(Не)достаточно

Солнце окутывало дурманящим теплом и чуть слепило глаза. Саша щурилась, обгоняя прохожих на выходе из метро. За прошедшие три недели она ясно поняла для себя две вещи: Кира очень пунктуальна, и она ценит это качество в других. Волосы липли к губам, как паутина к лицу летом в кустах малины. Девушка на ходу поправляет, распутывает прилипшие пряди. Она еще не опаздывает, но уже на грани. Саша мечется от мысленных извинений, до оправданий тем, что вообще-то большую часть ночи ее занимал не сон, а переписка с Кирой, поэтому нет ничего удивительного, что после сигнала будильника прикрыв глаза на минуточку, время поменяло ход и минута превратилась в час. После ужина в квартире Саши вопроса о сближении не стояло. Они переписывались, ставили реакции на истории в инстаграм друг у друга, рассказывали о прошедших за день событиях. Кира приходила несколько раз и угощала Сашу невероятно вкусным яблочным пирогом и меренгой. Шутки о том, что Саша перестанет влезать в одежду уже не казались шутками. Рядом с Кирой было свободно и легко. Они разговаривали о разных странах, музыке, театре. Кира делилась забавными историями, которые происходили на кухне во время ее стажировок и после того, как она открыла собственный ресторан. Девушка вспоминает, недавнюю встречу и взгляд Киры, когда Саша сказала, что макароны альденте – пища богов. — Умоляю, не говори, что для тебя все является «макаронами». Саша неловко улыбнулась, брови сложились домиком. Кира смотрела строго, не моргая. — Я чувствую себя оскорбленной. Александра, не ожидала. Полное имя резануло слух. Саша нахмурилась и сложила руки на груди. — Не смотри так на меня, это не я хамка в данной ситуации, — указывая на Сашу лопаткой, произнесла женщина. — Никакой больше пасты, пока не выучишь названия всех макарон. В тот момент Саша рассмеялась, подумала, что Кира, наверняка, шутит. Но она не шутила. Ночью она отправила Саше несколько таблиц с фотографиями и названиями макарон.  А девушка ответила коротко и лаконично: «Душнила». Сейчас воспоминание заставило Сашу улыбнуться. Названия макарон она все-таки выучила. Девушка вихрем залетает в бистро, где они договорились встретиться, поднимается за официанткой на второй этаж. Щеки горят, блузка неприятно прилипает к телу. Она оглядывается, но не замечает знакомой фигуры. Саша проверяет время. Это первый раз, когда Кира опаздывает. Беспокойство капает горячим воском, затвердевая внутри. Первым порывом было написать сообщение, спросить все ли в порядке. С другой стороны, не хотелось навязываться и паниковать раньше времени. Саша села за столик у окна, заранее ими забронированный и стала развлекать себя наблюдением за людьми по ту сторону стекла. Кто-то бежал, некоторые шли не торопясь, расслабленно прикрывая глаза, наслаждаясь теплым осенним днем. Несмотря на прошедший ночью дождь, день радовал ласковыми лучами. Саша несколько раз проверила телефон, прежде чем боковым зрением заметила, как Кира поднимается на этаж. Тело размякло, а губы девушки расплавились в широкой улыбке. Женщина шла уверено и грациозно. Пальто в расцветке леопарда подчеркивало хищную, изящную походку. Кира легким движением руки откинула спадающие на лицо пряди, сняла пальто. Саша привстала, чтобы обнять женщину. Щека Киры была холодной, как и рука, скользнувшая вдоль спины Саши, когда женщина приобняла ее в ответ. Вдоль позвоночника пробежала дрожь. Знакомый пряный, терпкий аромат шлейфом тянулся за женщиной, и Саша улыбнулась этому уже родному запаху. — Прости. Костя почему-то решил сегодня на обед заехать домой и остаться работать удаленно, пришлось задержаться. Имя мужа Киры, словно шип, заноза на пальце – больно царапало. Они не поднимали тему измены, отношений или расставания Киры с мужем, но глубоко внутри Саши росло беспокойство, злость и недоумение: «Почему эта потрясающая женщина позволяет кому-то так к ней относиться?». Саша коротко кивает, старается расслабиться, рассматривает