Искры

Кэйа согревает дыханием мёрзлые руки в варежках, когда наблюдает за своим парнем, отворяющим калитку большого дома. К нему в объятия тут же вылетает мальчик лет двенадцати, обнимая крепко за ноги, и радостно кричит. – Братик приехал! Братик приехал! Кэйа улыбается чуть печально, в голову лезут непрошеные воспоминания, но он лишь качает головой, наблюдая за сценой воссоединения. Тарталья подхватывает Тевкра на руки и приглашающе зазывает Альбериха за собой в дом. Там натоплено, после улицы становится невероятно жарко, и рыцарь думает о том, что готов раздеться до гола, потому что становится дурно. В проёме, ведущем из коридора в гостиную, показывается несколько голов, с любопытством его осматривающих. Кэйа нервничает, переминает пальцы в варежках, старается нацепить на лицо привычную улыбку, но не выходит. К ним ближе подходит женщина, на вид ей слегка за пятьдесят, три раза целует Чайльда в щёки, а затем подходит и к Альбериху, повторяя с ним такой же фокус. – Давай, милок, быстро валенки да тулуп стягивай, нечего на пороге столько стоять, – она снимает с него меховую ушанку, которую на границе на него нацепил Тарталья со словами: "Я отит тебе потом лечить не буду". – В ногах правды нет. У женщины такие же рыжие волосы, как и у её сына, только глаза тёплые и медовые, обрамлённые лучиками морщин, украшающими улыбающееся лицо. Кэйа в ответ улыбается действительно искренне, снимает с себя всё и следует за сопровождающими в уютную комнату с камином и огромным столом, за которым уже расселись остальные члены семейства, наблюдающие за ними пристально. Если с Тевкром Кэйа был худо-бедно знаком лично, с Тоней общался пару раз через письма, присылая ей диковинные заколки из очередной командировки, да и Антон ему был знаком по рассказам, то остальные были ему совершенно неизвестны. Тоня обводит его оценивающим взглядом и кивает чему-то своему, после чего хлопает ладонью по стулу рядом с собой. Рядом с ней их, к слову, два. Чайльд уже собирается упасть рядом с сестрой, но та цокает, стукая легонько кулаком в плечо. – Ан нет, Аяксик, сегодня тут сидит Кэйа, – её голос звонкий, интонации похожи на Тарталью, но в то же время совершенно другие. Альберих садится аккуратно рядом, неловко улыбаясь своему парню, который лишь взмахивает рукой, бубня что-то про неблагодарных девчонок. Тоня огрызается в ответ, но смеётся весело, закидывая руку на плечо Кэйи. – Ну, рассказывай, как дорога, как самочувствие? Не заболел? – Всё в порядке, благодарю, – он тушуется под взглядом отца семейства. Тот тоже рыжий, глазами, видно сразу, Тарталья пошёл именно в отца, только взгляд у того более хмурый, с отпечатком опыта. – Аякс, ты нам спутника своего представить не хочешь? – строго произносит мужчина, наливая себе в стопку огненную воду и кладя себе на тарелку кусочек чёрного хлеба с салом. Кэйа крупно вздрагивает, смотря на своего парня, который увлечённо перекладывает большой ложкой ему в тарелку какой-то пёстрый салат. – Это Кэйа, он мой парень. За столом наступает такая тишина, что Альберих хочет провалиться под землю. Он сжимает чужое бедро и шикает, на что ему отвечают вопросительным взглядом. Тарталья говорит ему есть быстрее, пока всё не расхватали, а у Альбериха в голове горн боевой тревоги и ужас в сердце. – Повтори, что ты сказал? – чеканит отец, опрокидывая в себя рюмку и быстро откусывая бутерброд, слегка подаваясь вперёд локтями на стол. – Кэйа Альберих, мой парень, – почти по слогам повторяет Чайльд, пока пытается запихнуть в своего избранника хотя бы ложку того, что он назвал оливье. Капитан тем временем прощается с жизнью своей и Чайльда в придачу, потому что лицо отца суровое и хладнокровное. – Божечки, ты чего ж не предупредил? – охает мать Тартальи, прикладываю одну из рук ко рту. Старшие брат и сестра, сидящие рядом с родителями, громко присвистывают, тоже окидывая Альбериха оценивающими взглядами. Тот бледнеет так сильно, что Тоня