Колыбельная

Пропороли его почти у самых складов. Он шел, глядя себе под ноги, вороча ножичек в кармане, грея руки друг о друга и похрустывая застывшим от мороза снегом. Валенки заиндевели, и идти в них было уже тяжело. Гриф, впрочем, жаловаться не собирался — шел себе да шел, проговаривая про себя степную считалочку. Пальцы покалывало и на руках, и на ногах: зима в Горхонске выдалась лютая. Когда он дошел считалочкой до трех, а ноги привели его к закутку меж складов, кто-то кинулся на него сбоку. Тяжелый удар в лицо, от которого зазвенело в ушах и мошки перед глазами полетели, а за ним еще один. Кровь тут же брызнула носом. В подмигивающем свете фонаря сверкнул нож, вор вскинул собственный и, не глядя, ткнул им нападающего где-то внизу. Резкая боль пронзила его самого в боку, еще, еще — Гриф вцепился костенеющими пальцами в чью-то куртку и, не глядя, сам бил лезвием куда ни попадя: то ли в плоть, то ли в одежду. Если уж убивца не падал, то, значит, мазал он лишь по одежде. Они боролись стоя и абсолютно молча, лишь пыхтение и хруст снега окружали их. Мужик этот неожиданно молоком пах, да хватался так сильно, будто быком был, а не человеком. А его самого вдруг одолел лютый холод, а еще слабость, так что Гриф осел на землю, держась за живот. Влажно. Огромная фигура сперва отвесила ему пинка, вызывая приступ такой жуткой боли, что помутнело перед глазами, а потом и была такова. Кровь загудела в ушах, сердце заколотилось в глотке. Он потерял нож, в руках стало по-странному пусто. Проиграл так глупо и так быстро. Он слишком устал за сегодня. Слишком невнимательным оказался. А ведь так и знал с утра, что не надо ходить к Ларе. Все ни к черту было этим утром: щепка, которой он игрался, вонзилась ему в пальцы. Упал на ногу ящик. Ну а теперь он смотрит на разгорающиеся звезды и усиливающийся снегопад, и едва дышит от мороза, пытаясь удержать свои потроха на месте. Острая боль внизу живота не дает уснуть раньше времени. Когда она становится хотя бы немного терпимой, Гриф очень медленно пытается сесть, а затем и встать. Но поднимается он лишь на колени, тяжело волоча за собой безразмерную куртку. Совсем скоро начинает ползти на боку, каждый сантиметр ему дается с огромным трудом. Ему больно, так больно — во рту от этого собирается кисловатая слюна. Тошнит. Он падает окончательно прямо под фонарем, всего лишь из тупика выбравшись, да там и пропадает на волю зиме. «Допелась канарейка» — мелькает глупая мысль, но сразу сгорает в жаре приближающейся гибели. Он теряет сознание, хрустя зубами от мучительного спазма.

***

Стах идет в свою лабораторию, когда видит странный сугроб. Не бывает собак таких размеров у них в Горхонске. Он оглядывается осторожно и подходит ближе. Снег валит нещадно, но вблизи ясно, что это человек. Куртка знакомая… Рубин тянет тяжелое, но еще теплое тело на себя и вздрагивает, узнав в рыжине волос Грифа. Снег под ним алый, руки все в крови, под глазом синяк, бровь рассечена. Лежит примерно между своим убежищем и Стаховской прозекторной. Мороз жжет щеки, остужает дыхание, но выбор мужчина делает даже не раздумывая. Тяжело наклонившись, он поднимает бывшего друга и, не прекращая оглядываться, тащит его к себе. Если бандюки узнают или увидят, спрашивать не станут — порешают за своего-то главаря, не подумают что он выхаживает его. Поэтому, с трудом открыв дверь, он тут же захлопывает её. Уложив Грифа туда, где он привык вскрывать трупы, Рубин запирается на щеколду и скидывает куртку. Профессионализм не позволяет ему поддаться страху, сердце его становится холодным, будто перед ним чужой человек. И даже если тревога бьется где-то на периферии, он не реагирует на неё. Руки движутся механически. Проверить пульс — кровь толкается в кончики пальцев чуть медленнее нужного. Кажется, Грифу удивительно повезло, и ему не попало ни по одному из органов. Установив лампу, Стах приготовил раствор для обработки рук и инструментов, и стал освобождать пострадавшего от многочисленных слоев одежды. Раскуроченный живот попервой выглядел жутко, Стаху мерещились выпущенные кишки, но при обработке оказалось, что раны пусть и глубокие, но не смертельные. Вздохнув, врач принялся за работу.