меню. — Может прогуляемся в Летнем Саду? — предлагает Кира. — Погода шепчет. — Стянула предложение с языка. Саша представляет высокие, величественные стволы деревьев, усыпанные ковром из листьев дорожки, пробивающиеся сквозь тонкие ветви лучи солнца и терпкий, сладковато-прелый запах осени. Она думает, как невероятно гармонично Кира сочетается с осенью; как отливая пшеничным полем будут блестеть ее волосы и как она неспешно будет идти рядом в ажурной, словно вязанной спицами, тени усыпанных золотом листьев. Они делают заказ, радостно обсуждают ласково-теплый сентябрь. — У меня есть новость, — нагибаясь ближе шепчет женщина. — Это что-то секретное? — вторя ей также шепотом отвечает Саша. Глаза Киры светятся, губы медленно расплываются в улыбке. — Я возвращаюсь в свой ресторан. Саша помнит, как в одной из переписок спросила, почему Кира не возвращается на работу. В той же переписке, ранее Кира предложила научить Сашу готовить любое блюдо на ее выбор. И Саша не удержалась, сказала, что, когда Кира готовит она выглядит счастливой, поэтому она предпочтет пока остаться зрителем. А затем спросила, почему Кира не возвращается на работу. Вопрос остался без ответа, а тема разговора переведена на что-то другое. Поэтому заявление женщины искренне обрадовало. Земская накрывает ладонью руку напротив. «Теплая», — замечает про себя. Поглаживает костяшки женщины большим пальцем и сжимает ладонь чуть крепче. — Я думаю – это потрясающая новость, которую мы должны отметить бокальчиком просекко. — Только бокальчиком? — приподнимая бровь, томно спрашивает Кира. — Могу пригласить тебя к себе с бутылкой вина, если приготовишь нам ужин или напроситься к тебе в гости? — Звучит заманчиво, но, боюсь, что мой муж не оценит, да и оправдываться перед ним совсем не хочется. — В каком смысле «оправдываться»? — Саша чуть резче, чем хотелось бы отдергивает руку. Внутри клокочет, разрывается негодование. Кира выглядит растеряно, набирает побольше воздуха в легкие. С мужем в последние дни они не разговаривали - идеальные незнакомцы, живущие под одной крышей. Но появление Саши или поздний приход Киры домой непременно вызвали бы у Кости вопросы. Он прекрасно знал, что жена потеряла связь со всеми друзьями. Обычно она выбирала для встречи с девушкой те дни, когда он задерживался или вовсе не приходил домой, потому его приход сегодня в обед чуть не испортил все планы. Пришлось выкручиваться, придумывать оправдание, куда она уходит. Единственное, что пришло в тот момент в голову - СПА. Поэтому задерживаться допоздна, напиваться или приглашать Сашу к себе было не самой лучшей идеей. — Помнишь, я говорила, что наша с ним ситуация сложнее, чем кажется? — мягко начинает она. Саша молча кивает. Ждет продолжения. — Не буду вдаваться в подробности, но все это связано. Возникнут вопросы, на которые я не захочу ему отвечать. — Так может озвучишь какие-нибудь подробности? — обида и злость жалят, кричат, ломают. — Пока нет. — Я вообще не понимаю почему ты не разводишься с ним. Почему ты должна как-то оправдываться перед тем, кто изменяет тебе? — цепь, удерживающая неприятные вопросы разрывается. Саша ощущает, как кончики пальцев подрагивают. Плотина негодования разрывается. — Прекрати сейчас же, — строго произносит Кира. — Нет, я правда не понимаю. В чем дело? Ты не можешь позволить себе отпраздновать нечто важное для тебя бокалом просекко или бутылкой вина с подругой? — Я не хочу об этом говорить. — Но никто не должен контролировать или ограничивать тебя в чем-то. Тем более – это не ты завела интрижку, — не унимается девушка. — Саша. — ледяной тон и испепеляющий взгляд заставляют Земскую прикусить язык. Кира встает, собирает свои вещи. — Куда ты? Женщина молча отворачивается и идет к выходу. Руки Саши дрожат сильнее. Горло будто пережимают сильными руками, дышать тяжело. Страх скользит по гортани в пищевод медленной улиткой, застревая панцирем где-то посередине. Что, черт возьми, только что произошло?