пугается, прикладывая руку тому ко лбу. – Я ведь ничего не приготовила для встречи зятька, батюшки. Аякс, паразит, я даже подарка ему не подготовила, бабушек с дедушками не предупредила, ты хоть представляешь, как их сложно с дачи вытащить? И где найти теперь извозчика, который в такой буран поедет за ними? Батюшки... Дорогой, ну ты хоть ему скажи! – Аякс, ну кто заявляется со своим избранником, не предупреждая? – чеканит отец, протягивая Альбериху ладонь для рукопожатия. Тот отвечает с нервной улыбкой на лице, будто готовый вот-вот грохнуться в обморок. – Вон мать довёл, извиняйся теперь и перед ней, и перед Кэйей своим. Смотри как напугал его, на кролика перед ружьём похож. – Пап, прекращай, – тянет гласные Тоня, подпирая руку подбородком. – Не все семьи такие, как наша, где спокойно относятся ко всему. – Ты хочешь сказать, что у нас семья ненормальная? – рокочет отец семейства, вперившись в дочь суровым взглядом. Та не реагирует, флегматично жуя тарталетку с красной икрой и смачно хихикая, приставляя ту к лицу брата. – Тише ты, ишь завёлся, – мать шлёпает своего мужа ладонью по затылку, после чего накладывает ему в тарелку какого-то вкусно пахнущего мяса с запечённой картошкой. – Лицо попроще, зятька моего не пугай. Я запрещаю. Антон открыто смеётся и говорит Кэйе, что тот легко отделался. Старшие брат и сестра смешно корчат лица, пародируя мать и отца, за что получают от мамы по подзатыльнику. Тоня продолжает пререкаться с отцом, почти перегибаясь через стол, за что получает яркий смех от мужчины, и Альберих видит всё больше сходств Тартальи со своим отцом. Тевкр слушает рассказы Чайльда о том, как тот много игрушек продал, и вся остальная семья скептически хмыкает, но поддерживает легенду, и Альбериху становится необычайно спокойно. Он оглаживает левой рукой крепкое бедро и улыбается скромно в тарелку, аккуратно подцепляя вилкой ароматный кусочек мяса, который каким-то образом умудрился оказаться у него в тарелке уже нарезанным. Тарталья смотрит на него с теплотой и целует легонько в висок, приобнимая одной рукой. – Я ж говорил, что бояться нечего, семья у меня хорошая, – шепчет ему Тарталья в ухо, на что Альберих слегка розовеет щеками, пытаясь немного увеличить расстояние, чтобы не показывать всё так открыто при других. – Да чего ты стесняешься, расслабься и ешь побольше, а то на работе тебя совсем загоняли, вон кожа да кости. – Эй, – хочет уже было начать возмущаться Кэйа, но тарталетка с икрой оказывается в его рту раньше, чем он успевает разразиться гневной тирадой. Стараниями Тони, конечно. – Да-да, Аяксушка прав, – по-доброму журит его мать, подкладывая ему на тарелку пару пампушек и картофелин. – И правда худой такой, тонкокостный, смотреть грустно. Это где ж тебя так упахивают, а? Мне пойти поругаться что ли... – Мам, до Мондштадта далековато будет, – усмехается Чайльд, наблюдая за своим парнем, с довольным лицом жующим всю предложенную еду. – Вы переезжать обратно не планируете, хочешь сказать? – тут уже в разговор вступает отец, обводя пару заинтересованным взглядом. – Планируем, но не сейчас, попозже, – слегка улыбаясь, аккуратно отвечает Альберих, поднимая взгляд на главу семейства. – Аяксу надо закончить с работой в Ли Юэ, да и мне преемника на своё место найти, а это тяжело. – Конечно тяжело, ты там всех разбаловал, потому что пахаешь, как ломовая лошадь, – важно кивает Тарталья, пытаясь отхватить себе ещё картошки, но получает от матери по рукам с замечаниями, чтобы тот ел и мясо, и хлеб тоже. – Я не удивлюсь, что через два месяца, когда нам уже нужно будет в порту на корабль садиться, весь состав Ордо Фавониус попытается тебя запереть где-нибудь в подвале, чтобы не отпустить. – Скорее уж Дилюк, – мрачно хмыкает Кэйа, гоняя по тарелке кусочек картошки и чувствуя, как холодеют от переживаний руки. – Да ладно, разберусь я с твоим братом, – Альберих вскидывает на него достаточно говорящий взгляд, и Чайльд усмехается, звонко чмокая