44 секунды до полуночи

Кап-кап-кап-кап. Гермиона медленно прикрыла глаза, старательно уговаривая себя сохранять спокойствие, но мерный звук стекающей воды за узким отверстием под потолком камеры, призванным служить окном, слишком сильно бил по натянутым до предела нервам. От этого стука все внутри нее мелко дрожало, вторя ударам воды, разбивающимся о камень, и, казалось, того и гляди обещало взорваться буквально в любую секунду. Как тикающая бомба, лежащая прямиком у нее в ногах. Чтобы хоть как-то отвлечься, Гермиона уже примерно в миллионный раз обвела долгим взглядом свое нынешнее пристанище, вновь подмечая про себя, что этот способ убить время по праву занимал первое место в ее личном топе самых скучных на свете. Но все же этот вид «развлечения» был единственным, что она могла себе позволить. Единственным, что помогал ей не сойти с ума. Темные, почти черные от многолетней грязи стены, пропитанные болью и горечью, будто еще сильнее сдавливали и без того постоянно раздраженный рассудок. Они лишали ощущения пространства. Лишали самого понятия безопасности, как и покрытый странными разводами и плесенью сырой камень, являющий собой палитру всех оттенков бурого и коричневого. Он сокровенно хранил в себе истории людей, что когда-либо попадали в это место, и Гермиона невольно ловила себя на том, что часто размышляет, кем они могли быть. Такими же, как она сама, осужденными за желание добиться той самой победы, за которую так отчаянно сражался Орден? Опасными преступниками, которых бросали сюда для того, чтобы они коротали остаток своего жалкого существования в ожидании смерти? Оклеветанными, оставленными наедине с собой и своей душой, что все никак не могла поверить в предательство? По какой еще причине люди оказывались в Азкабане? Гермиона размяла затекшие кисти рук, надежно скованные кандалами с высеченными на них заклинаниями сдерживания магии, и шумно вытолкнула носом воздух из легких. В тюрьме всегда отвратительно пахло чем-то тухлым, что периодически спирало дыхание и вынуждало глотать столь необходимый кислород ничтожно маленькими порциями. Казалось, что этот смрад вперемешку с солью оседал на трахее и его попросту невозможно было откашлять или прополоскать тем ничтожным количеством воды, которое выделяли заключенным. Он оставался в ноздрях, плотно въедаясь в ткани, и забивал собой все возможные остатки свежего воздуха, который периодически просачивался сквозь решетчатое окно камеры, что являлось единственным источником света. Раньше Гермиона думала, что в Азкабане должно пахнуть морем ввиду местоположения тюрьмы. Ей даже наивно представлялись вечная соль и бесконечные крики чаек. Возможно, ударные порывы ветра, когда волны собирались в бушующем шторме, но реальность оказалась совсем не такой, какой виделась в самом начале. Еще до попадания в это место. Здесь пахло кровью, потом и отчаянием. Испражнениями и рвотой. И единственным, что хоть как-то напоминало о море в Азкабане, была расчесанная до безобразных ран кожа от вечного раздражения из-за соли. Гермиона распахнула веки, зябко поежившись от сквозняка, что бесцеремонно вполз под ее уже довольно захудалую тюремную робу. Безумно хотелось посмотреть на часы, чтобы узнать время. Получить призрачную иллюзию того, что все было под контролем. Сейчас это было практически неслыханной роскошью, и потому, как только Гермиону перевели в камеру, служившую переговорной, она принялась про себя вести отсчет. Просто чтобы понимать, сколько времени ей пришлось ждать, пока наконец решится ее судьба. Точно так же, как она по вечерам считала секунды до характерного стука, с которым запирались двери, соединяющие коридоры между камерами с выходом в основной блок тюрьмы, к охране. Секунды, что отделяли ее от прихода дементоров. Секунды, что неумолимо вели ее к полуночи. Вели ее к вынужденному расставанию с частью души. Десять. Одиннадцать. Двенадцать. Гермиона вздрогнула, услышав лязг замков, что трещали под влиянием магии, и внутренне напряглась, инстинктивно сжимаясь всем телом. С одной стороны, она безумно ждала этого момента, бесконечно терзая запросами своего адвоката, что так любезно предоставило ей Министерство, которое в свое время и бросило ее в Азкабан. Грейнджер на самом деле отчаянно надеялась, что однажды это выгорит. Что ей удастся достучаться, дорваться до правды и она обязательно добьется желаемого. А с другой стороны, на которой не было ничего, кроме самой Гермионы, уставшей, практически