно, научу! — соглашается Юджи, меняя тон на более поучительный. — Только будь готов — складывать оригами не так легко. — Ах, я смогу! И подарю такой дедушке! И маме! — Такума обрадованно подпрыгивает на месте, будто его только что благословили, а его мать, сложив руки, слегка покачивает головой: — Вот проказник. Спасибо, что уделили ему время, — говорит она с теплой улыбкой, добавляя чуть тише. — Ничего страшного, если у вас на самом деле не будет на это времени. Я объясню ему. Юджи протестующе машет руками. — Нет-нет, все в порядке! Меня действительно подобное не затруднит, — затем он возвращает взгляд к ребенку. — Так уж вышло, что мне известно, где ты живешь, а потому в следующий раз я сам найду тебя и мы сделаем несколько фигурок, договорились? — Да! Спасибо, спасибо! А как тебя зовут? — Итадори Юджи. Но можешь звать меня просто Юджи, — кицунэ мягко улыбается. — Хорошо, Юджи! — мальчик отходит от него и тянет мать за рукав. — Еще раз благодарю вас, — говорит женщина, слегка поклонившись. — Не будем вас задерживать, счастливого праздника! — Счастливого праздника! — вторит Юджи, кланяясь и махая Такуме рукой. Такума тоже машет ему маленькой ладонью, успев выкрикнуть напоследок: — Пока! Только про журавликов не забудь! Они растворяются в толпе, оставив Юджи стоять с широкой, искренней улыбкой, когда его сердце немного сжимается от тепла. Этот малыш был таким искренним, здоровым, и кицунэ по-настоящему рад так неожиданно встретиться с ним. Однако, солнце уже неумолимо клонится к закату, цепляясь за горизонт и золотя крыши города мягким оранжевым светом. Юджи вздыхает, в очередной раз напоминая себе, что ему следует поторопиться — скоро начнется церемония выступления и найти время для разговора с Сатору станет абсолютно невозможным, если он не сделает этого сейчас. Его взгляд возвращается к крепким каменным стенам, обрамляющим дворцовую территорию, и кое-что приходит ему в голову. «Завтра праздник и мы оба должны на нем быть». Слова Сатору вдруг всплыли в голове. Мы, — подумал Юджи снова. Может ли это значить, что он… приглашен? Возможно, как художник, приложивший руку к празднику. Или же это просто фигура речи? Слишком много сомнений, но, встряхнувшись, Юджи направляется к воротам, решив, что лучше спросить и смириться с «нет», чем упустить возможный шанс. Рядом с воротами нахмуренные самураи охраняют проход внутрь. Их доспехи блестят в закатном свете, а руки покоятся на катанах, готовые при необходимости пресечь любые неприятности на подступах к дворцу. Когда Юджи подход к ним, мужчины поворачивают головы, их взгляды ощупывают его фигуру сверху вниз. — Зачем ты здесь? — строго спрашивает один из самураев. — Эм… меня зовут Итадори Юджи, — говорит он, самую малость нервничая. — Я художник. Возможно, мое имя есть в списке? Самурай чуть приподнимает бровь, явно удивленный тем, что кто-то так нелепо заявляет о себе, но все же дает знак своему напарнику. Тот молча достает свиток и разворачивает его, проводя взглядом по многочисленным именам. Юджи напрягается, ожидая, что его, вероятнее всего, тут же отправят прочь... И вдруг: — Юджи Итадори, — проговаривает второй воин, остановившись на одном из мест в списке. Он поднимает взгляд на Юджи, сменив строгую бдительность на более формальный тон. — Вы приглашены. Проходите. — Что? — Юджи удивленно моргает. — Я... правда? Самурай хмыкнул. — Хочешь проверить мое зрение? Не задерживай очередь. Оглянувшись, кицунэ замечает пару людей, что приближаются к воротам, и быстро кланяется, пробормотав благодарность, и поспешив внутрь. Ого. Едва ступив на территорию, где царит атмосфера изысканной роскоши, Юджи чувствует себя совершенно не на месте. Это была другая вселенная: ухоженные сады, фигурчатые фонари, что вскоре начнут загораться, блики на аккуратно вычищенных дорожках из камня, сложные узоры на деревянных ставнях, каменные мостики, переброшенные через тихо журчащие потоки… Пока он идет, его внимание притягивает каждое здание, украшенное витиеватыми орнаментами, каждая статуя, каждая деталь. Все кричит о богатстве, изысканности и… принадлежности к миру, которому Юджи, казалось, никогда не мог бы соответствовать. Не зная, куда идти, он движется почти интуитивно, сворачивая то вправо, то влево, и оглядывается с надеждой, что его глаза выхватят ту самую сияющую белую голову среди гостей и охраны. Кицунэ ловит себя на мысли, что помимо желания найти Годжо и поговорить — уже в который раз им не удается этого сделать? — выразив благодарность, вместе с тем Юджи… страшится? Да, ему определенно неловко. Как бы он ни пытался отогнать мысли о событиях прошлого вечера, короткие обрывки воспоминаний раз за разом вспыхивают