Часть 3.
26 сентября 2024 г., 23:08
Джон не появляется в пабе три недели, как и трое других мужчин. Это не мешает ей ходить туда, но с каждым днем она все больше разочаровывается, что их лица не появляются. Уходить, как в прошлый раз, было глупо. Нормальным поступком было бы хотя бы попрощаться. Самый минимум, честное слово.
Хуже всего, что она скучает по нему и его доброй улыбке. Она не догадалась взять у него номер телефона, факса или еще чего-нибудь, чем пользуются такие, как он. Назовите ее злой, она и сама это знает. Но не поэтому она пьет больше, чем обычно — это было бы слишком. Это... по совершенно другой причине, которую она еще не решила. Она натягивает на себя кожаную куртку, прогуливаясь по освещенным улицам, сигарета удобно устроилась между пальцами и поднимается каждые две минуты или около того. Без алкоголя она не смогла бы наслаждаться такой ночью.
Это самое страшное, не так ли? Как половина дня была отнята у нее, красота луны и звезд редко попадалась ей на глаза. Это слишком сильно пугает ее. Но сегодня она не чувствует страха, здоровые эмоции были вырваны из нее алкоголем и травкой.
Этого достаточно, чтобы не чувствовать себя человеком. Дым выходит из ее легких и стелется по освещенным улицам, не видимый никем другим. Раскинув руки, она приветствует ночь, как старого друга, кого-то знакомого, кого она не могла понять с самого детства. Трава с капельками росы ласкает ее сапоги, когда она пересекает один из небольших участков земли между домами, деревья покачиваются на прохладном летнем ветерке.
Странно. Люди говорили ей, что время все лечит или меняет, но на самом деле все осталось по-прежнему. Она отталкивает их, когда они всплывают, но они таятся в каждой тени, темные светящиеся глаза смотрят на нее из углов, когда мир слишком сильно размывается.
Она прыгает на гравийную дорожку, в то время как по другую сторону деревьев проезжает машина. Она едва различает ее сквозь заросли и радуется тому, что ее сущность рассеивается. Возможно, именно этим она и занималась все это время: дым от погасшей свечи медленно поднимался и превращался в ничто.
Она хихикает про себя и прикуривает очередную сигарету. Голова идет кругом, и количество никотина не даст ей покоя, пока она не доберется до дома. Шелест листьев заставляет ее вздрогнуть, но она быстро замечает его. Маленький, прижавшийся к земле, с длинными ушами, лежащими по всей длине его серовато-коричневой спины. Заяц почти вплотную подошел к ней, чтобы она могла до него дотронуться.
Она наблюдает за ним. Ни один из них не двигается. Улыбка дергается в уголках рта, когда она смотрит в глаза зайца — маленькие черные точки, но он тоже смотрит на нее. Она уже собирается протянуть руку, чтобы потрогать мягкий мех, но из пустых глаз на нее смотрит ее отражение.
Выпрямив спину, она тяжело сглатывает. И, как ни в чем не бывало, продолжает путь.
Эта ночь принадлежит зайцу в той же мере, что и ей.
Ее ноги уклоняются от всех путей, которые она обычно выбирает. Дом — не то место, где она хочет оказаться. Неважно, она хорошо знает окраины города, какие дороги и тропинки приведут ее вперед, не лишая листьев и деревьев, травы и кустов, всех маленьких напоминаний о том, что где-то все еще растет дикая природа, неухоженная и нетронутая. Прошло много лет с тех пор, как она гуляла так поздно.
Дома для нее новые, маленькие, на расстоянии друг от друга, в некоторых живет больше одного человека, больше одной семьи, и от них светятся разные люди. Она знает, что скоро взойдет солнце, и все это будет вырвано из ее рук. Возможно, она вообще не вернется домой. Было бы обидно не довести дело до конца.
За поворотом дороги и на другой стороне улицы заглох мотор. Она видит причудливый дом. Ругань и брань, похлопывание по карманам коричневой куртки из овечьего меха, и мужчина идет, чтобы разбить голову о входную дверь. Она понимает, что он остановился в дюйме от нее, когда не раздается ни звука. Незаметно для себя ноги подводят ее ближе.
— Джон? — она вырывается, прежде чем в голове успевает промелькнуть хоть одна мысль.
Он стоит там с сумкой через плечо и темными мешками под глазами, борода такая же неухоженная, как и растения, сгорбленный, плечи ближе к ушам, чем она когда-либо видела. Он оборачивается на звук ее голоса и шепчет ее имя в ночной воздух.
— Привет, — смеется она. Это слишком нелепо, чтобы не рассмеяться.
Он вздыхает и чуть не падает в дверь, прислонившись к ней.
— И ты пьяна.