бездыханной, ей хотелось просто закрыть глаза и раствориться в воздухе. Исчезнуть из этой Вселенной, чтобы не оставить после себя больше ничего. Только лишь пустоту. Дверь в камеру распахнулась, и внутри Гермионы все машинально свернулось в клубок, пока она сама с трудом пыталась унять волнение. Вибрация воздуха облизывала льдом кожу, что не была скрыта потрепанной тюремной робой, и Грейнджер отчаянно захотелось накинуть на плечи что-то еще, чтобы унять внезапный озноб. Это было странно, но она словно почувствовала постороннее присутствие еще задолго до того, как услышала стук шагов в коридоре. Услышала, как в ноздри ворвался аромат волн, что морской солью сливался с шалфеем и табаком, разительно отличаясь от всего, что было у Гермионы до этого момента. Выбрасывая ее в какую-то совершенно другую реальность. Этот аромат казался до неприличия восхитительным после того амбре, что сопровождало каждый день Гермионы, и она даже поймала себя на мысли, что, скорее всего, именно так и пахло в раю. Если бы он существовал на самом деле, конечно же. Брошенная в Азкабан, лишенная возможности общаться с кем-либо, кроме своего адвоката, Гермиона на какой-то момент потеряла веру в Бога. Потеряла ведущую к нему дорогу. Сейчас она стояла посреди ворот, заросших густым плющом, и не знала, что ожидало за ними. Может быть, за ней отправили самого Люцифера, пропахшего дорогими сигаретами и совсем немного свободой? — Мисс Грейнджер, добрый день. Это было подобно грому среди ясного неба. Отвыкшая слышать хоть что-то, кроме шороха плащей дементоров, Гермиона испуганно вздрогнула и сжала ладони в кулаки. Закованные в магические наручники запястья противно саднили, но это в какой-то момент словно перестало казаться даже немного значимым. Собственная фамилия, сказанная этим, будто незнакомым, голосом, совсем не вязалась у нее во что-то настоящее, ибо было настолько же нереальным, как, например, солнце во время полярной ночи. Он никогда не обращался к ней так. Никогда даже не пытался говорить подобным образом. Нет. С трудом заставив себя пошевелиться, Гермиона подняла взгляд на вошедшего и из последних сил гордо вздернула подбородок, процедив: — Министр Малфой. Мерлин, может быть, это все всего лишь сон? Вдруг она просто провалилась в очередной ночной кошмар и теперь никак не могла найти выход? Как там говорят? Чтобы проснуться, нужно умереть. Что ж, эту часть представления Гермиона слишком часто репетировала в своей голове последнюю пару недель, чтобы напортачить в финальном прогоне. Стоящий у входной двери Малфой ни на миг не изменился в лице, но Грейнджер по-детски наивно надеялась, что он заметил, как она намеренно опустила ответное приветствие. Конечно же, нет. Дыхание Гермионы инстинктивно замедлилось, пока она следила, как ее собеседник устраивался за столом напротив нее. Как если бы она была загнанным в тупик несчастным оленем, который пытался спрятаться от преследовавшего его дикого зверя. Спастись. Сохранить свою жизнь любой ценой. Малфой молчал, за все это время не удостоив Гермиону даже коротким взглядом. Он неторопливо раскладывал перед собой документы, где она исподтишка смогла высмотреть свою фамилию, и лишь периодически постукивал по столу средним пальцем, словно подбирая верные ноты на воображаемом пианино. Пауза затягивалась, и Гермиона, изнемогая от ожидания, нетерпеливо поерзала на стуле. Ей безумно хотелось начать разговор, но что-то внутри подсказывало, что этого делать не стоило. Инстинкты? Видимо, даже раненый олень, коим она себя воображала перед Малфоем-хищником, все еще надеялся продолжить сражаться за спасение. — Значит, три акции протеста, мисс Грейнджер? — словно вечность спустя, наконец начал Малфой, и Гермиона снова вздрогнула. Мерлин, кажется, ей стоило попросить у надзирателей добавить в те помои, что в Азкабане гордо именовались ужином, что-нибудь из успокоительных трав. — Я не ожидала, что рассмотрением моего дела будет заниматься сам министр магии, — она пробно растянула губы в подобие улыбки, но треснувшая и засохшая коричневой коркой кожа на них тонко намекнула, что это было плохой идеей. — В чем причина оказания мне такой чести? — Я задал вам вопрос, мисс Грейнджер, — холодно процедил Малфой. — Не заставляйте меня ждать ответа. Гермиона с огромным трудом вынудила себя протолкнуть дальше по горлу комковатую слюну, старательно сглотнув. В голосе Малфоя было столько холода и нечто такого, что больше