в его голове. Конечно, Юджи уже успел прийти в себя после стыда за собственное поведение: он был пьян — все можно списать на это. Но вот ощущение чужих прикосновений не пропадает. Он втайне надеется, что не зашел слишком далеко, не сказал чего-то глупого, чего-то странного или отталкивающего, чего-то, что могло бы заставить Сатору отвернуться… Черт. Юджи кусает губу, чуть нахмурившись. Ладно. Главное — извиниться за все. Сказать спасибо. И не вести себя глупо. Сворачивая за угол одного из домов, кицунэ чуть приглушенно ахает от неожиданности, когда резко врезается в чью-то широкую грудь. — Ой, простите…! Едва не потеряв равновесие, Юджи отшатывается на шаг назад. Потирая лоб, он поднимает голову и замирает на месте. Лениво заложив руки за пояс и сияя своей привычной дразнящей улыбкой, которую Юджи уже знал слишком хорошо, Годжо стоит прямо перед ним. — Ого, — протягивает Сатору, наклонив голову набок. — Это судьба или ты специально подстроил, чтобы так эффектно в меня врезаться? Его ослепительно белые волосы местами ловят последние лучи заката, а белое хаори сына даймё по случаю праздника выглядит настолько элегантно, что на фоне простенькой одежды Юджи оно кажется чем-то из другой реальности. — Годжо-сан! Простите, это случайно, я… — Юджи качает головой, подняв руки в извиняющемся жесте, чувствуя, как тело отчего-то тут же охватывает жар. Все, что он хотел сказать, вдруг застревает где-то в горле. — Кхм, вообще-то, я искал вас. Сатору приподнимает бровь, на его лице вспыхивает легкое удивление, но вскоре быстро сменяется лукавой улыбкой — той, что заставляет кицунэ немного злиться, немного смущаться… и немного слишком долго разглядывать этого человека. Годжо скрещивает сильные руки на груди, словно наслаждаясь сложившейся ситуацией, и наклоняется вперед, чтобы заглянуть в лицо Юджи чуть ближе. — Искал? Я уж думал, что ты сегодня постараешься держаться от меня подальше, после того, что было. Юджи хмурится. Это было сказано слишком непринужденно, почти беззаботно, но в глазах Сатору словно таится какая-то тяжесть. Он действительно так думает? Думает, что Юджи хотел бы избегать его? Считает, что Юджи мог за что-то держать на него обиду? — О чем вы? — выдыхает он, заставляя голос звучать тверже. — Это не так. Я правда искал вас и хочу кое-что сказать. У вас есть пара минут? На миг привычная легкомысленность Годжо исчезает. — Ну, раз ты так настойчиво меня искал, то говори, — его тон все такой же, легкий и расслабленный, но в уголках его улыбки что-то дрогнуло. Юджи глубоко вдохнул. Он не собирался стесняться собственных слов. — Я хотел сказать… спасибо. Спасибо за то, что помогли мне вчера, — он опускает взгляд, чувствуя, как сердце скачет в груди. — За все, что вы сделали. Он старается вложить как можно больше искренности в свои слова. Чтобы Сатору их услышал. Для него сейчас перед ним стоит не сын даймё, не человек с непомерным высокомерием, каким могли его видеть другие. Нет, сейчас перед ним кто-то удивительно близкий и… надежный. Он не замечает, как Сатору напрягается. — Благодаришь? — переспрашивает Годжо. Интонация, с которой это было сказано, заставляет Юджи вскинуть голову — обманчиво мягко, внутри словно закипает буря. Кицунэ не понимает. — Да, — отвечает Юджи настойчиво. — За то, что вы помогли. За то, что вытащили меня из этого… положения. И за постоялый двор. Я не знаю, сколько это стоило, но я обещаю, я все… Сатору перебивает его. — Тебе не за что меня благодарить, Юджи, — тихо говорит он, и в его голосе звучит непривычная серьезность. Он медленно выдыхает через нос, опуская плечи, и отводя глаза. — Как это «не за что»? — тут же ошеломленно спрашивает Юджи, распахнув глаза. — Вы очень помогли мне! Это тот случай, когда благодарность очевидна. — Ты ошибаешься, — жестко отрезает Сатору. — Я все это начал. Мне стоило лучше контролировать ситуацию. Юджи тупо моргает, уставившись на мужчину, пока до него доходят слова, а затем он вспыхивает чистейшим недовольством. — Да это вообще не важно! — выпаливает он. Он не понимает, как Сатору может думать о чем-то подобном. — Это я виноват, что не знал меры. Это я виноват, что оказался в такой ситуации. И это я должен извиняться, а не вы! Несколько секунд Годжо хранит молчание, наблюдая за Юджи, в то время как усталость и полное несогласие борются на его лице. — Ты абсолютно неправ, — отрезает он, глядя на Юджи почти с вызовом. Глубокий оттенок в его голосе все еще звучит непривычно тихо, но каждое слово исходит откуда-то изнутри, сдавливая пространство между ними. — Я виноват, Юджи. С первого же момента. — Да вы слышите себя? — громко бросает Юджи, когда раздражение пересекает определенную черту внутри