Фараонка

      Лада почувствовала рывок. Неведомая сила схватила ее за шиворот и потащила вверх, вытаскивая тело на поверхность.              В легких будто водосточную трубу прорвало. Она закашлялась, судорожно пытаясь убрать лишнюю жидкость из легких. Едва осознала, что лежит на земле. Да и то только потому, что повернулась на бок — так было легче избавляться от воды. Проклятая соль врезалась в гланды как циркулярная пила и обещала искрошить внутренности на мелкие лоскутки.              Что за чертовщина?              Лада зажмурилась, пытаясь осознать происходящее.              Ну не могла обычная вода так повлиять. Да, эта была морской, соленой, но велика ли разница? Она не сразу научилась плавать и еще помнила, как ухитрялась нахлебаться обычной речной воды, когда заплывала на глубину с мелководья. Отец только и успевал вот также хватать за шкирку и тащить на песок. Но никогда, никогда еще вода не была такой…              …злой.              Легкие и горло уже болели от издевательств. Она закашлялась еще раз, звуча как туберкулезник на последней стадии, заставляя мышцы вновь напрягаться. Глотку жгло как углями. Так сильно, что Лада поняла — больше кашлять она просто не сможет. Дальше уже не вода пойдет, а ее требуха. Только гадкое ощущение скребущейся соли на задней стенке горла никуда не исчезло. Стянуло нутрянку как узлом, хоть помирай. Она зажмурила глаза, приложилась головой к чему-то холодному. Щеку мазнуло склизким, но думать об этом сил просто не было. В ушах будто стадион скандировал — так громко было.              Прошли мгновения или несколько вечностей, когда мозг ее снова стал обрабатывать информация поступающую из вне. Лада чувствовала, что ее переложили на что-то мягкое и теплое. Хотя холод камней был бы предпочтительнее. И гладит ее тоже что-то пушистое. Из-под прикрытых век пробивался свет. И на грани восприятия мелькали и барахтались пара силуэтов. Ладе очень хотелось поставить им прямо там сходу синдром дефицита внимания и гиперактивности, но она не была дипломированным психологом. Да и просто психологом тоже. А жаль.              Потом начал проясняться слух. Видимо вода вытекала из ушей. И желание поставить мельтешащим и подвывающим от ужаса точкам указанный диагноз усилилось.              — Капитан! Не бросай нас, Ло! Как же мы без тебя?! — выли над ней как над гробом.              Лада скривилась. Голос был пронзительным и срывался уж совсем на истеричные ноты. Это было бы неприятно слушать в исполнении женщины, а уж мужчины (а голос был именно что мужским) — и вовсе странно.              — Ой, да заткнись уже, — просипела она, утыкаясь в мягкое.              — Ло! — взвыл голос, потеряв часть истерических ноток. А потом ее подхватили руки и оттянули от мягкого. Прижали к худому чуть костлявому телу, неприятно впиваясь под ребра. Стянутую объятиями кожу на груди защипала, будто там она ссадила весь эпидермис к чертям собачьим.              — Отстань, — зашипела Лада, пытаясь сбросить руки.              — Капитан! — с другой стороны на нее накинулось второе тело, еще крепче зажимая объятия.              — Ника, да за что вы мне? — пробормотала она обреченно уже не пытаясь вырваться.       Кожу жгло все сильнее. Как будто действительно она вся — одна сплошная ссадина. Только не такая какая бывает если навернуться с велосипеда. А скорее такая, горько неприятная. Взрослая. Как будто она опять сдает этот несчастный фемофлор скрин с соскобом изнутри.              — Мы, — торжественно начал один из сдвгешников, — даны тебе в награду за праведные поступки и кроткие мысли в прошлой жизни!              — Я что, расхитищением могил промышляла?              — Эй! Это обидно!              — Ну за что-то мне должны была достаться кара в вашем лице, — рассудила Лада, не совсем понимаю, что она несет.              — Ло… — печально протянул новый голос.              — К тебе это не относится, Бепо, — улыбнулась она, — Ты — награда, данная мне за столетия праведной жизни.              И застыла.              Бепо?              Глаза ее невольно распахнулись. Свет чиркнул по ним как ножом. Заставил шипеть, моргать и щуриться. Зрение плыло, но Лада была уверена, что не ошиблась в увиденном.              Из-за чужого плеча ей приветливо скалилось лицо (морда?) антропоморфного белого медведя. Белого медведя, откликающегося на «Бепо».              Пиздец.              — Шачи? Пенгвин? — неуверенно позвала она, предполагая, кто именно держит ее в объятиях.              — Здесь, капитан! — засмеялись ей в ответ.              — Хорошо себя чувствуешь? Отпустить тебя? Сама сможешь стоять? Ло! Ответь же!              Угу.              Ло.              Приплыли…              И…              Что делать?              Ладно, Лада, бери себя в руки и помни наставления пингвинов: «Улыбаемся и машем!»              — Я… нормально, — пробормотала она, устало ссутулив плечи, — Пойдемте домой.              — Да, капитан!