напоминало плохо скрытую угрозу, что ей захотелось одеться потеплее. Черт, даже дементоры не вызывали в ней ощущения льда на коже сильнее, чем человек, сидящий напротив. Почему он выглядел так, словно только что собственноручно задушил с десяток невинных людей? — Все верно, господин министр, — хрипло выдавила Гермиона, откашлявшись. Мерлин, она бы сейчас все отдала за глоток воды. — Три успешно проведенные акции протеста. — Две, — Малфой хмыкнул, опуская взгляд в ее документы. — После третьей вы оказались в заключении почти на год. — Но я успела ее провести, — парировала Гермиона, старательно гася в себе волну возмущения. Ей нужно было во что бы то ни стало добиться освобождения, а значит, следовало держать себя в руках. — Закон приняли, — Малфой поднял голову, смотря ей прямо в глаза. — И согласно нему все магглорожденные обязаны ежемесячно сдавать кровь, чтобы чистокровные и волшебники, рожденные только от одного родителя, наделенного магией, могли сохранить необходимый баланс. — Так вы называете это балансом? — фыркнула Гермиона, не сумев сдержаться. — Вливать чистокровным и полукровкам кровь магглорожденных, чтобы создать так называемое равенство магии? — Именно так, — Малфой кивнул, оставаясь все таким же беспристрастным. — И добровольная сдача крови дает свои плоды. — Вы делаете это насильно! — Гермиона резко поднялась на ноги, окончательно поддавшись волне гнева, что буквально ворвался в вены пополам с адреналином. — Как тут можно говорить о добровольцах, если вы отлавливаете их на улицах! Вы забираете столько, что некоторые попросту не могут это вынести и штабелями отправляются в Мунго! Вы убиваете людей! Как вы можете говорить, что война вас многому научила, если продолжаете делать то же, что и во время нее? Вы все так же истребляете грязнокровок, только теперь законно! Что же изменилось? Ее вдруг резко притянуло обратно на стул, с силой припечатывая к сиденью так, что Гермиона ударилась грудной клеткой о край столешницы. Ахнув от неприятных ощущений в области ребер, она болезненно сморщилась и, подняв взгляд, успела заметить, как Малфой убрал волшебную палочку обратно в складки министерской мантии. — Как ты пронес сюда палочку? — растерянно пробормотала она. — Ведь это запрещено. Малфой поднялся со своего места, не удостоив ее ответом, и начал медленно обходить стол, приближаясь к Гермионе. Внутри нее все напряглось в предчувствии опасности, но она изо всех сил старалась не подавать виду. Она выдержала почти год в компании дементоров. Она была совсем одна триста двадцать дней. Неужели ее сможет напугать Драко Малфой? Мальчишка, что постоянно задирал ее в школе и грозился в случае чего нажаловаться своему папаше? Запахи шалфея и морской соли усилились кратно, и Гермиона сухо сглотнула, стараясь унять першение в горле. Малфой подошел к ней почти вплотную — настолько, что она могла хорошо рассмотреть ткань, из которой была выполнена его мантия. Тонкая. Явно очень дорогая. Мерлин, даже она выглядела роскошно, особенно в сравнении с тем тряпьем, что прикрывало сейчас тело Гермионы. Машинально подняв голову, она увидела багряно-красную букву «М», покоившуюся на правой стороне его мантии в районе груди. Как символично. Продвигать пропитанные кровью законы и везде окружать себя ею. Что ж, видимо, ему льстило это вечное напоминание о том, чем он занимался. — Кажется, в заключении вы совсем забыли о хороших манерах, мисс Грейнджер, — Малфой обхватил пальцами подбородок Гермионы и ощутимо сжал, поворачивая ее голову так, чтобы смотреть прямо в глаза. В его взгляде крошился на осколки лед, больно царапая кожу, и Гермиона замерла, вдруг почувствовав где-то за грудной клеткой нечто тяжелое. Словно инстинкт самосохранения, что все это время лишь монотонно раскачивался из стороны в сторону, подобно маятнику, сейчас с силой бился о стены разума Гермионы, создавая грохот, как от барабанов. В Малфое было слишком много обещаний, и все они несли за собой только падение в пропасть. Гермиона чувствовала это. Он больше не был тем, кого она когда-то знала. Сейчас перед ней стоял совершенно иной человек, и она решительно не понимала, как ей следовало себя вести. Черт. Ей было страшно рядом с ним. Страшно и холодно, словно она стояла в самом центре склепа. — Я прошу прощения, господин министр, — скользнув языком по пересохшим губам, прошептала Гермиона. — Такого больше не повторится. Малфой молча смотрел на нее, продолжая сжимать кожу ледяными