***

Очнуться оказалось больновато. Гриф поспешно открыл глаза, зажмурился из-за яркого искусственного света, а уже после ощутил тяжесть во всем теле и знакомое ощущение морфия в крови. Вот почему проснуться со вспоротым брюхом было не «пиздец как невыносимо», а «больновато». Перед глазами поплыло, в ушах зазвенело. Он повернул голову и заулыбался светлым глазам Стаха. — Чего смурной такой, а, Сташ? Неужто помирает кто? — хрипит и каркающе смеется, а после смотрит вниз. Руки у него все в подсохшей крови. На животе страшнючий шов, обработаный, но такой жуткий, что воротит. Гриф роняет голову обратно и, не глядя, вцепляется онемевшими пальцами в рукав врача. — А если б он тебя так? Я ж лечить-то не умею. Ох, Сташа, — из-за морфия сознание немного помутилось, и он стал нести чепуху. Еще и горько так стало, будто ответ на страх и боль наступила лишь сейчас. Услышав чужой голос, Стах перестал разматывать бинт, и удивленно посмотрел вниз. Гриф держался за него и тихонечко бормотал. Без всей этой громоздкой одежды он казался совсем маленьким и болезным из-за потери крови. Стах терпеливо наложил марлевую повязку, укрыл начавшего дрожать друга, и приставил стул. Держал его за руку и медленно гладил по мокрым волосам, отвлекаясь разве что на обработку ссадин на лице. Где-то через полчаса Гриф утих и уснул. Рубин, утомленный бессонными ночами, сложил голову там же. Проснулся он рано. Рука Грифа расслабилась и выпустила Стаховскую. В целом на его лице царило такое умиротворение, будто все беды его покинули. Так и было, впрочем. Рубин взял в руки тетрадь и записал все повреждения, что получил Гриф. Потроха ему не выпустили, только нанесли глубокие порезы. Спасли вора от смерти два жилета, фартук, рубашка и майка. Сотрясения нет. Все кости целы. Он разве что только потерял крови предосиаточно, но это несложно поправить. Жить будет. Увлекшись записями, он не заметил как Гриф проснулся. Тот не шевелился, притих, наблюдая как большие руки Рубина выводят закорючки на бумаге. Они давно не находились так близко. Жили в двух шагах, но с уезда Бураха почти не разговаривали. Стах ушел в себя и сосредоточился на обучении у Исидора. Отношения их складывались все страннее, а потом старший Бурах умер, и на смену ему приехал младший. Стах взбеленился, на него ополчился Уклад. События завертелись: Стах отверг его предложение о помощи, просьбу тоже. И Грифу казалось, что вот еще день-другой, и Стах будет в рядах солдатиков Блока. Стоять с обритой головой, держать винтовку, выправлять осанку. От этого сердце сжималось, он хотел иного. Хотел восстановить всё, что было между ними тремя. Четырьмя, если считать его самого. Он всегда хотел рядом с собою Стаха. Но уступал, видя их нежную, трепетную связь с Ларой, видя его отношение к жизни и великие планы, боясь похерить всё. Боясь показаться дураком или человеком еще худшим, чем он являлся на самом деле. Стах поднял голову и они встретились взглядами. Гриф моргнул, но отворачиваться не стал. Стах вообще обладает удивительными, завораживающими глазами. Всегда бесконечно печальные и усталые, всегда подернутые пеленой раздумий, всегда будто бы бездушно-серые, но выражающие столькое . Гриф улыбнулся будто бы виновато, и первым прервал зрительный контакт. — Ты извини меня, Сташ. Не знаю чем я перед тобой провинился. За все прости. И спасибо что подобрал. Я уже думал что ноги протяну там. И холодно было как. как в могиле. Я в могилах не бывал, конечно, — Гриф неловко кхекает, садится под пристальным взглядом Стаха. Кутается в тонюсенькое одеяло, хорохорится и вдруг рассыпается словами: — Не