***

Прошедшие несколько дней ощущаются горьковатой пасмурностью, догорающими кострами. Чтобы все исправить достаточно взять телефон в руки и ответить на сообщения Саши, которая, вероятно сходит с ума от странностей Киры. Но женщина продолжает молчать. Она думает над новым меню, экспериментирует в сочетаниях, а телефон маячит перед глазами, напоминая о не отвеченных сообщениях. Кира мечется, не находит покоя. Собственная оболочка кажется слишком тесной для всего, что копится внутри. Безусловно она очень крепко схватилась за связь с Сашей. Ей было приятно ее общество, их разговоры, вечерние променады. Она привыкла получать по сотне сообщений за день о, по правде говоря, бестолковых, не самых значительных вещах. Но в каждом слове, воспоминании, рассказе, прошедшем дне было важное, нужное, исцеляющее. Их общение казалось глотком воздуха. Попыткой начать жить. Не всегда жизнь Киры была отшельнической. У нее были подруги, с которыми каждый месяц они встречались в ресторане, обсуждали мужей, детей, старых знакомых. Но вот уже на протяжении двух лет все прятались от женщины, как от прокаженной. Будто, если ее ребенок мертв – этим можно заразиться и накликать беду на себя. Или, возможно, Кира сама оттолкнула всех. Воспоминания о первых месяцах после трагедии смазанные, туманные, как, когда выходишь из горячего душа и смотришь в запотевшее зеркало. Вот только зеркало можно протереть, а здесь, сколько не прикладывай усилий – все тщетно. Кира забыла, что люди умеют слушать и, что она сама может быть кому-то интересна. Она не страдала от чувства неполноценности, не нуждалась в комплиментах или подтверждении привлекательности. Но во встречах с Сашей было что-то цепляющее, наполняющее. Взгляд девушки был искренне заинтересованным, будто в моменте она ставит посторонний шум на беззвучный режим, выделяя только голос Киры. Саша неизменно смотрела своими выразительными глазами прямо в глаза собеседницы. Она запоминала такие незначительные, брошенные мимолетно детали, вроде того, что Кира предпочтет скорее черный, а не зеленый чай, а озвучено это было лишь раз. В то время, как подруги, с которыми женщина была знакома более десяти лет не знали даже ее любимой книги или, того, что она ненавидит кинзу. Кира скучала, тосковала, но продолжала держать дистанцию. Потому что не помнит, как это – держаться за кого-то. Потому что уйти проще - оно переболит и успокоится. Они подошли к той черте, когда начинали подниматься более личные истории и Кира не была готова делиться, облачать свои переживания, боль, потери – в слова. Все это и без того было слишком реальным, а рассказывая все новому человеку – это, как расковыривать зажившую рану, разрывать швы. Вопросы Саши были понятными, как и ее негодование, но в случае с обсуждением брака, они вплотную приближались не только к грехам Кости, но и тому, почему они с ним вообще дошли до точки невозврата. Кира понимала, что нормальные люди не срываются и не сбегают без слов. Но еще нормальные люди не устраивают истерик, не кричат, разрывая горло и не калечат себя в попытках притупить внутреннюю боль. Знаем, проходили. Неутешительный диагноз. Казаться холодной сукой, которой никто не нужен было менее неприятно, чем сумасшедшей психичкой, которая не может сдерживать внутренних демонов. В рабочие дни отвлекаться от мыслей помогали рецепты – в них была точность и последовательность. Шипящее на сковороде масло, булькающий кипящий бульон, острый звук разрезающего ножа – успокаивали. Ночами было сложнее, однако, если задержаться с новым блюдом подольше, то удавалось даже поспать. Но открыв инстаграм перед выходными, первой публикацией ее встретили счастливые фотографии Саши в окружении друзей. Сердце сжалось и ускорилось. Не в силах свернуть приложение Кира внимательно разглядывала каждое фото: широкие улыбки, объятия, светящиеся глаза. Тоска и ревность обрушились оглушающей волной, больно