пальцами, и Гермионе на миг показалось, будто он все это время размышлял, стоит ли прямо сейчас свернуть ей шею. В ту секунду, когда его ладонь наконец покинула ее подбородок, Грейнджер почувствовала ни с чем не сравнимое облегчение, что моментально отразилось у нее на лице. Она едва слышно выдохнула, расслабляя все время до этого излишне напряженную грудную клетку, и, чтобы успокоиться, слегка растерла ноющие под наручниками запястья кончиками пальцев. От долгого ношения этих «браслетов» на коже уже плотно отпечатались руны, сдерживающие магию, и, заметив это, Гермиона позволила себе тихонько хмыкнуть. Еще одно проявления равенства. Ее лишили возможности пользоваться волшебством, чтобы перевести в переговорную, но Малфой принес с собой палочку, которые запрещены в Азкабане. — Вас выпустят через три дня, мисс Грейнджер, — Малфой опустил ладонь на лежавшие на столе документы. — Прошение вашего адвоката было одобрено. — Что? — лицо Гермионы вытянулось от удивления. — Но я… Она никак не могла угнаться за табуном мыслей, что галопом сменяли одну за одной в работающем на полную разуме. Гермиона на пару со своим защитником составила не меньше сотни прошений на освобождение, но все они были отклонены. Адвокат не раз повторял, что ее заключение под стражу стало показательным примером того самого равенства, о котором столько говорил новый министр магии. Гермиона Грейнджер в Азкабане — это еще одно доказательство, что теперь для закона нет привилегированных. Отныне все равны. И вот сейчас, когда Гермиона совсем отчаялась и отправила последний запрос, клятвенно себе пообещав, что в случае неудачи попросту перестанет бороться, ей пришел положительный ответ. Ответ, который ей принес сам министр магии — Драко Малфой. — Вы должны помнить, мисс Грейнджер, что я делаю вам большое одолжение, — мерно продолжал Малфой и, смотря ей в глаза, открыл личное дело Гермионы, начав листать страницы. — Если подобное случится еще раз, вы сгниете в Азкабане. Он вновь вытащил волшебную палочку и вывел руну прямиком над последним листом, ставя на нем свою подпись. Черт. Малфой только что прямо перед Гермионой одобрил ее прошение. Министерское помилование. Он сделал это. — Я надеюсь, что мне не придется вам объяснять, как работают законы в нашем с вами мире, — Малфой вновь обратил взгляд на замершую в недоумении Гермиону. — Отныне если вы решите нарушить установленный порядок, то, конечно же, отправитесь прямиком в Азкабан как рецидивистка, уже без возможности проведения суда. — Но люди будут против моего заключения. — Люди не хотят новой войны, мисс Грейнджер. И если ради этого им следует пожертвовать одной излишне поверившей в себя героиней, то, не сомневайтесь, они первые бросят в вас камень. Малфой коротко кивнул, словно тем самым ставя своеобразную точку в их разговоре, и, развернувшись, направился к выходу, оставляя документы на столе. Гермиона молча смотрела на его идеально прямую спину, старательно анализируя услышанное. Ей безумно хотелось верить, что таким образом Малфой просто планировал ее запугать. Сделать все возможное, чтобы держать ее под контролем. Чтобы она даже не пыталась протестовать. — Вы же не думаете, что это конец, господин министр? — почти шепотом спросила она, когда Малфой уже стоял у самой двери. — Что я просто так сдамся. Малфой на мгновение застыл, а затем медленно повернул голову в сторону Гермионы. Он не смотрел на нее прямым взглядом, скорее Малфой будто изучал каменную стену напротив себя, что была в меньшей мере испачкана пятнами плесени, но Грейнджер отчего-то не сомневалась, что находится четко в поле его зрения. Повисшая пауза становилась все тяжелее и ощущалась практически как кусок бетона над головой. Гермиона ждала. Ждала его реакции. Ждала хоть чего-то, что даст ей больше ответов на вопросы. Ждала чего-то, что подскажет ей, как действовать дальше. — Тогда я лично займусь вашим наказанием, мисс Грейнджер, — холодно бросил Малфой, опуская пальцы на дверную ручку. — И в этом случае, поверьте, вы будете умолять меня об Азкабане. Он резко дернул дверь на себя, распахивая ту с характерным тяжелым скрипом, и спустя мгновение покинул переговорную, забирая с собой ароматы шалфея и моря. Малфой оставил Гермиону дожидаться охранников тюрьмы в одиночестве, и она наконец позволила себе то, о чем даже не мечтала практически целый год. Гермиона улыбалась. Широко. Искренне. Ведь больше она не была одна. Теперь с ней была надежда.