пойму только, на кой черт меня лечить. Говорил — Стах, идем ко мне, укрою от Уклада! Ни ответа, ни привета, бегал по углам как чумная крыса. А я думай — где он, как он, молодняк посылай присмотреть да вызнать, сам носись за новостями, не прибили ли где Станислава, мать его, Рубина! А когда Брага. это ладно. Ты, наверное, свысока на меня глядишь. Как на Бураха взглянул, когда думал что он Исидора-то пришил. Ворье, что с него взять. Но я боялся за тебя. Не мою помощь, так столичного бы принял. Или Медведя вон. Да хоть Ларину! К ней никто не суется. Да и она бы тебя приняла. Вы же там что, жениться. — Ничего не жениться! Завел ту же шарманку! — Стах взвинчивается вмиг, скакивает на ноги и начинает нарезать круги по маленькому пространству. Кидает блокнот на полку и останавливается, не глядя на Грифа, — Сколько мне надо раз тебе сказать — нет между нами ничего! И не будет. Я просто. я устал, Гриф. Исидор никогда не хотел делать меня менху. А вам и втроем было хорошо. Без меня вам всегда было лучше. У меня. ничего не получалось. Я так устал, Гриш, так устал. я не могу выйти отсюда. Я не хочу ни помощи, ни спасения. Зачем я тут вообще нужен? Лучше. лучше сгину от Уклада или на войне. я никому не нужный. Я — деффект. С каждым словом Стах горбился все больше, и дышал все тяжелее. Он держался за спинку стула, сгибаясь едва ли не пополам, и пропуская воздух сквозь зубы часто-часто. Гриф, выругавшись, спустил ноги на пол, прошел шаг, обходя стул, и просто обнял Стаха. Тот стал заваливаться вперед так сильно, что Гриф едва успел вырулить и сесть на преграду между ними боком. Стул крякнул. Рубин рухнул на колени и, закрыв голову руками, продолжил бормотать что-то несвязное и рыдать. В голос. Так болезненно и тяжело, что Гриф был готов лить слезы вместе с ним. Стах уткнулся куда-то в грудь Грифу, его вой создавал вибрацию в грудной клетке. Спина его вздрагивала, ноги то и дело сучили по полу. Быстро одеяло вымокло насквозь. Гриша только и мог что прижать друга к себе обеими руками и гладить по лопаткам. — Ты нужный, Сташ. Ты нам нужный. Ты. мне нужный. Понимаешь? Я так боюсь за тебя. Всё время боюсь что мои придут и скажут — тебя поймали. Боюсь что ты сбежишь на эту войну. Боюсь что. Ну чего же ты Сташ, а? Как же мы тебя можем забыть? Сташа, мой хороший, ты и без менху самый лучший врач. Ты остался здесь, когда все ушли. Остался, потому что знал — без тебя город сгинет, — он прервался, поднимая взгляд к потолку и пытаясь удержать слезы, — Ты поплачь, поплачь, тебе легче станет. Я свожу тебя к Артёму. И к Ларе свожу. И с тобой буду тут, хоть все время. Ты совсем одичал, забыл с кем через крапивные кусты за малиной лез, с кем Горхон вброд переходил босой, — Гриф все же стал шмыгать, ведь надрывное рыдание Стаха превратилось в тонкий скулеж, надорваный и тихий. Он стал сползать больше на пол, усаживаться, и Гриф, терпя боль в порезах, сполз туда же. Руки Стаха наконец прекратили царапать бритую голову и бессильно обвились вокруг Грифа. Рослый мужчина стал захлебываться слезами, некрасиво икать, как это бывает всегда при истерике, и давиться совершенно непонятными словами. Гриф разобрал лишь «я не достоин, я не заслуживаю, никто не должен любить меня, я никчемный» и все в этом духе. — Я люблю тебя, Сташ. Я сейчас с тобой и не вру. Я не вру тебе, Сташ, — он отнимает лицо Рубина, заплаканое и красное, и безобидно целует его в лоб, в щеки, в нос, собирая соленую влагу. Кажется, это успокаивает его, потому что с каждым поцелуем он все больше затихает, и прекращает проклинать себя. Постепенно даже шмыганья сходят на нет, и