Неделимые

      – Рассказывай, дерьма ты кусок! – Сиплый голос Сережи нарушает гнетущую тишину спальни, непривычно грубые слова и интонации настолько не вяжутся с его бледным растерянным лицом, что мне кажется, будто я ослышалась. Он лежит между нами – в верхней одежде, которую мы не додумались с него снять, заросший, всклокоченный, с темными до синевы синяками под глазами. Медленно я перевожу взгляд на Жана и не могу удержаться от крамольной мысли: «Дерьма ты кусок, сколько ж ты из него выжрал?!»              Со стороны мы похожи на очень странную семейку, в полном составе решившую отдохнуть на огромной двуспальной кровати: по краям – родители, в центре – подращенный сынок в кожанке и грязных ботинках, а в ногах растянулся домашний питомец с мордой, выпачканной в засохшей крови.              Как будто не услышав Сережу, Жан откидывается на спину и несколько минут, каждая из которых ощущается, как маленькая вечность, слепо таращится в потолок. Смирившись, что продолжение истории нам придется прождать до рассвета, я подавляю зевок, а Сережа повышает голос почти до крика – так, что даже привычный к моим срывам Роберт встревоженно поднимает голову.              – Из-за тебя мать моего ребенка всю ночь изводила себя, гадая, вернешься ты или нет! Может, для разнообразия закончишь жевать сопли?! Беременной женщине нужен сон!              – Сереженька, пожалуйста, – максимально смягчая голос прошу я и тыльной стороной ладони ласково провожу по его колючей щеке. – Не нужно нервничать. Из-за того, что Жан… прикусил тебя, ты не помнишь, в каком состоянии он вернулся домой. Он всё еще в шоке, Сережа. Пожалуйста.              Нахмурившись, Сережа потирает шею в месте, где остались следы от клыков. С жалостью я наблюдаю, как он снова и снова напрягает память, но всё, что оставил ему вампирский укус – затуманенные воспоминания, обрывающиеся на наших с ним сборах перед побегом в «условленное место». Он не помнит, как выводил из гаража чужой внедорожник и как обрадовался, когда фары высветили притулившееся к железным воротам тело. Не помнит свой испуг, когда Жан не откликнулся на его зов. Не помнит, как буквально тащил его на себе и как Жан захлебывался в рыданиях у нас на руках. Я рассказала ему, когда он пришел в себя, лежа между нами в моей кровати, что нам удалось успокоить Жана и отволочь на второй этаж. От меня Сережа узнал, как мы обнаружили, что у нас кончились запасы крови, которые Жан должен был пополнить, но, кроме дурных известий, не принес ничего. Я рассказала о том, как решительно, без сомнений и страха Сережа рванул вниз воротник куртки. Жану нужно было восполнить силы, и его не пришлось уговаривать воспользоваться Сережиной щедростью. Я рассказала обо всём, как сумела коротко. Умолчала о том, что была вынуждена отбивать у утратившего самоконтроль двухсотлетнего вампира его добычу. Жан пил и не мог или не хотел останавливаться. В какой-то момент я испугалась, что мне не хватит сил оттащить от него Сережу. Жан мог одним движением руки отшвырнуть меня и довести трапезу до трагического финала. По счастью, Сережина кровь не только придала Жану сил, но и прочистила мозги. Он охнул, оттолкнул Сережу мне в руки, и мы чудом не рухнули ему под ноги. Мгновенно сориентировавшись, Жан подхватил недавнюю жертву, извинился – то ли перед бесчувственным телом, то ли передо мной, то ли перед нами обоими, и аккуратно уложил Сережу на мою кровать.              Я не рассказала Сереже, как неожиданно для самой себя изо всех сил ударила Жана по лицу, затем еще раз и еще, распаляя себя до исступления, била его одной рукой, второй, наотмашь, кулаками, еще и еще раз, била и била, не разбираясь, куда попадали мои удары, пока не выдохлась и не устала, а он не останавливал меня и даже не думал отодвинуться или прикрыть от меня лицо. Не рассказала, как плакала у него на груди, как кричала, обзывала дураком, идиотом, осыпала десятками нецензурных слов, и как он целовал меня, поцелуями иссушал каждую слезинку, с щемящей нежностью повторяя мое имя и слово «прости».              Я поднимаю глаза на Жана, смущенно улыбаюсь ему, вспоминая, как всего несколько минут назад целовала его – жадно, жарко, недвусмысленно страстно – практически над бесчувственным телом отца своего ребенка, и он вымучивает улыбку в ответ. Совсем рядом раздается тихое ругательство, слышится тяжкий вздох, я вздрагиваю и поворачиваюсь к Сереже, тот громко сопит, охает и с усилием приподнимается, чтобы устроить голову повыше, и мы с Жаном в четыре руки с готовностью помогаем ему взбить подушку.              – Ну ты мужик или кто? – уже более миролюбиво обращается он к Жану. – Ты поплакал, поел, что еще нам для тебя сделать? Станцевать? Спеть? Помузицировать? Я могу сгонять за Олиной пианинкой.              – Сережа, – вновь вступаю я, но Жан качает головой, вытягивает руку и, перегнувшись через Сережу, касается моего плеча.              – Сережа прав. Боюсь, пианинка тут не поможет, – произносит Жан. Его голос звучит спокойно и ровно – абсолютно нормально, как будто кто-то другой полчаса назад плакал навзрыд в наших с Сережей объятиях, а пятнадцать минут спустя чуть не выпил человека досуха. – Дерьма кусок и совсем не мужик. Послушайте, я знаю, что я должен рассказать вам о том, что случилось. И я не специально тяну время. Я… наверное, я всё еще пытаюсь уложить это в своей голове. Я был преступно самонадеян. Оля, я должен был тебя послушать. Должен был довериться твоей интуиции. Твоему опыту. Не ставить тебя в известность перед своим уходом, сказать раньше. Но… я потому и поступил так, что не хотел, чтобы у тебя была возможность отговорить меня. Разве я не знал, как ты отнесешься к идее договориться с одним из хранителей?              – Жан, дорогой, тебя никто не винит, – прерываю его я и смущенно замолкаю, настолько фальшиво звучат слова утешения из моих уст. Оба, Жан и Сережа, поворачивают ко мне лица и смотрят со смесью укора и жалости.              – Оля, ну зачем ты? – тихо спрашивает Жан, и я с трудом выдерживаю его взгляд.              – Не хочу, чтобы ты мучился, – честно отвечаю я, а мужчины синхронно хмыкают и переглядываются, как если бы я сморозила несусветную глупость.              – Оля… не надо, пожалуйста. Не после того, что я натворил. Только не сейчас!              – Жан, нам опасно здесь оставаться? – Сережа задает вопрос, который все это время я боялась не только задать, но и услышать. Безуспешно я пытаюсь поймать взгляд Жана. Опустив глаза на свои руки, он пожимает плечами.              – Думаю, да. Но у нас есть время. Я не сразу отправился домой. Петлял и петлял, путая след. На всякий случай. До тех пор, пока не выбился из сил. Завтра днем спокойно соберемся и поедем в Псков, как я планировал. Нам понадобятся документы для роддома. Сережа, остался твой способ. Обменную карту я подготовлю. Нужны полис, паспорта – ей и мне, потому что роды у нас будут самые партнерские из всех возможных.              – Но ребенок мой! – вскидывается Сережа и тут же без сил роняет голову обратно на подушку. Неуклюже пододвинувшись к нему, обеими руками я успокаивающе глажу его по лицу.              – Псков не настолько прогрессивен, чтобы принять роженицу с двумя мужчинами, – говорю я, пытаясь придать голосу легкость и шутливые интонации. – Сережа, ты же понимаешь, что без Жана ноги моей не будет ни в каком роддоме? Или за оставшиеся дни ты собираешься освоить профессию акушера?              Мягко оттолкнув от себя мои руки, с минуту Сережа таращится в потолок, а потом кивает.              – Жан врач. Хорошо, – он поворачивает голову к Жану и, вытянув руку, хватает его за запястье. – Ты не заслуживаешь, но я доверю тебе своих девочек. Только знай, если ты облажаешься…              – Если я облажаюсь, можешь вызвать хранителей. Вряд ли ты сам захочешь пачкать об меня руки.              – Так, пожалуйста! – прошу я, отгоняя навязчивый и страшный образ Сережи, вступающего в схватку за топор с одним из хранителей. – Давайте понизим градус драмы! Вы понимаете, что я не должна слышать о том, что с моими родами кто-то из вас может «облажаться»?!              – Прости, – тут же откликается Сережа и, отпустив Жана, всем корпусом разворачивается ко мне. Его рука находит и нежно сжимает мою ладонь, со слабой улыбкой я отвечаю на его пожатие.              – И меня прости, – говорит Жан, на мгновение прикрывает лицо руками и выбирается из кровати. Подойдя к выключателю, он гасит верхний свет, и, пока я не нащупываю шнур от настенного бра, мы остаемся в кромешной тьме. Медленно Жан возвращается назад, обходит кровать с моей стороны и просит меня протянуть руку. – Вот уж чего не ждали!              С изумлением я обнаруживаю на своей ладони старинные рубиновые серьги, с которыми более трех месяцев назад распрощалась навсегда. Очевидно, сюжет Ильфа и Петрова не повторился, и клад в стуле благополучно дождался хозяина.              – Они в своей кафешке совсем не убираются?!              – Видимо, просто не моют стулья. А гости, как говорится, сидят на попе ровно, – принужденно смеется Жан и отрицательно качает головой в ответ на вопросительный взгляд Сережи. – Оля тебе расскажет позже. В двух словах: мы потеряли эти серьги в кафе, когда отмечали ее День рождения. А прошлым вечером я их нашел.              – Будем считать, что у матросов нет вопросов, – так же неуклюже пробует пошутить Сережа, непроизвольно хмыкает и чуть сдвигается ко мне, когда Жан укладывается на свое место.              – Оль, погаси, – говорит мне Жан – скорее, приказывает, чем просит, и при одном взгляде на его лицо у меня отпадает всякое желание спорить. Протянув руку, я выключаю свет, и мы вновь погружаемся в густую, обволакивающую темноту. – Я не хочу, чтобы мы друг друга видели. Пока я буду рассказывать.              – Жан, чтó бы ты ни сказал, я никогда не поверю, что ты виновен в… смерти Анны, – торопливо проговариваю я, споткнувшись перед словом, которое никак не вяжется со стоящим перед моими глазами образом перепуганной, но дерзкой новообращенной девчонки, с которой около семидесяти лет назад познакомил нас дед. Я отдаю себе отчет в том, что Жан и Анна подставились, скорее всего, попали в ловушку, но в моей голове не укладывается, как могло получиться, что Жан жив, а Аня мертва?! И что за идиотская фраза-признание: «Я убил ее»?! Я знаю, как сильно он любил Аню. Чтó бы там ни случилось, уверена, что он преувеличивает степень своей вины. Не может не преувеличивать! Я крепко зажмуриваюсь и буквально выкрикиваю в темноту свою мантру. – Никогда-никогда я не поверю в это! Слышишь меня?! Никогда-никогда-никогда!              – Оля, если ты думаешь, что слово «никогда» – заклинание от всего плохого, это не так. Можешь произносить его сколько угодно раз, правда не изменится. Оль, Ани на самом деле больше нет…              Я рада, что он настоял на выключении света. Я не хочу видеть его лицо. Мне было больно слышать, как его голос дрогнул на слове «больше», как сорвался в фальцет на слове «нет». Я не смогла бы смотреть на него и не разрыдаться в голос. Я забыла, как могут ранить слова. Забыла, что такое оплакивать близких. Так долго я не впускала в сердце никого, кроме «вечных» членов семьи. Одна мысль о том, насколько хрупким на поверку оказалось хваленое вампирское бессмертие, заставляет мою ладонь взвиться вверх, чтобы зажать себе рот и удержать рвущийся из груди крик. А вот настроенному на меня, точно барометр, Сереже не нужно ни видеть, ни слышать – необъяснимым чутьем он улавливает мое настроение, считывает эмоции, разворачивается ко мне и, понимая, что я близка к истерике, обнимает и крепко-крепко прижимает к себе.              Жан то ли не замечает, то ли не обращает на нашу возню внимания и продолжает пытку, безжалостно разрушая жестокими признаниями благостную тишину. Я знаю, что он не может не рассказать нам о том, что случилось с ним и Анной, но как же мне хочется заорать на него, чтобы он заткнулся и ко всем чертям убрался из моей комнаты!              – Анны больше нет, и я виноват в ее смерти. Здесь и сейчас всё, что случилось, кажется страшным сном. Вот только, – Жан на мгновение замолкает и со стоном выпускает из легких воздух, – я не сплю и мне не снятся кошмары. Более того, за столько лет жизни я забыл, что такое сон. Для меня это просто слово. Такое же обезличенное, как маракуйя. Слово, не имеющее вкуса. Я не попробовал ее при жизни, и понятия не имею, на что она похожа. Вот так же и со сном! Я не помню, каков он «на вкус». И как же я завидую вам обоим! У меня нет возможности укрыться от реальности. Даже на несколько минут. Я всегда в ней. Двадцать четыре на семь. Вот почему вампиры не могут спать? Мы так долго живем и так… некачественно! Как же я мечтаю уснуть… уснуть на несколько суток кряду! Но я обречен думать о том, что случилось. Прокручивать в голове… снова и снова… еще и еще… Оля права, нам нельзя было доверяться хранителям. Преступно было втягивать Аню в наши проблемы! Нельзя было ей звонить. Я подставил ее… подставил всех нас… То, что случилось, так дико, так нереально и страшно! Я будто вернулся в чертово утро, когда забрали Олю. С той разницей, что тогда во мне еще теплилась надежда, что я могу вмешаться в творящийся кошмар… могу изменить его, отыграть назад. Скорее всего, в телефоне Анны была прослушка. Или… я не знаю, честно, не представляю, откуда и как они узнали, где мы встречаемся. Факт в том, что о нашей встрече – о месте, о времени знали заранее. К нашему приходу были готовы. Так хорошо подготовились, что ни я, ни Аня не заметили ничего подозрительного. Верите, я до последнего был уверен, что всё в порядке. Никаких предчувствий. Ни малейших подозрений! Я… господи, я был так рад ее видеть! А когда она передала мне документы, я обрадовался и подумал, что всё плохое и страшное позади!              – Жан, ты мучаешь себя и Олю. Переходи к сути, – из темноты подает голос Сережа, и я благодарно глажу его по обнимающей меня руке.              – К сути… – протяжно повторяет за Сережей Жан. Громко сглатывает и издает странный звук – то ли стон, то ли смешок. – Хорошо. Попробую рассказать сухими фактами. Я опоздал на встречу. Из-за Оли я пришел минут на десять позже Ани. Меня не насторожило, что вместо хостес, с которой я договаривался в прошлый раз, меня встретил и проводил в кабину мужчина. В зале были посетители. Играла музыка. Всё, как тогда, когда мы отмечали наш праздник. Но я не обратил внимание на главное. Среди гостей и персонала не было ни одной женщины. В свое оправдание скажу, что я торопился. Так хотел скорее увидеть Аню. А она была так счастлива увидеть меня…              Вновь воцарившуюся в темной спальне тишину нарушает горестный полувсхлип-полувздох, и я понимаю, что он исходил из моего рта, только когда губы Сережи прижимаются к моему лбу. Он осыпает мое лицо поцелуями – нежными-нежными, невесомыми, едва ощутимыми – щеки, лоб, нос, подборок, нашептывает слова утешения, а я отдаю себе отчет в том, что плачу, лишь ощутив на губах солоноватый вкус его поцелуя. Я не хочу слушать рассказ Жана. Отказываюсь верить его словам! Продолжаю и хочу дальше думать о ней, как о живой, об Анечке, с которой я так и не помирилась и не попрощалась.              