него. Он сжимает кулаки от бессилия в разговоре, понимая, что его не слышат, и это начинает действовать ему на нервы. Юджи вскидывает руку, чтобы потереть глаза. Внезапное желание обхватить ладонями чужое лицо и заставить посмотреть на себя кажется не таким уж абсурдным. Он едва вздрагивает, когда рука Сатору неожиданно обхватывает его запястье, решительно утягивая в сторону. Годжо заводит их в узкий пролет меж ближайших зданий, туда, где последние лучи заката уже не дотягиваются. Их тут же окружает синева теней, а нежный свет далеких фонарей едва озаряет лица. — Тише, — мягче, но не менее настойчиво велит Сатору, отпуская его руку, но не отступая назад. Юджи упрямо смотрит ему в глаза, прижатый к стене. Вздох слетает с его губ, когда Сатору говорит: — Ты понимаешь, что могло случиться, если бы я не остановил его вовремя? Ты хоть представляешь? — яростные слова, он смотрит строго, без улыбки. В лазурных глазах пляшут эмоции. — Сыграй с тем человеком чуть другую карту, останься ты там дольше всего на одну минуту… что бы тогда, а? Сердце Юджи подскакивает к горлу. Он чувствует себя наказанным, против воли его глаза опускаются. — Я могу о себе позаботиться, — шепчет он. Не было возмущения. Только смятение и упрямство. — Но вы… не понимаете, о чем говорите. Сатору не выдерживает паузы. — Ты снова заблуждаешься. Юджи возвращает взгляд. Они стоят так близко друг к другу, но кицунэ едва ли обращает на это внимание, пристально вглядываясь в глаза напротив, сдерживая поток слов. — Заблуждаюсь? — повторяет он. — Вы говорите так, будто я вообще не понимаю, что происходит. Сатору вздыхает, проводя одной рукой по белоснежным волосам, словно пытаясь избавиться от нарастающего напряжения. — И ты действительно не понимаешь. Я отвечаю за то, что происходит рядом со мной. — Это не... — начинает Юджи, но Сатору не дает ему закончить. — Ты никогда раньше не пил, ты сам это сказал. И когда ты терял контроль, я должен был остановить все раньше. Это могло обернуться куда хуже, если бы я вовремя не вмешался. Юджи хмурится еще сильнее и сокращает и без того короткое расстояние — теперь они буквально в шаге друг от друга. Его сердце яростно стучит из потребности сказать что-то убедительное. Как же он не хочет, чтобы между ними пролегала стена вины! Годжо не неправ, но это и не делает его в такой степени виноватым. — Вы правда так считаете? Вы правда думаете, что должны контролировать все вокруг? Даже меня? — напористо, но без вызова. — Потому что вы точно так же можете обвинить меня за все, что произошло. Я тоже вел себя беспечно. Но я не позволю вам этого сделать. Глаза Сатору слегка расширяются от неожиданности, но он тут же возвращает себе спокойное выражение лица, маску, уводя взгляд в сторону и приподнимая плечи, словно избавляясь от конфронтации этим жестом. — Вы… у вас что, талант брать на себя вину, которая этому не подлежит? Зачем? Да, я не должен был столько пить, но вам я благодарен за то, что произошло после! Вы… — Юджи на мгновение умолкает, проглотив слова. — Вы могли просто уйти, Годжо-сан. Могли кому-то другому поручить отвести меня, могли… вообще просто сделать вид, что не знаете меня! Но вы были там. Это должно что-то значить. Годжо прищуривается, повисает тишина. Вспышка их странного спора, казалось, остывает. Сложность разговора, напряжение, беспокойство — все это скопилось в груди Юджи, будто мешок камней, который не хотелось ни отпускать, ни нести дальше. Но донести свою мысль казалось невероятно важным. Ты не можешь считать себя виноватым, потому что это будет несправедливо по отношению ко мне. Я не хочу, чтобы ты держал это на себе. — Значить? — наконец повторяет Сатору, все еще смотря на него так, словно изучает. — Что ты хочешь этим сказать? Юджи быстро отворачивается, глядя куда-то в проход между домами, откуда отдаленно продолжают доноситься звуки музыки. Собравшись с мыслями, он медленно поднимает голову, смотря снизу вверх. — Я уже все сказал, — кицунэ пожимает плечами. — Вы сделали то, что никто другой бы не сделал. Кто еще... Кто еще вообще обратил бы внимание на меня, особенно после той суматохи, что я устроил? Спас бы меня? И после всего этого вы еще смеете винить себя? Сатору остается неподвижным, лишь поморщившись после его слов. Контраст между прямотой слов Юджи и его расслабленной позой был резким, но на самом деле он просто старался скрыть чувства, что бурлили внутри. Как бы он ни пытался держать отстраненность, слова Итадори проникали глубже, чем он ожидал. — Не смей говорить так о себе, — внезапно говорит он, а тон становится стальным. Юджи ловит момент, когда одна из рук Сатору сжимается в кулак, а голубые глаза встречаются с