он тихонько укладывается обратно на грудь Грифу. Тот гладит его по голове, наслаждаясь ощущением, которое приносят его коротенькие упругие волосы, и покачивается вместе с ним. Рана продолжает ныть из-за чужого веса, но вор не обращает внимание на это. Есть вещи важнее. Они долго сидят в тишине, прерываемой лишь дыханием редким шмыганьем. Стах не шевелится вообще, кажется, даже не открывая глаз. Грифу не видно. — Ты правда все еще хочешь. после всего что я сделал. хочешь общаться со мной? — кажется уже что они собрались спать прямо на полу, когда Рубин наконец прерывает тишину. Голос его звучит чужеродно, очень низко и сипло. Он садится уже сам и опускает голову, расковыривая заплатку на своих штанах. Длиннные ноги его вытянулись по полу и уперлись в низкий столик. — Я хочу не просто общаться. Но. это уже дурость. А чего это ты такого сделал? Просто заперся сам в себе, да и всё, — Гриф качает головой. Улыбается грустно и глядит на Стаха, пока тот не поднимает голову. Кажется, Рубин впервые за долгое время наконец может разглядеть старого приятеля таким, какой он есть. Рыжие ресницы слиплись, веснушки стали ярче из-за побледневшей кожи. Глаза поголубели до невозможного, а губы плотно сомкнулись, превраащаясь в тонкую нить. Так бывало всегда, когда Гриф пытался сдержаться. И неважно в чем — в том, чтобы обругать кого-то, закричать от радости, проговориться или остро пошутить. Нечто далекое, давно забытое, поднялось в Стахе, закружилось, зазвенело по ребрам и, не успев подумать, он потянулся вперед. Кажется, губами они столкнулись на полпути, поймав импульс одновременно. Оба они оказались на вкус как соль и медикаменты. Стах придержал Грифа под спину, и тот расслабленно выдохнул ему в губы, а после издал открытый, доверчивый и нежный звук, похожий на мольбу и стон одновременно. Рубин будто расцветал заново после пожара, будто воскресал после комы, будто… будто он снова жил. Он так долго существовал, а не наслаждался жизнью. Так долго страдал. И теперь даже малейшее облегчение ощущается как благословение. Как миг настоящего счастья. С пола врач пересадил вора себе на колени. Они подвинулись, оперли Стаха спиной о комод, и продолжили. Гриф будто дорвался наконец до воды, испытывая жутчайший сушняк: он не отстранялся ни на секунду. Оба они действовали неумело, немного неловко, сталкивались носами и зубами, случайно кусали сильнее нужного, толкались друг в друга бездумно, хватались за руки. Из-за слабости они оба не дошли даже до возбуждения, между ними воцарился абсолютное тепло. Они долго бродили в метели, но наконец нашли друг друга. — У тебя кровь, — протянул Стах, взглянув вниз. Рана дейсьвительно раскровилась, и её необходимо обработать. На том они и закончили ласки на тот день, и до самого его конца обсуждали былое, рассказывая события своей жизни. Когда на следущий день рано утром Данковский пришел проверить, не болен ли Стах, они встретили его вдвоем. Гриф в Стаховском свитере и в своей куртке, с кулем собственной окровавленной одежды. Они пошли вместе с Бакалавром смотреть как рухнет Многогранник, и остановились поговорить с Бурахом и Ларой. Артемий улыбался как никогда прежде, еще с самого приезда он мечтал об их всеобщем воссоединении. Кажется, сердце его немного оттаяло: он ходил сам не свой все эти двенадцать дней после приезда. Убираться в старой квартире Рубина (спустя недели две после ранения Грифа) взялись все вместе. Он смущенно оправдывал феноменальный бардак в ней, но никто и не думал его осуждать. Все вместе они выгребли несколько мешков, а после мыли, протирали, расставляли. На «новоселье» Лара принесла большую кастрюлю, а Гриф продукты, так что они поставили Бураха варить суп, а сами расселись за столом и долго смеялись над тем, какая же Бурах «хозяюшка». Артемий же стал куда чаще упоминать в разговоре Данковского, рассказал про теперь уже своих детишек (Мишку и Спичку), обладая в этих двух ситуациях одним и тем же нежным выражением лица. — А давайте и его позовем? А что, все мы его знаем. И любим. Некоторые даже больше, — Лара заливается краской тут же после своей шутки. Единогласно они вдруг решают собрать всех, к кому здесь успели привязаться. Так с бутылками твирину у них оказываются братья Стаматины: Петр кажется замкнутым, но не пьет, и туманно улыбается, наблюдая за всеми. Гриф с удовольствием заводит с ним разговор, и тот оказывается интересным собеседником. И, в конце концов, эта выходка стоит разъяренного взгляда Андрея. Данковский подходит чуть позже, сразу обнимается с Бурахом и негромко оправдывается: детей долго укладывал. Их шумная шайка не пополняется только потому, что некоторые отклонили предложение в силу позднего часа. Так что супа хватает на всех: Андрей ест стоя, отпуская искрометные шутки и мешая всем ужинать, Гаруспик и Бакалавр оба опираются о подоконник, и в свете фонаря похожи на святых. Петр сидит возле брата на единственном стуле со спинкой и ест очень медленно, с любопытством прислушиваясь ко всем разговорам. Как оказывается позже, без твирину он совсем как брат, так что оба они очень скоро доводят их до колик своими выходками. Рубин редко в диалоги вступает, но Гриф вовлекает его насильно, постоянно переспрашивая, задавая отдельные вопросы, тряся, теребя, толкая, предлагая, пересказывая. И в итоге Стах понемногу, но вливается во всеобщий шум и уже с интересом слушает устройство аппарата, делающего твирин. Поздней ночью Данковский уже клюет носом. Он кладет голову на плечо Бураху и дремлет, а тот бездумно гладит его по голове, не прекращая общаться в полголоса. Постепенно Даниил и вовсе сползает ему на колени, свернувшись калачиком на диване. Бурах вскоре дремлет и сам, и Гриф укрывает их обоих пледами. Хорошо оказалось занимать двухэтажный дом: Лару они положили в маленькую спальную, которая, наверное, должна была быть детской, а Стаматины устроились внизу, на кухне, на раскладном кресле. Судя по идиллии между ними, они не в первый раз спали впритирку. Гриф и не удивился: конечно, они же почти один человек. Когда все наконец улеглись, Рубин, смущенный, сел на свою большую постель, и взглянул на Грифа, вошедшего в спальню следом. Он будто не решался позвать его с собой. Вору же не нужно приглашение. Остановившись посреди комнаты, он снял с себя фартук. Наступая на пятки мягких кожаных сапог, оставил их у порога. Рубин сжал пальцы, сцепил их в замок и сдавил коленями, не отрывая взгляда от каждого действия Грифа. Тот расстегнул жилет, отцепил перевязь кармашков. Расстегнул рубашку, скинул её там же, оставшись в майке и плотных штанах. Рубин шумно сглотнул, задышал чуть чаще, но принял протянутую другом руку, притянул его к себе. Гриф снял с него безразмерную накидку, и стал освобождать от рубашки. Стах протянул руку и погасил лампу — теперь их освещал лишь неверный свет луны. Гриф разделся до исподнего, а Стах так и остался в неизменных серых штанах и носках, кажется, в чем-то неуверенный. — Боишься что гости застанут? — посмеиваясь, шепчет Гриф, и встает между коленей Рубина. Склонившись, мягко целует его призывно приоткрытые губы и ласково гладит заднюю сторону шеи. Почесывает за ухом, щекочет линию плеча, незаметно, но настойчиво подталкивает его