— Конечно, — усмехается она, глядя на него с минуту. — Ты здесь живешь?
Он кивает.
— Ха, — она знает, что он устал, но не может смириться с этой странностью, не в ее состоянии. — Между прочим, я думаю, что я в основном под кайфом.
Он устало улыбается.
— Почему... ты не идешь в дом? Ты выглядишь так, будто тебе нужно поспать недельку, — улыбается она и оглядывает место. Здесь уже не так темно. На горизонте поднимается свет, еще слишком рано для каких-либо красок. Она добавляет: — Без обид».
— Забыл свои чертовы ключи на базе, — бормочет он и вытирает ладонью лицо. — Полный придурок.
— Я живу всего в паре миль отсюда, — бесстрастно говорит она. — ...Я думаю. Я уже давно иду.
— Все в порядке. Я поеду обратно и заберу...
Ее смех прерывает его, и она идет по маленькой тропинке.
— Джон, ты выглядишь уставшим. Ехать на машине — не самая лучшая идея, — она протягивает руку между ними. — Пойдем, у меня очень удобный диван. У меня есть остатки еды, ты сможешь поесть.
Кажется, это его убедило. Он отходит от двери и поднимает свою сумку, беря ее за руку.
— Спасибо за жалость, милая.
— Это не жалость, — смеется она, ведя его по улицам. Она оглядывается на него и, ей богу, обожает румянец на его щеках. Чувство гордости поднимается в ее груди. — Ты застал меня в хорошем настроении.
— Это видно, — усмехнулся он, хрипло и глубоко.
— Отличный дом, кстати, не могу сказать, что у меня такой же шикарный, но это дом, знаешь, — промурлыкала она. — Не то чтобы я жила там долго... ну, нет. Несколько лет, вообще-то. Иногда я такая дура.
Он хмыкает. Она знает, что он не слушает. Всю дорогу до квартиры она говорит сама, а он перебрасывается парой фраз то тут, то там. Для нее это не имеет значения. В конце концов, он устал. Она видит, как он плетется за ней, стараясь идти ровно и правильно, как обычно, но им и не нужно идти далеко, так что он держится.
Они доходят до дома. Два этажа, на которых разместились три квартиры, каждая со своим входом, и стены достаточно толстые, чтобы не слышать других жителей. Она ведет его в обход, мимо своих клумб, сарая и машины.
Порывшись в карманах, она отпирает входную дверь и входит в дом, снимая сапоги, бросая ключи в корзину и вешая куртку на крючок. Она проходит внутрь, оставляя его за собой и закрывая дверь, а сама включает несколько лампочек, заливая пространство красками восходящего солнца.
Именно в тот момент, когда она хватается за дополнительную простыню и одеяло, сонливые нити в ее сознании, кажется, наконец соединяются. Джон в ее доме. Он будет здесь спать. Она привела его сюда. Это заставляет ее задуматься, но нити распутываются так же быстро, и мелькнувшее спокойствие заглушает тревогу.
Когда они виделись в последний раз, она тоже была готова привезти его сюда. Он добрый. Она слышала о нем только хорошее, а он лишь подтверждает ее похвалы. Она расстилает простыню на диване и оглядывается на вход.
Он развалился в кресле у двери, согнувшись и полусонно расстегивая шнурки на своих военных ботинках. Костяшки пальцев упираются ему в щеку, отчего она вздувается. Она улыбается и поднимается, скользя к нему.
Джон едва поднимает на нее глаза. Когда она приседает перед ним, он поднимает глаза и быстро бормочет:
— Прости, милая.
— Не проблема, — она улыбается и берется за другую ногу, помогая ему вылезти из сапог. Он выглядит смущенным, и это не помогает, когда она хватает его тяжелую сумку и тащит ее через открытое пространство.
— У тебя нет...
— Ты хотел что-нибудь поесть? — она хрипит, опуская сумку на диван.
— Нет, нет, все...
— Хорошо? — она усмехается и кладет руки на бедра. Он упирается плечом в стену, наблюдая за ней с почти детской гримасой. — Если ты не голоден, то все в порядке. Просто знай, что это будет совсем не сложно. Хорошо, дорогой?
Его пристальный взгляд смягчается, и все его тело замирает.
Она наклоняет голову в сторону, и из ее голоса исчезает всякий дразнящий намек.
— С тобой все хорошо, Джон?
Его веки вздрагивают.
— Не говори "в порядке»", — вырывается у нее прежде, чем он успевает это сделать.
Выражение ее лица становится озабоченным, и она широко раскидывает руки. Он выглядит так, будто его ломает. В этом есть что-то ужасное, в том, что такой собранный и непоколебимый человек вдруг рассыпается в ее объятиях. Она обхватывает его за шею и притягивает к себе, а его широкие руки обхватывают ее талию, и он зарывается лицом в ее шею, глубоко вдыхая.