его собственными, медовыми. — А вы перестаньте говорить глупости! — парирует Юджи, со смесью упрямства и бьющей через край решимости. — Если вы снова скажете что-то в духе «я виноват» или «я был в ответе», то я… Сатору весело фыркает, выгибая бровь. Эта единственная реакция кажется Юджи свежим глотком. — То ты…? — Я просто. Не позволю. Этому быть! — Не позволишь? Это кажется так просто, — Годжо невольно издает смешок, наклоняя голову. — Иногда я недооцениваю, насколько ты настырный. — О-о, вы упрямее меня в разы, — кицунэ более расслабленно переминается с ноги на ногу, чувствуя, что, наконец, завладел ходом разговора. Легкая улыбка расцветает на его лице, когда он говорит: — Просто… послушайте меня, ладно? Годжо издает долгий, протяжный выдох. Несколько затяжных секунд он просто разглядывает лицо Юджи, его широкая грудь медленно и глубоко вдзымается при равномерном дыхании. Легкий ветерок проникает между зданий, обдувая их лица в этом уголке, тихом и защищенном от остального мира. Кицунэ неловко закусывает нижнюю губу, когда понимание той близости, в которой они находятся, наконец, достигает его. Голубые глаза прослеживают это движение. — Это правда, — отвечает Сатору, и опускает голову, будто показывая Юджи свое безоговорочное поражение. — Ты такой невероятно упрямый, Юджи. Хорошо. Сегодня твоя победа. Облегчение. Юджи испытывает поразительное чувство облегчения в груди оттого, что между ними все в порядке. Возможно, даже больше, чем он осмеливался надеяться. Чтобы удержать этот момент, пока Сатору, казалось, услышал его, Юджи решает сразу сменить скользкую тему. — Я… надеюсь, что не сильно вас задерживаю? — в его голосе звучит искренняя обеспокоенность. Он помнит, что скоро начнется церемония: ритуалы в честь Сэцубуна были важны не только для обычных людей, но и для высших слоев общества. Сын даймё не имеет права пренебрегать своим положением. Но вместо раздражения или, может, намеков на то, что Сатору действительно пора, он слышит нечто совсем иное. — Нет. Последнее, о чем я сейчас думаю, это мои обязанности. Юджи застывает, попадая в очевидную ловушку взгляда из-под бахромы густых белоснежных ресниц. Это короткое заявление, произнесенное с характерной ленцой, сражает его куда сильнее, чем можно было бы представить. Глупое сердце пропускает удар, а потом бьется снова, громче и быстрее. Он бормочет что-то неразборчивое, не имея ни малейшего представления, как справиться с этой вспышкой, охватившей все его существо. Сатору усмехается, и Южди полагает, что Годжо, возможно, наслаждается всей этой ситуацией чуть больше, чем следовало. Отважно возвращаясь к себе, кицунэ мысленно заставляет себя обратиться к более важным вещам. Солнце окончательно село, и улицы, что окружают дворец, теперь озаряют только огни фонарей. Свет их был мягким, но достаточным, чтобы видеть все детали изящных мостиков, белых камней и ухоженных садов. Юджи прикрывает глаза на несколько считанных секунд, интуитивно обращаясь ко всем своим внутренним инстинктам. Он всегда чувствовал, как приближаются О́ни — демоны никогда не могли скрыть свою темную, проклятую ауру от него. Особенно в Сэцубун — ночь, когда озлобленные ёкаи приходят в неистовство, боясь быть уничтоженными. Но тишина. Абсолютная. Все, что кицунэ чувствует вокруг дворца, это празднующих людей и покой. — На самом деле, все даже слишком спокойно, — бормочет он еле слышно, не замечая, что его мысли обрели голос. И покой мог бы вызвать в нем настоящую тревогу, но, наученный годами, Юджи прекрасно знает, что тишина изменится. — О чем задумался? — раздается вопрос Сатору, все это время наблюдающего за ним. Юджи вздрагивает, распахнув глаза: — А, ничего важного. Просто подумал о том, насколько красиво здесь все выглядит. Сатору недоверчиво щурится, скрестив руки, но решает не настаивать. Вместо этого он кивает назад, в сторону аллей, куда, скорее всего, стягиваются люди к месту церемонии. — Ладно, пойдем? Думаю, все уже почти собрались, здесь стало заметно тише. — Да, — Юджи согласно кивает. — Конечно. Они неспешно выходят из пролета и направляются по каменным дорожкам, действительно отмечая отсутствие практически всех людей на здешней территории, за исключением самураев. Как ни странно, Годжо хранит молчание, что позволяет Юджи вспомнить о еще одном немаловажном вопросе, который, по его мнению, остался повисшим в воздухе. Медленно шаги превращаются в какое-то бессознательное движение, пока Юджи все же не решается открыть рот, чтобы задать важный для него вопрос. — Эм… Сатору-сан, — начинает он осторожно, используя его имя. После выяснения статуса Годжо он старался не делать этого без нужды, но сейчас оно как-то само срывается