того в лоб. – Мирно я с ним разберусь, деверь как-никак. Я ж говорил, собирай вещи и не переживай. – Не могу я так, на тебя всё оставить, – вздыхает Альберих, пока Тоня подсовывает ему очередную тарталетку под нос и с каким-то двусмысленными намёком вздёргивает брови, кивая в сторону своего брата. Капитан бередёт еду в руки и протягивает своему избраннику, тот же резво перехватывает угощение из его рук, слегка мазнув языком по пальцам. – Ой да брось, – вздыхает старшая сестра Тартальи, улыбаясь. – Аяксушка хоть и дурачок у нас иногда, но в таких вопросах лучше на него положись. Не бойся, мы тут как раз для вас комнату подготовим. – Да зачем тут молодожёнам комната, имей совесть, – вздыхает мама, качая головой. – У Аякса дом уже свой есть, там жить и будут. Зачем нам в их семью лезть, ей-богу. Остаток вечера проходит в уютной и тёплой остановке. Отец семейства с блеском в глазах рассказывает какие-то старые снеженские анекдоты, с которых смеётся только он сам, а его жена просит его остановиться, чтобы другим не было неловко. Братья и сёстры облепливают его со всех сторон, задавая вопросы о том, как они познакомились, и Кэйа на ходу придумывает что-то о спасении от похитителей сокровищ, потому что не говорить же родственникам о том, что они сошлись в схватке не на жизнь, а на смерть где-то в глубинах Драконьего хребта, после чего Тарталья прибитым щенком носился за ним по всему Мондштадту с букетами цветов и дорогущими подарками, пока капитан не сдался под натиском столь огромного внимания и не согласился на свидание. Альберих вспоминал это всё с тёплой улыбкой, и Чайльд смотрел на него понимающе, со смешинками в глазах. Ночью их положили спать на огромную белоснежную печь, в которой горели дрова. На ней был мягкий, пожалуй даже слишком, матрац, две большие перьевые подушки и тяжёлое стёганое одеяло. Когда в комнате погас свет, Чайльд, слегка кряхтя, забрался к своему избраннику в постель, обнимая крепко за талию и разворачивая к себе лицом, заставив уткнуться носом в ямочку ключиц. – Ты действительно здесь спал? Я думал, что такие печи только в снеженских сказках существуют, – тихо смеётся Альберих, когда его легонько щипают за упругое бедро. – Ага, не представляешь, сколько слёз было пролито, и сколько драк с братом и сестрой было, чтобы именно я эту комнату занял, – вздыхает предвестник, утыкаясь носом в тёмные локоны и вдыхая их аромат. – Зато в эту комнату редко кто заходит, так что утром нас не разбудят. – Это хорошо, я наелся так, что мне открывать глаза и дышать лениво, – смеётся Альберих, легонько касаясь губами бледных ключиц. Тарталья улыбается легко, потому что ему приятно слышать, что его парень, вечно фальшиво улыбающийся прохожим, никогда не смеющийся искренне, весь вечер хохочет с ним и его семьёй от всей души, и щёки у того краснеют, и наверняка болят от стольких улыбок. Он до сих пор помнит, скольких усилий ему стоило сделать так, чтобы капитан смог и привык снимать перед ним все маски, верил и доверял, чтобы рассказал всё, что таится в самых тёмных уголках души. – Ты жалеешь о том, что решил переехать сюда, в Снежную? – спрашивает Чайльд, и голос его ломкий, как первый несмелый лёд на речке. Альберих поднимает на него глаза, мягко улыбается, и подаётся вперёд, потираясь носом о нос. – Не могу сказать, что не буду скучать по своим друзьям и родным, – пожимает плечами капитан, но взгляд его нежный и понимающий. – Но я хочу жить с тобой, где угодно, но с тобой. Теперь и рядом с твоей семьёй. Мондштадт не стал моим домом, лишь временным, но любимым пристанищем. Да и Снежная тоже не мой дом. Но этот домик и эта печка, я чувствую тут себя на своём месте. И Аякс подаётся чуть вперёд, сминает мягкие губы своими тягуче и нежно, медленно, пробуя на вкус, переходит поцелуями на щёки, скулы и челюсть, шепчет о любви, получает ответные признания, и возвращается к губам, терзая их, пока они не засыпают под мерный треск дров в печи.