Он пахнет не так хорошо, как в прошлый раз. Пот и грязь на нем явственно ощущаются, но все те же тона виски и дыма, что-то сладкое, похожее на ваниль, с нотками пряности, напоминающей корицу. Слабый, но он есть. Джон почти поднимает ее с пола, крепко обнимая, словно желая прижать к себе.
У нее голова идет кругом. Она чувствует, как они близки, его тело прижимается к ее телу, а ее кожа касается его. Он все еще такой теплый, даже после прогулки по прохладному воздуху. Она хихикает, не в силах сдержаться.
— Ты не рассердишься, если я попрошу тебя принять душ? — она усмехается.
Он смеется, прижимаясь к ее коже, его дыхание теплое. Мурашки бегут по коже, а она пытается казаться равнодушной.
— Если ты слишком устал...
— Может быть, но у меня еще достаточно здравого смысла, чтобы не валяться на твоей мебели вот так, — вздыхает он и отстраняется. Он не сводит с нее глаз, тот же мягкий взгляд, и она отводит глаза.
— У меня есть чистая рубашка, которую ты можешь взять, и штаны, я думаю. Не знаю, достаточно ли они велики, — усмехается она, жар поднимается по ее щекам и распространяется по животу. Не желая, чтобы он видел, она отстраняется и берет его за руку, ведя в уборную. — Там есть и ванна, если тебе так больше нравится.
***
Прайс наблюдает, как она наклоняется под раковину и достает полотенце, кладя его на стойку. При ярком свете он прекрасно видит, как затуманены ее глаза и как пьяная улыбка отказывается покидать ее губы. Конечно, он чувствует себя виноватым, но она пригласила его в дом как раз в тот момент, когда он думал о том, что придется разбить свое собственное чертово окно, чтобы попасть внутрь. Он может только надеяться, что утром она не пожалеет об этом. Беспокоит, как легко он соглашается, когда речь идет о ней. Соуп тоже это заметил — за всю поездку ни один из них не закрыл свой чертов рот, болтая о "новой птичке Прайса" до тех пор, пока он не был готов отправить их в здание без прикрытия. Она смотрит на него, и он моргает, желая стукнуть себя по голове за невнимательность. К его счастью, она смеется и гладит его по груди. — Я спросила, не нужно ли тебе что-нибудь из сумки? — повторяет она. — Я сам могу достать, — усмехается он. Все осталось на базе, в сумке нет ничего, кроме грязной одежды. Может, и глупо с его стороны хранить ключи отдельно, но до сих пор это никогда его не подводило. Преимущество в том, что ключ от мотоцикла чаще всего лежит у него в кармане. — Ложись спать, милая. Я разберусь с остальным. Она ярко улыбается. — Конечно, — хихикает она и выскакивает из ванной, закрывая за собой дверь. Когда она так говорит, он знает, что она не сделает то, что ему сказали. Покачав головой, он щелкает дверным затвором и поворачивается назад. Его удивляет лицо, глядящее на него через зеркало. Рука проводит по заросшей бороде, усы длиннее, чем все остальное, подбородок зарос. Остальная часть его внешности ничуть не лучше. Он раздевается, стонет при каждом напряжении своего все еще натруженного и измученного тела. Ему потребуется несколько дней, чтобы полностью расслабиться, что случается нечасто, но скованность никогда не проходит. В спине постоянно колет, но ему нравится думать, что он еще слишком молод для этого. Прайс заходит в душ. Если бы он был менее уставшим, то не отказался бы от ванны, но помыться важнее, а потом он сможет перетащить себя на диван и — как он надеется — поспать несколько часов. Он морщится, когда теплая вода стекает по его телу и окрашивает кафель в коричневый цвет. От смущения у него заныло в животе: она обнимала его, когда от него, наверное, пахло хуже, чем в зоопарке летом. Именно поэтому он старался держаться от нее подальше. Ничего хорошего из этого не выйдет, ни в коем случае. Они запачкаются, а мир останется чистым. Такова миссия. Так было всегда. Кто-то вроде нее? Кто-то отчаянно оттирающий грязь, прилипшую к ее коже, желая избавиться от нее, пытаясь снова стать чистой — он не нужен ей в жизни. Но что, если бы он мог сделать это проще? Если бы он мог вымыть руки для нее, позволить всему этому налипнуть на него и спрятать от нее. Может быть, он никогда больше не прикоснется к ней. Он позаботится об этом. Она делает его слабым самым мучительным и душераздирающим образом для такого мужчины, как он. Он моет руки в воде и берет одну из бутылочек на полке. На этикетке, наверное, не меньше тысячи слов, и он не сразу понимает, что это средство для мытья тела. Он ворчит, наливая немного средства