вдавливая в скалы собственной ущербности. Саша мягкая, яркая, такая солнечная, что казалось в ее лучах найдется место для Киры, где она могла бы отогреться. Или Кира, подобно чуме – уничтожит все живое, что окружает девушку. Она убирает телефон под подушку, закрывает глаза и видит плавный изгиб губ Саши, которому невозможно не улыбнуться в ответ. Выходные женщина решила посвятить уборке и перестановке. Она достала сваленные в кучу коробки с самых верхних полок. Обнаружила давно перегоревшие новогодние гирлянды, покрывшиеся пылью, подаренные кем-то, посудные наборы. Кира без труда избавлялась от пришедших в негодность или совсем бесполезных вещей. Хотелось очистить свое пространство и, возможно, разобраться тем же образом в хаосе, что вихрем роился в голове. Затем она наткнулась на коробку с вещами сына. Плотная скорлупа, в которую Кира забралась в попытках спрятаться дала трещину. Бирка с именем новорожденного выбила воздух из легких. Ощущение потери ударило в спину, заставляя сложиться пополам. Кира очень долго не могла выносить ребенка. Сначала не получалось его зачать, затем на ранних сроках случились выкидыши. И вот она! Долгожданная беременность, срок гораздо больше, чем было раньше. Костя не мог нарадоваться, разве что не носил жену на руках. Кира была очень осторожна, чрезмерно педантична в вопросах питания, сдачи анализов, приема витаминов. Все шло подозрительно гладко, поэтому, когда за месяц до предполагаемой даты родов у Киры начались схватки – она не удивилась. В этот момент они ужинали и укроп, лежащий траурным венком, которым Костя попытался украсить суп, казался Кире предзнаменованием. Однако, все обошлось. Сын родился, даже без кесарево и следующие несколько недель он провел в кувезе. Кира мучалась от боли, слабости, тошноты. Она изводила себя, не спала и толком не ела. Врач после очередного осмотра пригрозил не отдать ей сына до тех пор, пока она не возьмет себя в руки и не начнет заботиться о себе. Угроза оглушила, словно пощечина. Слова задержались в голове женщины и под страхом не увидеть сына она начала выполнять абсолютно все рекомендации. Под наблюдениями врачей сына выходили и уже вскоре перевели в палату к Кире. Первое время она боялась дотрагиваться до него, словно в ее руках он сломается. Она долгое время смотрела на него, запоминала каждое движение, каждый вдох. Спустя еще несколько обследований и осмотров их выписали. И паника новой волной оглушила женщину – что, если она не справится. Маленькая горошина сомнения разрасталась. Она вновь потеряла покой, каждый день на протяжении двух месяцев бил тревогой в грудной клетке. И в один из дней организм истощился, а после отключился. Кира проснулась, когда муж вернулся с прогулки. В панике она начала проверять достаточно ли тепло одет сын, ведь днем выпал первых снег. Пересчитала пальчики на его руках, погладила по щеке и выдохнула. Она продолжала повторять про себя: «Все в порядке». Но к ночи горошина превратилась в снежный ком, ледяную глыбу, что больно давила на ребра. Она пошла к колыбельной сына, но не услышала его дыхания. Адреналин зашипел в крови, резкими рывками она подскочила сначала к выключателю, затем схватила малыша на руки. Маленькое посиневшее тело было очень холодным. Кира рухнула на пол, больно ударяясь коленями о пол. Крик утонул в глотке, словно в плотно закупоренной крышкой банке. Боль не находила выхода. Женщина словно в миг стала немой, горло больно царапалось и каждый вдох становился тяжелее. Легкие горели. На грохот прибежал муж. Он замер в дверном проеме в ужасе глядя на картину, что предстала у него перед глазами. Воспоминания обрушились кусочками янтаря, застывшей смолой, что было драгоценным, но мертвым. Лицо женщины было мокрым от слез, губы щипало солью. Оставаться дальше одной казалось пыткой. Она дотянулась до лежащего на тумбе телефона. Кира [17:34]: Прости меня. Можем сейчас встретиться у тебя?