Я закрываю глаза, стараюсь выкинуть из головы все мысли, чертовы болезненные воспоминания, но против воли перебираю в уме наши ссоры – давние, относительно свежие; ссоры, из которых, кажется, и было соткано наше с Аней общение. Вспоминаю, физически не могу не вспоминать мучительную, растянутую во времени сцену, когда по моей инициативе была разрушена наша дружба. Я вижу Аню, вижу, как живую, такой, какой она была шестьдесят шесть лет назад – неизменно настороженную, как будто ожидающую от жизни и окружающих очередной удар под дых, резковатую, прямолинейную, слегка угловатую, словно девчонка-подросток. Впрочем, для меня она – тридцатилетняя – и была ребенком, требующим внимания, принятия и прощения просто по праву своего существования. Я помню ее голос – непривычно и неприятно высокий, срывающийся на крик. В тот вечер, когда Жан поцеловал ее, она злилась на него, на меня, на весь белый свет! Обзывала меня ревнивой дурой, убеждала, что даже не смотрела в сторону моего мужчины. Ее пальцы больно цеплялись за мою руку, она заглядывала мне в глаза, не стесняясь, не чувствуя за собой вины. А я стояла перед ней, напрасно изображая холодное равнодушие. К своему ужасу и стыду, сознавала, что она читает меня, через прикосновение считывает мои боль и ярость, но не могла оттолкнуть ее, уже тогда сильную, по-хорошему безбашенную, бесстрашную. Помню брызнувшие из глаз слезы от обиды и непонимания за что?! Разве мало я для нее сделала?! Разве не помогала, не слушала, по-сестрински не защищала, не стала наставницей и подругой?! Я не могла понять, осмыслить степень ее предательства. Почему они ударили в самое больное? И Жан, и она имели возможность поцеловать любого человека в городе, но отчего-то захотели нагрязнить в своей семье. Я не смирилась бы, но поняла, если бы Анна призналась, что влюблена в Жана. Если бы Жан заявил, что поддался вышедшим из-под контроля чувствам. Однако их поцелуй не был замешан на необоримом влечении и любовной страсти. Банальная физиология? Ничем не оправданный порыв? С их слов, ни он, ни она не поняли, как и по какой причине в полумраке автомобильного салона повстречались их губы. Я не хотела и не просила, чтобы передо мной оправдывались. Их оправдания унижали меня, ясно давали понять, что ни для кого не секрет – мне не всё равно, кого целует мужчина, с которым я давно рассталась. Анна попыталась меня утешить, неуклюже, неловко обнять, но я оттолкнула от себя ее руки, зло рассмеялась и, бросив в лицо: «Совет да любовь!», сбежала из дома, где они жили втроем с Жаном и дедом. Я шла от них к своему непримечательному жилищу, намеренно петляя по слякотному бездорожью, больше не плакала, не злилась, не ненавидела. Мыслями и чувствами владело тупое безразличие. В тот вечер, когда я увидела поцелуй Жана и Анны, я не просто потеряла веру и остатки надежды в саму возможность дружбы для такой, как я. Не просто поставила крест на возобновлении отношений с бывшим мужем. В тот вечер меня постигла куда более страшная утрата: раз и навсегда я лишилась семьи. Я не разорвала и не обрубила связи, по-прежнему любила Жана и Анну, но отныне намеренно держалась в стороне: контакты стали вынужденными, «по требованию», в редкие праздники, в случае возникновения внешней угрозы. Шли годы, и я привыкла к извечной конфронтации с Анной, поверила, что так было всегда, «испокон веков», что иначе и не могло быть. Изредка, в хорошие моменты, я вспоминала о тех первых годах вампирского становления Анны и с удивлением ловила себя на желании объявить перемирие, извиниться, пригласить ее к себе, вместе посмеяться, обсудить наболевшее, поговорить по-женски, по-сестрински, излить душу и выслушать ее в ответ. Всякий раз меня останавливало опасение, что еще не время. Страшило, что Анна отвергнет мои попытки сближения, высмеет, расскажет о них деду и Жану. Я откладывала и откладывала разговор. Знала, что впереди у нас целая вечность, и не испытывала естественного для человека страха упустить шанс. Я не была человеком. Человеком не была Анна. Смерть воспринималась условностью, чьей-то выдумкой, несмешной шуткой. А, следовательно, я могла смело ждать более подходящего случая, не бояться слова «никогда» и выкинуть его из своего лексикона. Я планировала однажды помириться с Аней. Скорее рано, чем поздно. Более того, порыв спасти Ивана, если быть откровенной с самой собой, не был таким уж немотивированным и спонтанным. Своим необъяснимым для семьи поступком я сделала первый шаг на пути к перемирию. Дала понять, что для меня счастье Ани не пустой звук. Протянула руку и ожидала ответного пожатия. И вот теперь Жан предлагает мне поверить, вот так запросто примириться с мыслью о том, что годами ожидаемое, буквально выпестованное мной «однажды» никогда не случится? Анны больше нет. А вместе с ней в муках предстоит скончаться и моей надежде на то, что впереди нас ждало что-то большее банального «худого мира». Все эти месяцы я вынашивала до смешного наивные планы на будущее, стесняясь делиться ими с мужчинами. Я представляла, как мы, свив гнездо в Москве или в Питере, чудом отделываемся от хранителей, а Аня со своим Ваней приезжают к нам, чтобы крестить моего ребенка. В тайне от Жана я мечтала о совершении неинтересного и никому из нас ненужного религиозного обряда, чтобы показать Анне, что она нужна и мне, и Жану, и нашему малышу. Моя дочь стала бы ее крестницей, объединив наши семьи в одну. Я устала от вражды, больше не находила в ней ни малейшего смысла, и мне в голову не могло прийти, что с преподнесением оливковой ветви мира можно катастрофически опоздать.              У моей дочери не будет ни крестной, ни тети. Вот факт, который мне надлежит осмыслить, прочувствовать и принять. Оплакать и отпустить наивные мечты и надежды.              Я всхлипываю, удобнее устраиваюсь в объятиях Сережи, и из такой уютной позиции слушать Жана становится уже не так страшно. В усыпляющей, совсем не пугающей темноте мне удается расслабиться. Усталость берет свое. Я не открываю глаз и в странном состоянии полусна-полубодрствования погружаюсь в рассказываемые Жаном события, глубже и глубже, следую за его монотонным голосом, пока не проваливаюсь в «кроличью нору», и вот уже вместе с ним я, ускоряя шаг, шагаю за мужчиной-хостес по великолукской кафешке, рассеянно оглядываюсь по сторонам, торопясь извиниться за досадное опоздание.              Аня сидит за столом, когда я приподнимаю «театральный занавес» и проныриваю в кабину. Непроизвольно мои губы трогает улыбка – Анечка, будто нарочно, заняла место, которое в прошлый мой визит облюбовала для себя Ольга.              Она вскидывает голову, и озарившая ее миловидное личико улыбка узнавания в один миг преображает дедулину «Аннушку» в настоящую красавицу. На выдохе она произносит мое имя, и обрадованный долгожданной встречей я распахиваю для нее объятия.              – Сколько же мы не виделись! – горячо шепчет она и быстро, но совсем не по-сестрински целует меня в губы. Я смыкаю руки на ее талии и с дурацким смешком ловлю себя на мысли, что отвык обнимать кого-то, кто не упирается в тебя далеко выдающимся вперед животом и в сердцах, раздраженный собственной неуклюжестью не осыпает проклятиями.              – Мне тебя не хватало, – откликаюсь я, по-братски прижимаюсь губами к ее лбу, в последний раз стискиваю в объятиях и разжимаю руки. Усевшись напротив, я бросаю на Аню пытливый взгляд и с места в карьер обрушиваю на нее шквал вопросов. Из наших телефонных разговоров я знаю о том, что оскорбившийся моим «предательством» дед вычеркнул беглецов из семьи и своей жизни, но не могу не спросить о нем и новостях о теперь уже навсегда оставленном нами доме. – Как вы? Что дедуля? Продолжает делать вид, что не помнит, кто я такой? Как сама? Что у вас с Иваном-царевичем? Планируете помпезную свадьбу?              Обманув мои ожидания, Аня вздрагивает, как за спасительную соломинку, хватается за стоящую перед ней чашку чая, сосредоточенно крутит ее, несколько раз подносит к губам, рассматривает, будто впервые видит, досадливо опускает и откровенно избегает моего взгляда. К ее радости, я переключаю внимание на подошедшего официанта, наугад тыкаю в пару блюд в поданном мне меню, заказываю бутылку вина «на ваш вкус», но как только мы остаемся одни, повторяю Ане свой последний, явно огорчивший ее вопрос.              – Как Ваня? Что у тебя с лицом? Не говори, пожалуйста, что вы расстались. Аня?              