в руку и выключая воду, другой рукой намыливает свое тело. Сладко пахнущее мыло вспенивается, а голова, кажется, кружится. Оно пахнет точно так же, как она. Такая чертовски милая. Добрая. Он не может себе представить, что она пригласила его сюда, позволила принять душ в своей ванной и подготовила диван, чтобы он мог на нем спать. Когда он берет шампунь, его мысли уносятся все дальше и дальше. Это точный запах ее волос. Несколько минут назад он зарывался в них лицом, касаясь носом ее шеи. Очертания ее тела, прижатого к нему, широко раскинутые руки, приветствующие его в себе. — Джон, ты сука, — прохрипел он и посмотрел на свой твердеющий член. После операции, особенно после тяжелой, хотя и короткой, ему никогда не требуется многого, а когда дело касается ее, то и того меньше. Он пытается думать о чем-то другом, но все время возвращается к ней, все ведет к ее запаху, который окружает его, и все это принадлежит ей. Чего бы он только не отдал, чтобы снять с нее эту тесную одежду. Он упирается предплечьем в плитку, упираясь в него лбом, а рукой обхватывает свой пульсирующий член. Он слишком расслаблен, чтобы остановиться. Он медленно гладит себя, используя воду и мыло. Его плечи содрогаются от удовольствия, а в голове вместо этого возникают ее образы: она заходит в душ вместе с ним, скользит по нему рукой, обхватывая его нежными пальцами, смотрит на него своими великолепными, полными похоти глазами, вода скользит по ее изгибам, позволяя ему ласкать и хватать ее, намыливать ее грудь мылом. Он негромко хрипит, когда его рука ускоряется, выкручиваясь. Это чертовски жалко, как он трахает свой кулак, не в силах перестать двигать бедрами. Он бы выглядел таким большим в ее руке. Он может только представить, как будут звучать ее стоны, он мог бы пожирать ее днями, наблюдая, как она разрывается на части для него снова и снова, и снова, и снова, и, блять, снова. Он гладит свой ноющий член, жестко и быстро. Прайсу нужна разрядка. Ему нужно кончить. Ему нужно выплеснуть это из себя, чтобы выйти из этого чертова душа, пока она не решила, что что-то не так. Он стискивает зубы и закрывает глаза, думая о том, как она прикасалась к нему, все эти недели назад в пабе, руки были нежными и мягкими... Будет ли она такой же в постели? Это едва уловимое прикосновение прошлось бы по всему телу, дразня и издеваясь над ним, пока он не сорвется. Прайс знает, что ей бы это понравилось: подталкивать его к краю, пока он не станет слишком отчаянным и нуждающимся, чтобы наконец дать ему то, чего он хочет. Может ли она принять его всего? Загнать весь его член в свою мокрую щелку одним махом или ей придется потрудиться? Покачиваться вверх-вниз, пока ее влага скользит по его стволу. — Блять, милая, — простонал он, представляя, как она стоит перед ним на коленях и вбирает его через свои розовые губы. Позволит ли она ему покрыть ее лицо полосками своей спермы, может быть, она настоит на том, чтобы обхватить своим маленьким дерзким ртом толстую головку и проглотить каждую его каплю. Он задыхается, наслаждение пронзает его. Его тело напрягается и вздрагивает, будто его поражает молния, и он кончает в руку. Каждый толчок посылает еще одну мелкую дрожь, и он тяжело дышит, надеясь, что оставался таким же тихим, как хотел. Если бы она услышала, он бы сразу вышел через парадную дверь. Прайс качает головой и вытирается, позволяя эндорфинам проникать в него вместе с колотящимся сердцем. После этого он быстро выходит из душа, вытирая полотенцем почти всю верхнюю часть тела. Прежде чем отпереть дверь, он оборачивает его вокруг бедер. На полу, покрытом ковром, лежит груда одежды, а сверху наклеена липкая записка со смайликом, нацарапанным мелким шрифтом: "Ушла спать. Надеюсь, одежда подойдет. Тарелка на кухне. Ешь, Кэп." Снова закрыв дверь, он кладет записку на стойку и примеряет одежду. Рубашка немного теснее на руках, чем ему хотелось бы, если она предназначена для сна, но она чистая и пахнет потрясающе. Серые тренировочные штаны такие же, но, полагает он, это не будет иметь большого значения, если он укроется одеялом. Насчет тарелки она тоже не соврала. Выйдя из ванной, он ощущает, как запах разносится по квартире, и практически летит на кухню. Он с радостью видит, что это ничего вычурного — но и точно не остатки еды — просто яйца, сосиски и немного бекона в квадратиках. Он съедает все это и идет к дивану, уверенный, что уснет еще до того, как его тело коснется мягких подушек.