на середину постели, чтобы лечь между его разведенных ног. Отрицательно качнув головой, Стах застенчиво разводит колени и ясно определяет их роли на данный момент. «Конечно я позабочусь о тебе» — думает Гриф и щерится, толкается в возбуждение друга, вызвав у него пораженный выдох. Он не имеет опыта с мужчинами. Что уж там, ему так на веку свезло, что он ни с кем опыта не имел. Не интересовался. Поэтому в этот миг на его лице появляется немного растерянное выражение, он совсем не знает что делать. Начать было несложно — он наблюдал за эдаким баловством в кабаке Стаматина, и коим-то образом запомнил. Но дальше. Заметив чужое недоумение, Рубин приподнялся и утянул Грифа в поцелуй. Вплел пальцы в короткие прядки на затылке, царапнул и услышал хриплый стон. Провел сильнее, глубже, вонзая короткие ногти, и рыжий задрожал в его руках, выгнулся в спине. Стах улыбнулся в поцелуй и продолжил терзать найденную чувствительную зону. Гриф скулил, пытался убрать его руки, но в итоге упал ему на грудь и стал бездумно толкаться. Рубин подавался этим толчкам навстречу, но грубая ткань между ними мешалась. Потянулись они к его штанам одновременно и быстро избавились от них. Вору пришлось избавляться еще и от подштанников, он отчаянно мерз абсолютно всегда. К этому моменту глаза привыкли к мягкой полутьме, и Рубин наконец смог рассмотреть Гришу подробнее. Почти невидимые редкие волоски на груди. Рыжие в паху, аккуратно то ли остриженные, то ли бритые. Сильные подтянутые руки, аккуратные ловкие пальцы. И шрамы: их было великое множество. Большие и маленькие, длинные, вытянутые, круглые, рваные. Раны на животе. Веснушки всюду, они перемежались разве что родинками. Кожа у Грифа белая-белая, с легким загаром на руках примерно до локтя. Стах щупает и щипает его, большими ладонями изучая его тело, и Гриша тоже в стороне не остается. Окончательно осмелев, он первым идет дальше, втискивая руку между их телами и обхватывая их возбуждения. Это получается не совсем до конца — оказывается, Стах велик там так же, как и. во всём, впрочем. Росту ему хватало. На миг Гриф даже изумленно вытаращился на врача, а тот усмехнулся и опустил и свою руку. С этого момента рыжего перестали волновать чужие размеры, он намертво вцепился в плечо Стаха и, то кусая, то целуя его шею, коротко стонал, толкаясь в их сжатые кулаки. Ощущение чужой гладкой и упругой плоти подталкивало его к пику все скорее, мужчина едва мог соображать, превратившись в ведомое инстинктами существо. Рубин наконец подал голос тоже, из его горла вырывались прекрасные нежные охриплые звуки, прерываясь разве что тяжелым «Гриш, Гриша. еще». Реальность взорвалась тысячей красок для них обоих почти одновременно. Стах, кажется, кончил лишь от уязвимого скуления друга, когда тот рваными толчками выплеснул сперму на их животы. Когда Гриф засопел на нем, Стах наконец ощутил, что ему есть для чего жить. Закрыв глаза, он перевернул их обоих набок, накрыл одеялом и позволил себе наконец уснуть крепким, здоровым сном. Большие руки его прижимали к себе маленького теплого человека, подарившего ему хотя бы искру надежды. Бывший воровской король, человек странных принципов, боящийся боли, степи, смерти и Андрея Стаматина, смог дать Станиславу Рубину ощущение защиты. Без застарелого отчаяния, без страхов и тревог. Сам Гриф с хриплым каркающим смехом, с мерным дыханием на ухо, с острыми локтями и коленями, со странно узкой для мужчины талией, с пламенеющей рыжиной волос и хитрой улыбкой - достаточная колыбельная для истерзанного, измученного разума Рубина. И под неё он готов спать хоть вечность.