Как всегда прямолинейная, несклонная уходить даже от самых щекотливых и болезненных тем, Анна поднимает на меня глаза и пожимает плечами.              – Иван погиб, – без выражения сообщает она, и теперь уже я с трудом выдерживаю ее взгляд. Аня не дожидается, когда мой шокированный вестью мозг сублимирует огорчение в более-менее связные вопросы и соболезнования, и без паузы продолжает. – Он погиб в начале лета. Если точнее… тебя удивит совпадение, это случилось первого июня, в Олин день рождения. Не смотри так. Я не сказала тебе по телефону, чтобы зря не расстраивать. Что еще ты хочешь у меня спросить? Была ли у меня возможность его обратить? Почему я даже не попыталась? Назову официальную версию, которой я успокаиваю свою совесть, – я не успела. А по-честному… я не решилась, Жан. Вокруг были люди. Я побоялась, что они увидят… нет, зачем я тебе вру? Решающую роль для меня сыграл…              – Дедулин запрет? – договариваю за нее я и понимающе киваю. Дедулина любимица не зря славилась благоразумием, осмотрительностью и преданностью семейному благополучию. – Ань, попробовать стоило.              Анна хмыкает и устало растирает виски́ руками.              – Ты думаешь я не прокручиваю это в своей голове? Постоянно, денно и нощно, в течение всех прошедших месяцев. Могла ли я попробовать? Могла ли я успеть? Чтó тогда получилось бы? Хотел ли он обращения? Повторили бы мы вашу с Ольгой историю? Ничего из этого я уже не узнаю. Но ты мне скажи… если бы ты нашел Ольгу мертвой, вокруг были бы люди, а у тебя был один малюсенький шанс, один из миллиона, что ты сможешь ее обратить, чтó бы ты сделал? Поставил нашу тайну, безопасность семьи под удар?              – Да, – коротко отвечаю я, и она удовлетворенно кивает.              – Спасибо, что не соврал, – говорит она и, протянув через стол руку, пожимает мою ладонь. – Хуже всего… там было не так много людей. Никто не заметил бы, капни я на Ивана кровью. Был шанс обратить его. С момента смерти вряд ли прошло критическое количество времени. Но я накрыла его и отошла.              – Как он погиб?              – При исполнении. Долгая история, а у нас мало времени. – Аня ждет, пока перед нами выложат приборы, расставят бокалы и разольют красное, так похожее на кровь, вино, и, когда официант удаляется, улыбается мне грустной улыбкой. – Сегодня накоротке. Оля убьет меня, если ты задержишься здесь со мной. Как она? Разродилась? Мальчик? Девочка?              – Нет, но мы на финишной прямой, – отвечаю я и невольно улыбаюсь, сообщая Анне пол нашей маленькой лялечки. – Девочка. У нас будет девочка, можешь себе представить?              – У вас? – повторяет за мной Анна и высоко вскидывает брови. Я понимаю ее удивление, но совсем не хочу посвящать кого бы то ни было, даже самого близкого мне после Оли человека в подробности запутанных взаимоотношений нашей ménage à trois.              – Не цепляйся к словам, – прошу я, продолжая растягивать губы в лишившейся искренности улыбке. – Тебе отлично известно, что мы с Олей не чужие друг другу люди.              – О да! Мне это известно, как никому другому, – усмехается она и всем корпусом подается вперед, не сводя с меня пристального взгляда. – Жан, а тот мальчик, от которого она беременна? Хранители спрашивали меня о нем, но я понятия не имею, где его искать. Он был с тобой, когда ты пошел за Олей. Куда вы его дели? Меня удивила твоя просьба сделать документы и на его имя, но я подумала, что Ольга просто хочет ему помочь. Так что у вас с этим студентиком?              – Пожалуйста, не заставляй меня отвечать, – произношу я тихим бесцветным голосом, а Аня изумленно таращится на меня, очевидно, сопоставив факты и мою реакцию на ее вопросы.              – Он живет с вами? Боже правый, – вырывается у нее, и она замолкает, пытаясь придать лицу сочувствующее выражение, но вместо этого прыскает со смеху и извиняется.              – Да, Аня. Боже правый! – повторяю за ней я и сам того не желая присоединяюсь к ее удивленному смеху, который, впрочем, очень быстро стихает и сменяется тяжким протяжным вздохом. У меня нет нужды задавать Анне вопросы о причине смены ее настроения. Я отворачиваюсь к мозаичному окну, ничего не говорю, не желая усугублять ее личную драму. Всё прозрачно и ясно, как божий день: у Оли было двое мужчин и ребенок, у Ани – погибший Иван, обозленный на весь свет дедуля и маячившая на горизонте перспектива смены легенды, которая, как мы оба знали, грозила на много лет вперед лишить ее любимой профессии. Никакого намека на гребаную справедливость!              Какое-то время мы сидим в тишине. Нам приносят первые блюда, но ни я, ни она не обращаем внимания на содержимое тарелок.              – Анечка, мне так жаль, – наконец выдавливаю из себя я, и она молча кивает в ответ. Несколько минут смотрит на меня пристальным, тяжелым взглядом, а затем тянется за стоящим на соседнем стуле портфелем.              С облегчением, которое не в силах скрыть, я принимаю из ее рук пухлую папку с нашими новыми документами и с трудом перебарываю два равносильных желания – прямо сейчас изучить ее содержимое и без промедлений бросить Аню и не попрощавшись сбежать.              – Спасибо, – говорю я, и она снова кивает и ежится, будто от холода.              – Больше мы не увидимся? – прямо спрашивает она, и я нахожу в себе мужество не отвести взгляд.              – Если да, то нескоро, – честно отвечаю я, представив, как воспротивится Ольга самой идее поддерживать опасные связи с бывшими «родственничками». – Анечка, я обещаю тебе. Это не последняя наша встреча! Ну улыбнись!              Лихорадочно я обвожу взглядом помещение и упираюсь взглядом в рыбу на тарелке Ани. Разумеется, красиво выложенная семга не имеет даже отдаленного сходства со знаменитой осетриной по-царски, но я мысленно радуюсь возможности увести разговор от печалящих Аню тем. Вдохновенно я рассказываю о том, как мы с Олей отмечали в этом кафе ее День рождения, со смаком описываю блюда, особо остановившись на ананасах в шампанском. Вспоминаю о спрятанном нами кладе и на глазах у изумленной Ани жестом фокусника достаю из стула рубиновые серьги.              – Ого! Я был уверен, что за три месяца их кто-то да найдет!              – Остапа понесло, – смеется Аня и укоризненно качает головой. – Ты в своем репертуаре! Рисуешься перед ней, как мальчишка. Убери серьги и, если они ассоциируются у нее с твоими изменами, продай. И продай задорого. Вам начинать новую жизнь. Вот-вот родится ребенок. О чем ты думал, буквально разбрасываясь деньгами?!              – Вот этого мне и не хватало, – признаю я и прячу Олины сережки в карман. Ловлю Анин взгляд и благодарно улыбаюсь. – Сколько прекрасных лет твой прагматизм заземлял меня и не давал пойти по миру. Я скучаю по тебе, Аня. Больше, чем по работе. И удивительно, почти не скучаю по деду. Как отрезало.              – Мне тоже недостает тебя, – сдавленным голосом произносит Анна, растягивает губы в улыбке и несколько напугавших меня минут отчаянно борется со слезами. Я не готов видеть слабость одного из самых стойких людей, которых я знал, и облегченно выдыхаю, когда ей удается взять себя в руки. – Жан, как она? Мне всё еще трудно поверить в то, что она, правда, беременна. Кто угодно, но не она! Я не вижу ее матерью. Это…              Аня замолкает, не договорив, и непроизнесенное вслух слово «несправедливо» буквально повисает в воздухе между нами. Кажется, вытянув руку, я смогу до него дотронуться.              – Она беременна. Уж можешь мне поверить, – мягко проговариваю я и на самом деле вытягиваю вперед руку, но чтобы накрыть ладонь Ани своей. – Я понимаю, что ее беременность далека от чуда непорочного зачатия, но для меня это действительно что-то сакральное, волшебное, одухотворяющее! Не знаю, как объяснить тебе. Я столько лет мечтал подарить ей ребенка. Не надо так смотреть! Я хотел, чтобы она была счастлива. Ты не знаешь ее так хорошо, как я. Видишь то, что она показывает. Оля будет чудесной матерью. И она заслужила свою девочку. Чтó бы ты ни думала. Ради нее Оля пожертвовала своей вечностью. Случайно, но о беременности мы узнали на самом раннем сроке. Ты думаешь, если бы она реально хотела, она не сделала бы аборт? Скажу больше, если бы она хотела, я сделал бы всё, чтобы исполнить ее желание. Но вот уже срок подходит к концу, а я ни разу не услышал слова «аборт» из ее уст. Тебя это удивляет?              – Да, – Анна, к ее чести, говорит искренне и не отводит взгляд, – удивляет. Я тоже ее люблю, и ты это знаешь. Но правда так же и в том, что ты ее идеализируешь. Она эгоистична. Вертит тобой. И ей всегда и всего мало. Всегда недостаточно. Скажи мне, что я неправа! Если ради ее хотелок вы скрываетесь втроем с этим несчастным мальчиком…              – Аня, это мой выбор, – говорю безапелляционным тоном и даже не пытаюсь сбавить прозвучавшую в голосе резкость. – Я не собираюсь оправдывать перед тобой ни Олю, ни себя. Ты знаешь нас обоих. И твое право думать о нас так, как ты считаешь нужным. Но только не нужно меня жалеть. У меня был выбор – спасти женщину, которую я люблю вот уже полтора века, или положиться на дедулин «авось» и продолжить свою спокойную сытую жизнь. Если ты задаешься вопросом, жалею ли я о своем выборе, то нет, Аня. Я не жалею. Жалею только о потраченных впустую годах. Олин мальчик появился не просто так. В этом есть и моя заслуга… или вина, называй, как хочешь. Но я позволил Сереже не просто появиться, я дал им время и возможности узнать друг друга и полюбить. А к моему большому и искреннему огорчению, в Сережу легко влюбиться.              Мы с Аней смотрим друг другу в глаза, смотрим долго, не произнося ни слова, а потом синхронно пожимаем плечами. Сами собой мои губы расплываются в нежной улыбке. Сколько же ночей мы провели за такими разговорами, иногда тяжелыми, порой неприятными, но в чем я уверен, всегда честными! Когда несколько лет подряд я убежденно доказывал, что чувства к Оле остались в прошлом, я занимался банальным самообманом. Говорил Ане только то, во что сперва заставил поверить самого себя. Врал? Врал. Но врал не ей, а себе.              – У меня было много времени «на подумать», – тихо, отчего-то с извиняющимися интонациями говорю я. – И я скажу, наверное, глупую или странную вещь, но я благодарен судьбе за этот шанс. Попробовать еще раз. Но только чтобы больше по-глупому не потерять ее, не подвести, не разочаровать. Понимаешь? Аня, я очень боюсь разочаровать ее…              – Будь счастлив, мой дорогой, – после небольшой паузы произносит она и, поднявшись, обходит стол. Склонившись ко мне, Аня целует меня в висок и ласково ерошит волосы на моей голове. – И ее постарайся сделать счастливой. Легких вам родов и благополучного переезда.              На прощание она одаривает меня улыбкой и исчезает за бархатным занавесом. С тоской я наблюдаю за его колыханием и извиняюсь перед подошедшим официантом за нетронутые блюда. С мыслями об Анне, дедуле, об оставшейся позади жизни я рассеянно оплачиваю счет, оставляю щедрые чаевые и, подхватив папку, уже приподнимаю портьеру, чтобы покинуть кафе, когда резкая, такая знакомая стреляющая боль заставляет меня дернуться, выпрямиться и выронить драгоценные документы. «Шокер», – успеваю подумать я, и, словно подтверждая мою версию, последующий удар током оглушает меня и лишает чувств.              Возвращаться в сознание муторно и больно. Я натужно кашляю, со стоном приподнимаю голову и, попытавшись опереться на руки, неуклюже заваливаюсь на бок.              – Merde, – вырывается у меня, безуспешно я дергаю скованными запястьями и наконец полностью прихожу в себя.              Мне нечем дышать, паника сдавливает горло, кровь жаром приливает к вискам, и я чудом сдерживаю крик. Сквозь прутья решетки взглядом встречаюсь с той, кого не надеялся больше увидеть, и от ее спокойствия хочется взвыть. Снова и снова я напрягаю мускулы в надежде разорвать цепь кандалов – таких же тяжелых, как описывала их Ольга. Отдаю себе отчет, что древний сплав не поддастся, сколько бы сил я ни приложил, но остановиться значит примириться с поражением, признать, что совершил недопустимую ошибку – позволил Анне довериться одному из хранителей. Разумеется, Оля была права. Мы с Аней по собственной воле шагнули в заготовленную для нас крысоловку, а палачам оставалось лишь захлопнуть за нами дверцу.              Я смотрю на расстеленную посреди зала клеенку, на сдвинутые к стенам и составленные друг на друга столы и стулья, на непрезентабельного вида «пенек», как Оля нарекла всесторонне продемонстрированную ей после ареста плаху. Со мной, думаю я и крепко стискиваю зубы, хранители не станут разыгрывать сценки. Не в силах побороть внутреннюю дрожь я рассматриваю воткнутый в пенек топор – такой же красивый, само олицетворение мощи, как я и запомнил.              Что я наделал?! Как Оля останется без меня?! Сережа – несчастный мальчишка, как правильно сказала о нем Аня. Он не сможет позаботиться об Оле! Слишком юн, слишком самонадеян, слишком… человек. Боже правый, они оба люди. Слабые, рассчитывающие на меня люди. «Прости меня, Олюшка», – проносится в моей голове и непроизвольно я скалю зубы, звучным рыком заставляю своих охранников отпрыгнуть от клетки, в которой меня заперли.              – Жан Иванович, берите пример с вашей названной сестрицы, – выступает вперед глава хранителей. При виде него с моих губ срывается то ли стон, то ли нервный смешок: маменькиного Костика больше нет, тот, кто стоит передо мной, уверенный в своей силе и власти человек-большой начальник. Еще более самовлюбленный, еще более омерзительный, человек-большой начальник, который не забыл испытанное унижение, когда я скрутил его по рукам и ногам и запер в собственном шкафу. Мы встречаемся взглядами, и я понимаю, что всё это время так же, как Ольга свое дитя, Константин Сергеевич вынашивал месть – пестовал ее, обдумывал, наслаждался предвкушением, набирался терпения и выжидал.              – Иди нахер! – холодно бросает ему Аня и тут же получает удар шокером. Ее клетка стои́т напротив моей. Между нами – клеенка, древняя плаха с воткнутым топором, ярко-красная канистра, два заготовленных факела и позолоченная зажигалка. И ее, и мои руки скованы за спиной, сегодня, и я отдаю себе в этом отчет, Константин не допустит, чтобы что-то пошло́ не по его тщательно продуманному плану.              – Мы собрались здесь, чтобы восстановить попранную справедливость и свершить правосудие, – звучным, хорошо поставленным голосом, как если бы прошедшие с нашей последней встречи восемь месяцев посвятил развитию ораторских способностей, во всеуслышание объявляет он. Со всех сторон переполненного мужчинами в черном зала доносится одобрительный гул.              – Вы убили нашего сотрудника, – умильно улыбается Константин, указывая в мою сторону. – Будет казнь.              Ступая мягко, тихо, словно объевшийся сметаны кот, глава хранителей двигается в мою сторону. Наклоняется, с подчеркнутым интересом рассматривает меня и неожиданно картинным жестом извлекает из кармана сверкнувший в свете люстры небольшой округлый предмет на серебряной цепочке. Не сразу я позволяю себе поверить в то, что вижу, но Константин бесстрашно подходит к самой решетке и глумливо раскачивает передо мной медальон Оли, точно маятник. С остервенелым рычанием я бросаюсь вперед, едва не перевернув клетку, но стоящие по обе стороны от меня охранники пускают в ход шокеры, и я вновь погружаюсь в благословенную черноту.              – Что-то ты заспался, любимый, – надо мной склоняется Оля. С ласковыми интонациями зовет меня, просит проснуться. Я тороплюсь за ее голосом, боюсь упустить, потерять в окружающей нас тьме, но голос слабеет, отдаляется – всё дальше и дальше; жадно, широко раскрытым ртом я глотаю воздух, дергаюсь всем телом и прихожу в себя.              – Мне кажется, или после казни нашейные украшения вам не понадобятся, Жан Иванович? – Константин продолжает свою изощренную пытку, и я не сдерживаю вопль отчаяния, когда небрежно он открывает замочек Олиного талисмана. Минуту изучает миниатюру внутри медальона и поднимает на меня просветленный взгляд. – Ольга Анваровна? Как банально и одновременно трогательно!              Я не тороплюсь ни подтверждать, ни опровергать его ошибочную версию. Костику плевать, чье изображение я ношу на груди. Он забрал медальон, только чтобы меня помучить.              – Для нас не секрет, что Ольга Анваровна еще не разрешилась от бремени. В отличие от вас, я чту договоренности и держу слово. Пока не родится ребенок, с ее хорошенькой головки не упадет ни волоска! Более того, я готов проявить милосердие. Как же ваша милая Оленька будет рожать без своего дорогого доктора? В нашей власти отсрочить еще одну казнь. Я просмотрел хранимые нашей семьей документы, включая самые древние, но не нашел ни одного упоминания о вампирских беременностях. Случай Ольги Анваровны уникален, не так ли, Жан Иванович? И что же вы нам скажете? Мое предложение не показалось вам заманчивым? Только подумайте! У вас есть шанс избежать заслуженной и неминуемой смерти. Вернуться в ваше убежище. Обнять Ольгу Анваровну. Помочь ей. С большой долей вероятности спасти ей жизнь. Ведь никто, даже такой компетентный врач, как вы, не имеет представления, как проходят роды у представителей вашего вида. Признайтесь, вам хочется увидеть первого ребенка, рожденного вампиршей, да не абы какой, а вашей любимой женой? Сомневаюсь, что после всего пережитого вы продолжаете относить свою Ольгу к категории «бывшая».              Я запрещаю себе надеяться. Стараюсь не думать. Оставаться хладнокровным. Но ничего не могу поделать с участившимся пульсом, с нарастающим шумом в ушах. Я хочу поверить в то, что говорит Константин Сергеевич. Готов пообещать ему отдать нашего первенца только лишь за надежду еще раз увидеть Олю!              – Жан Иванович, пожалуйста, я могу счесть ваш игнор за отказ, – всем своим видом источая приторную благожелательность, обращается ко мне Костик и повторяет вопрос. – Вас заинтересовало мое предложение?              – Да, – немедленно откликаюсь я, непроизвольно подаюсь вперед, к запертой дверце, жадно вглядываюсь в лицо Константина, мысленно готовясь согласиться на всё, чтó бы он ни потребовал от меня взамен.              – Друзья, вы согласны проявить гуманность? Безусловно, мы чтим традиции, но нельзя забывать, что на дворе 2020 год. Нехорошо, чтобы о нас думали, как о закостеневшей и негибкой секте. И моя мама, и я – сторонники реформ, модернизации и демократических процедур. Пожалуйста, друзья, давайте проголосуем!              Прекрасно отдавая себе отчет в том, что творящаяся вокруг дичь тщательно отрежиссирована, я обвожу глазами людей в черном и радуюсь каждой поднятой вверх руке.              – О, мне не нужно прибегать к созданию счетной комиссии. Невооруженным взглядом видно, что большинство проголосовало «за». Видите, Жан Иванович, насколько мои люди лояльны к убийцам? – произносит Константин, и я замираю в ожидании «но», забываю о том, что для жизни мне необходим кислород, крепко зажмуриваюсь и мысленно возношу молитву всем готовым меня услышать богам. Понимаю, что разыгранный, как по нотам, спектакль не мог обойтись без подвоха. Жду, что глава хранителей выдвинет мне условия, скорее всего, трудновыполнимые, возможно, неприемлемые, не сомневаясь, однако, что реальность окажется страшнее самых мрачных моих предположений.              Пока Константин выдерживает театральную паузу, откровенно купаясь во всеобщем внимании, я нахожу в себе мужество вновь встретиться взглядом с Аней. Ее лицо по-прежнему непроницаемо, голова гордо вздернута, кажется даже, что поза, в которой она сидит, демонстрирует презрение к пленившим нас палачам. К моему изумлению, поймав мой взгляд, Аня широко улыбается мне и подмигивает.              – Послушайте, – не выдерживаю я, – Аня… Анна Петровна никого не убивала. Вы не имеете права…              – Тшш, – призывая к молчанию, Константин Сергеевич поднимает палец к губам. – Анна Петровна, действительно, невиновна в убийствах. Насколько нам известно, невиновна. Однако правило: смерть за смерть никто не отменял, как бы мы ни были склонны к демократизации и гуманизму. За совершенное Ольгой Анваровной убийство никто не понес наказания. Как и за совершенное вами, Жан Иванович. На моих глазах вы жестоко убили невинного человека. Нашего товарища.              – Но Женёк… Евгений… – пытаюсь я, но перебивает меня, не позволив закончить фразу, не Константин, а сама Аня.              – Жан, не нужно. Не опускайся до участия в их комедии, – коротко говорит она, и ее голос звучит уверенно и громко, как у офицера при исполнении. Невольно я усмехаюсь и трясу головой, понимая, что она права, и испытывая по отношению к ней – несчастной жертве моей ошибки и жестокости хранителей – прилив гордости и острой, почти болезненной любви.              – Евгений Дятлов был казнен по распоряжению предыдущего главы хранителей, – очевидно готовый к тому, что кто-то из нас заговорит о несправедливо убиенном Женьке́, улыбается Константин. – Если бы кто-то потрудился принести мне доказательства его невиновности, я принес бы свои извинения, но… бездоказательные восклицания – это только слова и эмоции. В сухом остатке у нас остаются две смерти наших людей. Соответственно, согласно Закону, мы требуем две головы.              – Анна никого не убивала! – повторяю я, и охранник слева от меня, без предупреждения тыкает шокером мне в плечо. Удар током заставляет меня дернуться от боли, но я не собираюсь молчать. Пока моя голова не отлетела под ударом топора, я буду продолжать взывать к справедливости. – Слышишь меня, клоун?! Отпусти девушку!              – Вашей «девушке» далеко за восемьдесят, глубокоуважаемый Жан Иванович. И я могу повторить, если вы не услышали меня с первого раза. Смерть за смерть. Не сочтите банальной местью. Мы всё еще хранители мира и равновесия. Ваша семья лишится двух голов, как бы прискорбно это для вас ни звучало.              Константин высоко вскидывает брови, как будто запамятовал и случайно вспомнил о чем-то важном.              – Mille pardons! Никто не забыл о дарованной вам отсрочке. Мои товарищи великодушно проявили милосердие. Сегодня мы довольствуемся одной головой. Более того, я предоставлю выбор вам, Жан Иванович. Не будем тянуть. У вас пять минут. Решайте, чью голову мы получим. Время пошло́!              С глухим стоном, который не в силах сдержать, я опускаю глаза в пол. Видеть Анну сейчас для меня сродни изощренной пытке. Уверен, что, как и я, она давно просчитала, чтó стои́т за самодовольным словоблудием Константина. И к моему искреннему ужасу, скорее всего, мое решение не станет сюрпризом для нее, как и для кого-либо в этом зале.              От отвращения к себе у меня сводит зубы, мне хочется ощутить боль, сильную, желательно нестерпимую, наказать самого себя, бесхребетного и предсказуемого; если мне повезет, отключиться, провалиться в небытие, где не нужно думать и принимать заведомо очевидные для всех решения. С рыком я пытаюсь броситься на решетки, но из-за скованных за спиной рук грузно валюсь вперед. Константин взмахивает рукой, запрещая своим холуям прикасаться ко мне, и от безысходности с моих губ срывается звук, напоминающий жалобный вой. «Анечка, господи…» – думаю я, заставляя себя прокручивать в голове варианты решений, которые не приму, и развитие событий, которые не случатся.              