***

Настроение Саши за последние дни менялось так часто, что она серьезно начала думать о том, чтобы обратиться к специалисту за лечением. Все стадии принятия сменяли друг друга насколько быстро, что голова шла кругом. Выработанная привычка делиться всем, что происходит ударяла под ребра, когда девушка открывала диалог, в котором теперь были только ее сообщения, на которые она не получала ответов. В конце концов обида победила и отправляясь на выставку к Миле, Саша пообещала себе расслабиться и выбросить все из головы. Она смеялась, расхваливала подругу перед незнакомцами, целовала Милу в обе щеки и радостно кричала, что гениальный автор представленных инсталляций – ее подруга. На афтер пати Саша отдавалась ритму музыки, не пропускала ни одного тоста и старалась сбросить с себя все скопившееся напряжение. Ей хотелось, чтобы толпа вокруг залатала дыру у нее в спине. Словно Киры никогда не было, и пустота от ее отсутствия не разрасталась. Словно вернувшись в пустую квартиру вопросы не заполнят все пространство в голове. И, когда совершенно неожиданно пришло сообщение от Киры, Саше было страшно даже дышать на телефон. Она несколько раз перечитала строчки, разобрала их на отдельные слова, а слова на звуки, окрасила их разными красками. «Прости» было голубовато-серым. Просьба о встрече казалась ярко-красной, несколько тревожной. Саша больно кусала губы, отдирая зубами кусочки омертвевшей кожи. Она ушла в свои мысли так глубоко, что только почувствовав металлический привкус крови вернулась к реальности. На самом деле встретиться сегодня она не могла, потому что у нее была смена в баре. Но в грудной клетке что-то кричало, истошно вопило о том, что, если отказать, она больше не увидит эту женщину никогда, а дыра в спине точно не зарастет. Поэтому она позвонила администратору бара, сослалась на температуру и простуду. Обещала взять несколько дополнительных смен, как только почувствует себя лучше. Ложь отдавала кислотой на кончике языка, как конфеты скитлз с белой посыпкой из детства, от которых во рту образовывались ранки на щеках и небе. Ответ начальства был разочарованный, пресный, но положительный. Тогда Саша крепче сжала телефон в руках и напечатала ответ. Саша [18:07]: Жду тебя. Кира прочитала сообщение мгновенно, но никак не отреагировала. Прошедшие дни до выставки подруги, Саша корила себя за то, что полезла не в свое дело. Безусловно ее все еще раздражало то, что Кира позволяла мужу быть рядом, несмотря на его предательство. С другой стороны, ей было стыдно за собственную несдержанность.  Иногда хотелось махнуть рукой и послать все к черту. А потом испепеляющее чувство тоски оседало пеплом в легких, прожигая их. Поток размышлений был прерван стуком, от которого девушка вздрогнула, а затем словно по инерции направилась к двери и открыла ее. Кира стояла промокшая, с осыпавшейся тушью под глазами, такая уставшая и несчастная, что в первое мгновение хотелось просто прижать ее и отогреть. В руках у женщины был пакет. Она молча разулась и прошла на кухню. Вытащила бутылку водки, банку огурцов и селедку. Саше показалось это настолько сюрреалистичным, что она ущипнула себя за руку, проверяя точно ли происходящее не бред воспаленного разума. Картина мира не рухнула, образ женщины перед глазами не исчез. После того, как все банки и бутылки были открыты, Кира повернулась к Саше лицом. Ее глаза были такими тусклыми, безжизненными, словно в один миг она превратилась в каменного ангела. — Я читала твои сообщения. И в данном случае не ты должна просить прощения, — начала Кира. — Мне… Слюна во рту у Саши становится слишком вязкой, застревает в горле. — Я хочу сказать, что мне сложно даются подобные разговоры и, — Кира вновь делает паузу, касается кончиками пальцев висков. — Я не умею извиняться, но мне правда жаль. Женщина рассматривает трогательную фигуру Саши, то, как та сжимает собственную руку чуть выше локтя, какой юной и разбитой она выглядит в домашней одежде и без макияжа. Все чего ей хочется на самом деле – просто обнять ее, надеясь, что этого будет достаточно. Что это будет лучше слов. Что через этот жест можно передать все, что накопилось. Но она продолжает стоять на месте, боясь сделать первый шаг. — Ты можешь спросить меня о чем угодно. Я больше не могу отталкивать людей. У меня и так никого нет, — поднимая взгляд к потолку, часто моргая, чтобы отогнать слезы заканчивает Кира. Какое-то время они стоят молча и лишь гудение холодильника в углу кухни разбивает тишину, повисшую между ними. Саша подходит к ящику над раковиной, достает две стопки и наполняет их прозрачной жидкостью из бутылки на столе. — Думаю начать стоит с этого, — она вручает одну