с губ. — Есть еще кое-что… Сатору бросает взгляд в его сторону, не прерывая шага. — Что именно? Юджи сглатывает. Он знает, что мог бы не говорить, мог бы просто похоронить этот вопрос глубоко внутри. Но это было слишком не в его натуре. — Я узнал от служанки, что вы… эээ… оплатили мое пребывание в тех роскошных покоях, да? — Ты предпочел бы сарай? Или тебя не устраивают феодальные стандарты? — спрашивает Годжо с искренним любопытством. — Чт– Нет! — Юджи категорично вспыхивает. Вероятно, учитель Годжо по этикету и манерам ужаснулся бы, услышав нечто подобное. — Дело не в этом. Просто… это ведь стоило большой суммы денег, да? Вот я и подумал, что… ну, может быть, я мог бы ее как-то возместить? Не хочу, чтобы вы подумали, что я просто использую вашу доброту или что-то в этом духе. Для Сатору вопрос не был неожиданным, он наверняка предвидел, что Юджи об этом спросит, и все равно отвечает с ленивой нахмуренностью, не придавая словам важности: — Это такая мелочь. Юджи резко замирает на месте. — Мелочь? — переспрашивает он. Быть может, если бы не наступившая ночь, яркий свет выдал бы Сатору то, как напрягся Юджи, но вместо этого он продолжил все тем же тоном: — Я бы не стал делать из этого такой проблемы, — говорит он на удивление небрежно. — Это всего лишь деньги, Юджи. Я не считаю, что мои действия стоят чего-то «особенного». Для меня это такая же мелочь, как если бы я купил... не знаю, хороший чай за пару монет. Хороший чай? Юджи думал, что искренность и попытка найти общую грань в их общении по поводу вчерашнего сгладит все углы. Но следующий комментарий Сатору, обернувшегося к нему, будто бы разрушает все, чего он надеялся достичь. — Не уверен, что ты когда-нибудь пил чай такого качества, чтобы понять, о чем я… Ладно, это такая ерунда, — он усмехается. — К тому же, только представь, сколько времени у тебя уйдет, чтобы накопить такую сумму? Наверное, вся следующая жизнь. Слова ударяют глубже, чем ожидал даже сам Итадори. Да, думает он. Это правда. У Юджи ничего нет, кроме себя самого. Это все, что он может предложить. Но это было не просто про деньги. Весь предыдущий разговор Юджи прикладывал столько усилий, чтобы выразить свою благодарность, чтобы показать, что он не просто кто-то, для кого богач выбросил золотые монеты, а личность, имеющая свою гордость, принципы. И вот, в одно мгновение, все это было так легко сведено к простой фразе — к вещи, лишенной ценности. Кицунэ возобновляет шаг, поравнявшись с Годжо. На его лице застывает странное выражение. Он не делает ни малейшего усилия, чтобы возразить — он понимает, что Сатору шутит, что не вкладывает в свои слова злого умысла. И все-таки… такое отрезвляющее напоминание о разнице их миров — разнице настолько заметной, что казалось, никто из них никогда не смог бы прикоснуться к жизни другого по-настоящему, на равных условиях. Внутри сама собой поднимается обида. Незначительная, тихая, почти невидимая, но болезненная. Никто и никогда ему так не помогал. Вчера вечером… это было худшее, что могло произойти. Для Сатору это, может быть, и ерунда. Но для него его помощь… для него это было значимо. Юджи остается молчаливым. Они идут по каменной тропе, ведущей мимо зданий и садов, и теперь все вокруг кажется еще тише, чем раньше. Даже фонари не освещают дорогу так, как прежде, будто между ними заволоклось что-то невидимое. — Ты чего вдруг замолчал? — спрашивает Сатору, в голосе звенит доля удивления. Юджи, не отрывая взгляда от дороги перед собой, едва заметно пожимает плечами. — Просто задумался, — ответ звучит сухо, и это сразу выбивает Сатору из его легкости. Он подается чуть навстречу, а меж бровей пролегает едва заметная складка. — Задумался? О чем? — Это не важно, — отрезает Юджи, не глядя на него. — Юджи… Но Юджи, к его чести, не дает ему второго шанса заговорить. Они уже дошли до развилки, откуда Годжо должен присоединиться к своему отцу на почетном помосте, и контуры людей вдали становятся заметнее, а музыка громче. Кицунэ останавливается первым. — Спасибо за вашу откровенность, Годжо-сан. Вы, вероятно, всегда живете так, будто все легко… И люди рядом с вами, наверное… тоже ничего не значат? Просто мелочи. Теперь он смотрит Сатору прямо в лицо, спокойно, но взгляд другой — острый, полный боли и укола гордости. Вероятно, Сатору, наконец, понимает, что что-то идет не так. Отчетливая растерянность смешанная с тревогой мелькают на его лице. — О, черт, — произносит Годжо, делая ему навстречу шаг. — Юджи, я совсем не это имел в виду. Это была просто шутка– Юджи останавливает его жестом руки. — Конечно, просто шутка. Как и деньги, которыми вы так легко разбрасываетесь. Или словами, — Юджи резко отводит