Я мог бы поступить так, как велит мне совесть, долг, чувство справедливости и любовь к Ане, мог вскинуть голову, одарить изумленного Константина исполненной презрения улыбкой и во всеуслышание объявить вердикт, который не мог не прозвучать из моих уст. «Я приму заслуженное наказание», – заявил бы я и не сопротивлялся, когда хранители выводили меня в центр зала. Мне не было бы страшно, только немного горько. Действительно, прожить столько добрых лет, стараться жить по совести, всего себя отдавать медицине, спасти великое множество человеческих жизней и по итогу оступиться всего один раз, чтобы принять столь бесславный конец. Спокойный и твердый в своем решении я попрощался бы с Анной и, сохраняя хладнокровие, склонил голову перед палачом.              Я хочу, мечтаю поступить не как трус и ничтожество. Вновь и вновь проговариваю про себя: «Я виновен и приму заслуженное наказание», но продолжаю молчать и смотреть в пол.              Я поклялся Оле, опрометчиво и беспечно пообещал ей вернуться. Сможет ли Сережа позаботиться о ней и ребенке? Окажутся ли слова Константина пророческими? Если я приму свой конец, как должен – здесь и сейчас, обреку ли я тем самым на смерть женщину, которую люблю? Остановятся ли Константин и его дрессированные шавки на одной казни? Кто обратит Ольгу? Кто защитит ее, хрупкую человеческую женщину, от жаждущих мести фанатиков? Я не хочу, но вспоминаю всё, что она рассказала мне о дне своего заключения. Хранители не убоялись вампира, чью силу не могли сдержать древние кандалы. Если тогда, наплевав на чувство самосохранения, они попытались ее изнасиловать, кто или что остановит их сейчас? Сережа, готовый принять за свою Олечку мученическую и героическую, но такую бессмысленную смерть?! Наша добродушная «вечная» собака, которую хранители мигом лишат милостиво подаренной мной вечности?! Сама Оля, гордая, непокорная, до безрассудности смелая?! Она не станет молчать, сомневаться, бросится в бой, не задумавшись о последствиях. И ее, как и Сережу, впереди не будет ждать ничего, кроме смерти – на плахе или от рук случайного ряженого мужика в черном. А моя лялечка, которую я не увижу?! Ее я тоже должен отдать на откуп своей совести?! Принести невинную жизнь в жертву чести и справедливости?!              Оля заслуживает моей честности. Сколько раз я выбирал не ее. Сколько раз следовал долгу, своим сиюминутным порывам, желаниям, предавал, изменял, поступал так, как считал нужным, бездумно и походя отвергая все ее аргументы, отталкивая, не считаясь с ее чувствами; вновь и вновь я заставлял ее страдать, вольно или невольно ожесточал Олины сердце и душу. Так как же я мог подвести ее сейчас? В час наивысшей Олиной уязвимости как мне обмануть ее доверие? Как предать ее веру? Как выбрать Анну и обречь на верную гибель зависящую от меня беременную женщину?!              В бессильной ярости я скалю зубы на Константина. Смотрел ли он фильм «Выбор Софи»? Руководствовался ли, планируя свой бенефис, почерпнутыми из него, одного из самых страшных порождений кинематографа, идеями? Куда ни ступи, куда ни кинь взгляд, невозможно не запачкать себя пресловутым выбором – и так и эдак, чтó бы ты ни сделал, какое решение бы ни принял, ты совершишь самое страшное предательство в своей жизни. Осознанно, с садистским наслаждением Константин обрек меня на немыслимо подлый поступок, тень от которого черным пятном ляжет на всю мою дальнейшую жизнь, сколько бы я ни прожил – пять минут или несколько сотен лет.              – Время вышло, – скалится в ответ Константин Сергеевич.              Безнадежно я охаю, барахтаюсь в тщетных попытках сесть, открываю и закрываю рот, но не могу произнести ни звука. Думаю о женщине по имени Софи и ее дочери, которая до последнего верила, что мать выберет ее.              – Промолчать не получится, Жан Иванович, – с притворным сочувствием качает головой главный хранитель. – Только не сегодня. Сегодня молчание приравнивается к отказу от отсрочки казни. Не заставляйте свести наше великодушие к выбору очередности ваших казней. Я считаю до трех. Раз, Жан Иванович. Два.              – Жан! Черт тебя подери, открой рот! – сквозь нарастающий шум в ушах слышу я вскрик Анны. Вот он и «выбор Софи», думаю я. Кого я выберу, если мне не оставить времени на раздумья? Кто по умолчанию мне дороже? Моя любимая, самая добрая, честная, прекрасная Анечка? Оля, капризная и жестокая, с которой я находился в состоянии перманентной ссоры в течение последних ста лет жизни?              Я вновь закрываю глаза и задерживаю дыхание. Знаю ответ. Он несомненен и, как и всякая истина, непреложен. Но, тем не менее, я жду числа «три». Обманет ли меня мой «выбор Софи»? Мальчик или девочка? Аня или Оля? Сестра, которую я давно не воспринимаю «названной»? Жена, единственная истинная любовь всей моей жизни? Кровь или любовь? Дурацкая рифма. Банальщина, достойная бульварного чтива.              – Жан Иванович, последний шанс…              Аня или Оля? Аня или Оля? Аня или Оля?              – Три!              – Возьмите девочку! – выкрикиваю я и захлебываюсь в смешанном с рыданиями хохоте. По глазам Константина вижу, что сделал правильный вывод – он не просто смотрел фильм, на его основе он выстроил сюжет сегодняшнего «спектакля», именно такого ответа он от меня и ждал.              – Господа, – во все зубы улыбается мне ничтожное подобие человека, – возьмите девочку.              Как я хочу зажмуриться! Отвернуться! Лишиться сознания! Но я не чувствую себя вправе просто отвести взгляд. Неотрывно я смотрю в лицо Анны. Всё такая же спокойная, она дожидается, когда отворят дверцу ее клетки, и без приказа выходит наружу. Усмехается, заметив, как испуганно отшатнулись от нее «ощетинившиеся» шокерами хранители. Поворачивается ко мне и посылает ласковую улыбку.              В моей голове не укладывается, что я вижу ее в последний раз. Не могу поверить в то, что вот-вот случится. Бесстыдно давлюсь слезами и не свожу глаз с ее лица – прекрасного, безмятежного, до боли родного и любимого.              – Анна Петровна, прошу вас, – гостеприимным жестом Константин приглашает Аню подойти к жуткому пню, и я сдавленно всхлипываю. Сердце пропускает удар за ударом, как будто отказываясь ровным биением отсчитывать последние мгновения жизни моей сестры.              – Мое отчество Михайловна, – говорит Анна и, приблизившись к плахе, опускается на колени.              – Благодарю за информацию, – несколько напряженно откликается Константин, и я понимаю, что он боится, возможно, напуган до полусмерти. Он не может потерять лицо – теперь, когда на карту буквально поставлено всё! Не должен упасть в обморок при виде отрубленной головы и горящего тела, не имеет права на тошноту, сейчас или никогда ему надлежит делом доказать, что мальчик, блюющий за спиной грозной мамочки, вырос и стал мужчиной. Мгновение я вглядываюсь в его лицо и обреченно сознаю, что он – достойный наследник рода карателей – сдюжит. В нужный момент притворится равнодушным и хладнокровным. Слишком высока ставка! Он не позволит себе проиграть.              – Жан, только не вини себя! – произносит Анна, прежде чем Константин успевает открыть рот, чтобы зачитать приговор. – Ты сделал правильный, единственно возможный выбор. Три жизни вместо одной!              – Достаточно последних слов, – прерывает ее Константин, и я никогда не узна́ю, что Аня имела в виду: нашу троицу с Олей и Сережей? Олю, ее ребенка и меня?              В последний раз Аня растягивает губы в улыбке и, вновь не дожидаясь приказа, опускает голову на плаху.              – Нет! – вскрикиваю я, пытаюсь броситься к решетке, один за другим получаю удары шокером, но не могу остановиться, не могу позволить кошмарной несправедливости свершиться. – Она ни в чем не виновата!              – Русский мент? – ухмыляется главный хранитель, ждет, пока один из его людей зажжет факел, и напускает на себя торжественный вид. – Я, Бредихин Константин Сергеевич, являющийся хранителем мира и равновесия, объявляю виновной Анну Михайловну Остроумову.              Константин выдерживает паузу, и во мне оживает неоправданная надежда: он не сможет произнести последнюю фразу! Не пойдет на преступление против человечности. Не сможет настолько…              – Привести приговор в исполнение, – говорит Константин, и топор рассекает воздух.              