стопку Кире, а затем одним глотком осушает свою. Кира повторяет движения девушки, закусывает огурцом. Горло приятно обжигает, внутри становится тепло, огурец хрустит на зубах. Они смотрят друг на друга и смех, неожиданно, рвется наружу. Галочка губ Киры, похожа на то, как дети изображают птиц. Крылья птицы делают взмах, но глаза женщины остаются пустыми. — Почему ты не уходишь от мужа? — осторожно интересуется Саша, после того как они успокаиваются. Обе присаживаются на табуретки, заново наполняя стопки. Об окно разбиваются капли дождя. — У меня больше никого нет, — горько начинает Кира, пожимая плечами. — Да и, по правде говоря, то, что он ищет любви в ком-то другом виновата я. У нас был сын. Женщина делает паузу, смаргивает слезы. Что-то скользкое, холодное, ползет по спине Саши от прошедшего времени «был». — Он родился недоношенным, но вроде как выходили, нас отпустили домой. А потом его легкие просто перестали работать. Я прочитала кучу статей о том, как новорожденные умирают без всякой причины. Знаешь, есть даже синдром внезапной детской смерти. И… Я плохо помню, что было после. Не понимаю, почему его легкие, а не мои перестали работать, — её голос срывается, на стол капают слезы. — Не знаю можно ли показать такому малышу, как сильно ты его любишь. До сих пор не понимаю, неужели меня было недостаточно и поэтому все это произошло. Неужели я сделала так мало? Саша осторожно касается руки Киры, мягко скользит по ее коже, боясь потревожить воздух вокруг нее, словно вся Кира сейчас хрустальная ваза, что пошла трещинами, а Саша пытается удержать ее полного разрушения, прекращения в пыль. С губ женщины срывается выдох полный боли и отчаяния. Саша встает, прижимает голову Киры к своему животу, и та хватается за нее, как за спасательный жилет. Девушка гладит мягкие, кудрявые пряди, прижимается ладонью ко лбу, пытаясь забрать хотя бы часть того, что разрывает Киру изнутри. — Мой отец ушел из семьи, когда я родилась, — тихо начала девушка. — Поэтому, чтобы прокормить нас, мама вернулась домой к бабушке – она то меня и воспитывала, пока мама зарабатывала на все кружки, куда меня водили. Я видела ее очень редко и долго не понимала, неужели мама не любит меня, не хочет проводить со мной время и потому сбегает на работу. Но потом я, конечно, поняла, что пропадала она как раз, потому что очень сильно любила. А потом она умерла, и я поняла, как редко говорила ей, что благодарна. На самом деле никто из нас не может объяснить в полной мере то, что находится внутри. То, что мы называем любовью. И ее не может быть достаточно или недостаточно. Если мы чувствуем, то делаем это в меру своих возможностей, — голос Саши порой срывается, соленые дорожки скатываются по щекам к шее, она крепче прижимает Киру к себе, но отворачивает голову в сторону, погружаясь в собственное прошлое. — Дело не в тебе и совершенно точно не в том правильно и достаточно ли ты любила сына. То, что произошло не зависело от тебя. Он был маленьким, но уверена, не был обделен твоим вниманием. Не стоит жалеть того, чего уже не исправишь. Кира под руками Саши дрожала, сотрясалась в рыданиях. От каждого ее вздрагивания, внутри девушки что-то ломалось. — Ты не виновата, — шепчет Саша, садясь на корточки, касается ладонями коленей Киры. Они затихают, прислушиваются к ощущениям от интимности от этого жеста. Женщина крепко сжимает пальцы девушки, стараясь выровнять дыхание. Глаза обеих стеклянные от пролитых слез. — После всего, что произошло мы с мужем отдалились. А потом я стала использовать его, чтобы забеременеть вновь – это казалось мне единственным спасением от пустоты. Саша наклоняет голову, смотрит с сожалением, гладит тыльную сторону ладони женщины, успокаивая ее. Ниточки кружева того, что связано с Кирой сплетались в более понятный узор. Сердце щемило от переполняющей жалости и несправедливости. — Жизнь порой та еще сука, — задумчиво выдает девушка. Кира беззлобно усмехается. — Ты должна понимать, рядом со мной давно никого нет, но вдруг появилась ты, — она пожимает плечами, смотрит в глаза. — И, кажется, я привязалась к тебе. — Даже несмотря на то, что я несносная девчонка, которая не видит разницы и называет паппарделле и тальятелле просто макаронами? Лучистый, сверкающий смех срывается с губ Киры, а глаза, наконец, оживают. — Это отвратительно, но я готова простить тебя. — Значит и я прощаю тебя. Они вновь обнялись, а затем со смехом выпили содержимое стопок, закусывая пересоленной селедкой и хрустящими огурцами. — За сломанных, но не сломленных, — поднимает тост Саша. И Кира натягивает улыбку, совершенно не уверенная в том, что не сломлена. Но даже сломанные часы, могут вновь начать свой ход.