взгляд. То количество эмоций, захлестывающих его — давно позабытых в одинаковости протекающих столетий, — поглощают его. Он не совсем понимает, как правильно и вовремя с ними справляться, а потому действует импульсивно. — Не беспокойтесь, возможно, я просто сам все неправильно понял. — Я не должен был этого говорить, Юджи, я… — уговаривает Годжо разочарованным голосом, когда внезапно чужой оклик со стороны обрывает его. — Сатору! Краем глаза Юджи замечает приближающуюся к ним фигуру Сугуру Гето, спокойного, как всегда, но с едва заметной тенью недовольства в глазах, и в своем темном облачении, подходящим статусу телохранителя. Юджи думает, что это подходящий момент. — Думаю, вам пора, Годжо-сан, — его тон ровный, но без привычного тепла и искренности. — Спасибо за сегодняшний вечер. Счастливого праздника. Кицунэ разворачивается и шагает прочь, прижимая руки к бокам. Он движется быстро и не оглядывается, но все в его походке говорит о том, что он с трудом сдерживается, чтобы не ускорится еще сильнее. Сатору делает несколько шагов, но останавливается почти на полпути. Он вдруг понимает, что любое извинение сейчас будет звучать как оправдание. На плечо Сатору ложится рука. — Ну наконец-то. Где ты опять пропадаешь? Уже пора, если ты еще не забыл. Сатору остается стоять, продолжая смотреть туда, где только что исчез Итадори. Он поднимает руку, проводя длинными пальцами по волосам, запрокидывая голову, и тихо выдыхает что-то негромкое, но явно раздраженное. — В чем дело? — Гето обходит его сбоку, заглядывая в глаза. Он видел удаляющуюся фигуру Юджи Итадори мгновениями ранее, и задается вопросом, что могло пойти не так. Он предполагает: — Ты что-то сделал? — Сугуру, — Годжо устало сбрасывает чужую руку с плеча, впервые в жизни чувствуя, что каждое из его слов не просто задело кого-то, но причинило боль тому, кого он совсем не хотел ранить. — Я такой идиот.

***

Ночь наполняется светом, музыкой и звуками гулкой толпы. Церемония Сэцубун находится в самом разгаре: на главной площади дворца, перед деревянным помостом, установленным специально для этого торжества, битком собрались люди. Юджи кажется, что сюда стеклись все жители города, от богатых купцов и придворных до простых крестьян и ремесленников. Огни бумажных фонарей плавно качаются на легком ветру, отбрасывая причудливые тени, а звонкие мелодии подстраиваются под настрой праздника. Помост устелен пестрой тканью, яркой и насыщенной, где кружатся в представлениях фигуры артистов. Мужчины в красных одеяниях с причудливыми узорами и масками демонов О́ни громко выкрикивают древние проклятия, одновременно отбивая ритм бамбуковыми палками. Их движения экспрессивные, пугающие и вихрящиеся — изображая злых духов, которых вскоре предстояло изгнать. Каждый странный жест или резкий поворот сопровождается криками из толпы. Это представление — традиционное начало ритуала, предваряющее кульминацию — было излюбленным зрелищем, особенно для детей. Юджи всегда нравились такие моменты праздника — выступления, музыка, танцы, улыбки на лицах горожан. Казалось, в эти мгновения мир забывал о своих проблемах, люди становились ближе друг к другу, разделяя общую радость. Кицунэ никогда не находился в самой гуще событий, как сейчас, но это никогда не мешало ему изредка наблюдать. Он стоит чуть в стороне, погруженный в общую шумную атмосферу, но не позволяет себе полностью раствориться в ней. Каждая мышца его напряжена, а слух обострен до предела, готовый в любое мгновение сорваться с места. Он интуитивно отслеживает малейшие признаки угрозы — перемены в энергетической атмосфере, — но все по-прежнему тихо. Чарующая тишина, которая, как он знает, вряд ли продлится долго. Наблюдая за представлением, мысли его на мгновение скользят к произошедшему накануне. Возможно… — Юджи задумчиво кусает губу, — возможно, он действительно воспринял чужие слова слишком эмоционально? Если так подумать, за то время, что он знает Годжо, Сатору всегда говорил так, будто был на пьедестале, и, может быть, это был просто такой способ существовать в окружении богатства и власти? Так или иначе, это не отменяет того факта, что Юджи было неприятно слышать нечто подобное. Он вздыхает. У него нет времени на самопознание — хотя эмоции все еще тихо поднимаются в груди, пытаясь найти выход. Он поднимает взгляд на дальний конец площади, где в лучах десятков дополнительных факелов возвышается ложе даймё. В отличие от шумной толпы, люди там восседают чинно и сдержанно. На мягких подушках разместился сам даймё — величественная фигура в темно-синем кимоно с золотыми узорами пагод, деревьев и журавлей. Его спина прямая, и даже издали на лице можно прочесть холодную, властную сосредоточенность, несмотря на то, что глаза прикрывает черная полупрозрачная ткань — вероятно, часть ритуала. Семья и приближенные окружают его, но взгляд Юджи невольно задерживается только на одной фигуре. В белоснежных церемониальных одеждах, расшитых серебряными нитями, рядом сидит Сатору. Его белоснежные волосы, в тон наряду, переливаются в свете луны и огней, словно снег, что окутывает вершины гор. На глазах у него покоится точно такая же черная повязка, скрывающая взгляд, но лишь подчеркивающая яркость падающих на лоб прядей. Фигура Годжо элегантная и выдающаяся, но в ней скрывается что-то недоступное и далекое, как будто он принадлежит не этому празднику, не этому миру — и уж точно не мыслям Юджи. Его жизнь на протяжении долгих лет никогда не переносила его хоть немного ближе к таким людям, как Сатору Годжо — зачем же что-то должно было измениться сейчас? Ему не страшно осознавать, что он попался так глупо. Намного страшнее думать, что Сатору никогда не испытает к нему и доли того, что ощущает он сам. — Он привлекает твое внимание, не так ли? Голос, прозвучавший рядом, достаточно тихий, чтобы не распугать окружающих или отвлечь их взгляд, но достаточно близкий, чтобы Юджи едва вздрогнул от неожиданности. Он поворачивает голову вбок и видит молодого парня всего в паре шагов от себя. Черные, растрепанные волосы наполовину скрывают его холодный, проницательный взгляд. Его одежда внешне проста — темное хаори поверх легкого кимоно, но по ткани и узору, осанке и взгляду, Юджи сразу понимает: человек перед ним был далеко не простым горожанином и уж точно не здешних краев. — Прости за то, что отвлек тебя, — добавляет незнакомец ровным тоном. Юджи моргает, чуть хмурясь, и пытаясь понять, что нужно этому парню? Он его знает? — Э? О чем ты говоришь? — кицунэ позволяет себе обратиться на равных, учитывая, что юноша выглядит примерно одного роста и возраста с Юджи. А еще его немного раздражало то, как невзначай этот кто-то взял и озвучил его мысли, которые он считал защищенными. — Я просто наблюдаю за праздником, как и все остальные. Парень с ежиком на голове указывает подбородком в сторону ложе. — Он — не всеобщий интерес. Обычная толпа больше смотрит на представление, чем на тех, кто сидит там. Но ты… ты смотришь только на него. Юджи чувствует, как напрягаются мышцы его плеч. Он хмыкает, стараясь скрыть это: — Тебя так интересует, куда я смотрю? Ты странный. Кто ты такой? — спрашивает кицунэ, привыкший избавляться от неопределенностей так быстро, насколько это возможно. Незнакомец ухмыляется практически незаметной улыбкой, которая будто бы ничего и не выражает. — Скажем так… человек, которому интересно, почему ты так выделяешься. Такая двусмысленность одновременно раздражает и заставляет Юджи крепче сжать собственное терпение. Он решает отвечать с ломкой осторожностью: — Не очень-то вежливо судить внешность посторонних. Тебя так цепляет цвет моих волос? Незнакомец складывает руки на груди. — Ты прав, это весьма неприлично, — отвечает юноша все тем же бесстрастным тоном. Казалось, ему совершенно не интересен этот разговор, и тем не менее, он был тем, кто его начал. — Просто проходил мимо, вокруг празднующие толпы, богатые и бедные, дети смеются, старики… А ты не похож ни на тех, ни на других. У тебя другие глаза. Юджи окаменело замер, но не стал торопиться с выводами. Вместо этого он медленно выдохнул, позволяя установившейся тишине между фразами заполнять тонкую паутину напряжения. Незнакомец снова говорит, чуть тише: — Ты, должно быть, кто-то важный. Продолжает видеться с тобой, не так ли? Юджи напряженно хмурится, пребывая в полнейшем замешательстве. — Интересные наблюдения, — бросает он как можно небрежнее. — Но беспочвенные. — Может быть, — парень делает паузу, затем равнодушно произносит: — А может, и нет. Увидимся. Он разворачивается и теряется в толпе, оставляя Юджи с чувством беспокойства, неясной тревоги и ощущением, что разговор закончился, так и не начавшись. — Бред какой-то, — шепчет Юджи, смотря вслед незнакомцу, растаявшему в толпе так же быстро, как и появился. В словах человека не было прямой угрозы, но что-то в его пристальном взгляде — холодном, словно обнаженная сталь — звало к осторожности. Странный осадок. Среди прочих звуков представления, гулких шагов артистов и нарастающего возбуждения толпы он слышит новое: пусть шаги и приглушены шумом, человек за его спиной идет уверенно, не стремясь скрыться в суете, но и не создавая избыточного внимания к своему присутствию. — К вашим услугам, Итадори-сан, — раздается знакомо ровный, почти усталый голос. Нанами останавливается чуть позади и сбоку, неподалеку прямо от него, скривив губы в едва заметной линии — не совсем хмурой, но трудно назвать ее дружелюбной. Тяжелый, стоический взгляд скрывает за собой что-то большее, чем уставшую строгость. Он облачен в самурайские доспехи, сбоку виднеется катана, что делает его неотличимым от других воинов в шумной толпе, но для Юджи он выглядит как камень в море — строгий и неизменный. — О, Нанами-сан? — Юджи моргает, выдернутый из собственных мыслей. — Здравствуйте. Что вы здесь делаете? Чуть поколебавшись — что сразу же заставляет кицунэ подозрительно сощурить глаза, — Нанами скрещивает руки на груди, как будто пытаясь подчеркнуть, что его присутствие намеренное. — Наблюдаю за обстановкой, — отвечает он спокойно. — Наблюдаете… за обстановкой? — переспрашивает недоверчиво Юджи. — В толпе? Но отсюда же почти ничего не– — Приказ, — ровно отрезает Кенто, слегка скептически приподняв бровь. Юджи все еще щурится, пытаясь разобрать эту странную уклончивость, но, уже немного начиная узнавать Нанами, не пытается давить. — Значит, приказ, — говорит он, хмыкнув. — Странно, но ладно. А кто раздает вам такие приказы? На этот раз Нанами остается совершенно спокоен: — Не думаю, что для тебя это существенная информация, — произносит он своим привычным деловым тоном. Юджи понимает — пытаться выяснить что-то еще бесполезно. Он отворачивается к сцене, где артисты закончили свое представление, громким стуком сбивая демонов О́ни, которых они разыгрывали. Вскоре слышатся последние крики, и из толпы раздаются аплодисменты. Нанами остается рядом, как тень — его присутствие совершенно ненавязчивое и Юджи не возражает. Несмотря на свою природную обособленность лисьей натуры, рядом с ним Юджи чувствует необъяснимое спокойствие. Музыка меняется. Она становится тише, ритмичнее, грациознее. К восторгу толпы, на сцену плавно выходят великолепные гейши. Кицунэ сразу же замечает у каждой из них в руках аккуратно сложенный веер, который они держат с отточенной годами трепетной грацией. Их кимоно искрятся цветами — серебром на черном и золотом на красном. Движения женщин, их плавность и точность, будто погружают всю площадь в гипнотическое начало танца. Невероятно изящно, думает Юджи. Гейши медленно перемещаются по сцене, то скользя стройными рядами, то образуя круговые фигуры — будто своими движениями они ищут злых духов среди людей. А затем, под звук удара гонга, они разом поднимают веера… И мгновенно раскрывают их. Веера вспыхнули в свете фонарей, и толпа ахнула. Яркие и причудливые узоры на каждом из них, в которых танцуют огонь и свет — все это великолепие будто оживает в руках танцовщиц. Маленькое чувство гордости внутри него не может не зажечься от этого зрелища, узнавая каждый мазок, каждый контур узоров. Светлый отклик в душе, чувство собственной причастности к красоте, сейчас наполняющей площадь. Внезапно Нанами говорит: — Должен признать, они отточили свое мастерство до совершенства. И веера… тоже великолепны. Юджи немного удивляется, не ожидая услышать нечто подобное. Молчание повисает всего на секунду, прежде чем Нанами снова произносит: — Ходят слухи, что это ваша работа. Кицунэ неловко чешет переносицу, стараясь скрыть внезапную вспышку удовольствия. — Возможно. Взгляд Нанами остается на сцене, он лишь слегка кивает, явно принимая это как подтверждение. — Это впечатляет, — говорит он как всегда ровно, но в его интонации слышится что-то настоящее, почти личное. — Не ожидал, хотя, возможно, стоило бы. У вас талант, Итадори-сан. Юджи моргает и переводит взгляд на сцену, где начинают раскрываться первые движения вееров. Улыбка трогает его губы. — Большое спасибо. Это честь. — Кстати, вы… хорошо себя чувствуете? Нанами, наконец, на миг бросает на него взгляд, серьезный и без лишних эмоций, прежде чем снова вернуться к сцене. О. Точно, Нанами ведь тоже был там, на покрытом пеленой мрака заднем дворе таверны. Юджи смутно вспоминает спасительный свет покачивающегося в руках Кенто фонаря. — Да. Со мной все в порядке, спасибо за заботу, Нанами-сан. Нанами ничего не говорит. Его неподвижная фигура рядом с Юджи снова напоминает тень — надежную и не давящую. Тем временем танец продолжается. Гейши кружатся в завороженных глазах толпы, ритм ускоряется, а шаги танцовщиц становятся все быстрее, их движения опасно близки к грациозному хаосу. Кицунэ смотрит на эту магию, чувствуя, как волнение толпы начинает становиться энергией, почти материальной в ночном воздухе. Но затем… Вспышка. Холодная, как внезапный удар, пробегает по его позвоночнику, разливаясь ледяной тревогой. Он чувствует это внутри, словно его сила натыкается на что-то чуждое и темное. Оно было среди них — оно приближалось. Он понял. «Они здесь».⠀ ⠀ ⠀