Молча, не в силах отвести глаз, я слежу за тем, как отрубленная голова катится по клеенке, оставляя за собой кровавый след. Тело Ани обливают бензином, и оно вспыхивает, объятое пламенем.              – Ты пожалеешь, тварь, – сквозь зубы обещаю я, – умоешься своей кровью!              – Жан Иванович, еще немного, и вы на самом деле заставите меня пожалеть, но не о сделанном, а о нашей сделке. Сейчас с вас снимут кандалы и откроют клетку. Если вы проявите агрессию – вербальную ли, нет, неважно – прямо сейчас вы повторите судьбу Анны Петровны. Простите, Михайловны. Вы сможете отомстить, но нас много. Со всеми вам не справиться. И жертва Анны Михайловны окажется напрасной. Вы ничем не поможете Ольге Анваровне. Услышали меня, Жан Иванович?              Я подавляю желание в голос проорать ему в лицо, куда он может засунуть свое «Жан Иванович», и заставляю себя смиренно кивнуть. Отдаю себе отчет, что напускное уважение по отношению к нам испарится тут же, стóит мне лишь взглянуть в сторону главы хранителей. Я опускаю голову, стараясь дышать через рот, чтобы не чувствовать омерзительный запах паленого мяса. По приказу я приближаюсь к решетке, и, как и пообещал Константин, мои руки освобождают от тяжелых оков и распахивают дверцу клетки.              – До скорой встречи, Жан Иванович! – вслед мне доносится веселый голос Константина Сергеевича, счастливого оттого, что всё наконец закончилось самым желанным для него образом: показательная казнь прошла без сучка и задоринки, глава хранителей проявил мужество и не ударил лицом в грязь, я, посрамленный и поджавший хвост, послушно убираюсь восвояси. Свершилось! Унижение Константина получило отмщение!              Я не оглядываюсь назад. Не открываю рот. Выскальзываю в промозглую сентябрьскую ночь и тороплюсь домой. К Оле.              – Оля?              – Оля заснула, – слышу я шепот над своим ухом, еще пару мгновений балансирую на грани сна и бодрствования и с сожалением возвращаюсь в реальность. Жестокую, отвратительную реальность, где нашей с Жаном сестре на его глазах отрубили голову, просто чтобы потешить эго жалкого человечишки, возжелавшего примерить на себя роль вершителя судеб. Я шумно выдыхаю и захожусь в кашле, как будто на самом деле вдохнула в легкие дым горящего тела.              Меня мутит, как в самом начале беременности, беспомощно я взмахиваю руками в нелепой попытке объяснить, что со мной происходит, но, к счастью, мне не нужно просить о помощи, и Жан, и Сережа понимают меня без слов, суетливо вскакивают и помогают добрести до туалета. Чьи-то руки придерживают мои волосы, чьи-то не дают упасть, пока меня, в три погибели склонившуюся над унитазом, мучительно выворачивает наизнанку.              – Сережа, тебе нужно лежать, – между рвотными позывами удается выговорить мне, а он откликается коротким «нет» и не отходит от меня, терпеливо дожидаясь, когда мне станет лучше. Я пытаюсь их выпроводить, чтобы сходить в туалет, но оба остаются рядом, к моему облегчению – в темной ванной комнате, продолжая поддерживать меня с двух сторон, очевидно опасаясь, что я могу потерять сознание и разбить голову о кафельный пол.              Они помогают мне умыться и, под руки проводив обратно, заботливо укладывают на кровать. Я отодвигаюсь к середине, и оба, как будто подобное времяпрепровождение для нас в порядке вещей, ни о чем не спрашивая, устраиваются с двух сторон от меня.              – Так мне нравится гораздо больше, – пробует пошутить Жан и собственническим жестом кладет руку мне на живот.              – Не знаю, меня и тогда всё устраивало, – грубовато отзывается из темноты голос Сережи, и сам того не зная, он отзеркаливает жест Жана.              – Жан, как мы теперь? – спрашиваю я, устраиваясь поудобнее на сбитых для меня подушках. Спрашиваю, потому что не могу не спросить. Мне жизненно необходимо выплеснуть переполнившую душу скорбь вовне, я не в силах терпеть, не могу справиться с щемящей тоской, которую не способна сублимировать в слезы. – Ты будешь говорить с дедом?              – Нет! – резко, без паузы отвечает Жан, и мне становится стыдно за свой вопрос.              – Будет больно, – вступает спокойный и ровный голос Сережи. Он мягко берет меня за руку и подносит ее к губам. – Долго. Мерзко и паршиво. В какой-то момент забудется, но потом снова накроет, и куда сильнее! Мне очень жаль. Жан, слышишь? Я сочувствую. То, что с тобой сделали, это в край жестоко.              – Спасибо, – шелестит непривычно слабый голос Жана. – Прости, я забыл про твоих друзей.              Я вздрагиваю, когда до меня доходит, о чем говорил Сережа, и до боли стискиваю его ладонь. Чертовы Вешки из нашего «здесь и сейчас» кажутся такими далекими, как будто приключились не с нами и в другой жизни.              – Сережа, я не подумала… – начинаю я, но он тянется ко мне и заставляет замолчать быстрым, но крепким поцелуем.              – Я не собираюсь перетягивать на себя одеяло, – заявляет он и откидывается на подушки. – Просто я знаю, чтó вы сейчас чувствуете. Особенно ты, Жан. Я виноват в том, что мы встряли в ту историю в Вешках. Я согласился подвезти того парня. Я хотел купить кольцо, и мне нужны были деньги. На самом деле я чувствовал… знал, что всё с Олей не так. Если жить с тобой, невозможно не заметить, насколько ты другая. Не такая, как обычные женщины. Девчонки, с которыми я привык быть. Твои привычки, странности, на которые я закрывал глаза. А самое страшное, я понимал, что у тебя кто-то есть. Знал, что ты не изменяешь. Но понимал, что где-то в прошлой жизни затерялся мужчина, который в любой момент может найтись и затребовать свое назад. Поэтому я так бредил кольцом и предложением. Нет, я понимал, что кольцо не привяжет тебя ко мне. Но если бы ты его приняла, мне стало бы легче. Это стало бы знаком, что для тебя наши отношения не мимолетная случайная история.              – Я впустила тебя в свой дом и дала ключи, – удивленно говорю я, а он крутит подаренное им колечко на моем пальце, как будто хочет убедиться в его материальности.              – Знаю, – отвечает Сережа и тяжело вздыхает. – Но я накрутил себя и втянул своих друзей в переделку. Они оба погибли. Если честно, больно даже сейчас, спустя хренову тучу времени!              – Ты собирался грабануть нашего Женькá, чтобы купить и одеть Оле на палец обручальное кольцо? Поистине пути господни неисповедимы! – хмыкает Жан, а Сережа издает странный смешок и всем корпусом разворачивается к нам.              – На-деть, – разделив слово на слоги, объявляет он тоном, как будто по меньшей мере выиграл в лотерее. – Надеть, Жан. Надеть.              – Как ты, однако, его выучила, – усмехается Жан и со своей стороны утыкается лицом мне в шею. – Сережа, мне жаль.              – Взаимно, – тихо произносит в ответ Сережа, и я не удивляюсь, когда он прижимается ко мне всем телом и щекотно сопит у основания моей шеи.              – Оля, я потерял твой медальон, – со страдальческими нотками в голосе напоминает мне Жан, а я улыбаюсь сквозь наконец набежавшие на глаза долгожданные слезы и с нежностью глажу его по щеке.              – Он выполнил свою функцию. Сберег и вернул тебя мне.              Я закрываю глаза и заставляю себя расслабиться. Кто с какой стороны? Чья рука на моем животе? Кто по-хозяйски обхватил ладонью мою грудь? Оба они – такие разные, но пугающе одинаковые, вновь сливаются для меня в одного человека, самого родного, любимого, единственного. Этой ночью я могла потерять самое ценное, что у меня было. Мы могли потерять. Стало бы Сереже легче, не вернись этой ночью Жан домой? Сама не знаю почему, но я уверена в ответе – нет. Не стало бы. Жан – незаменимая, как и две другие, часть нашей маленькой группы, за последние месяцы незаметно для нас самих переродившейся в нечто бóльшее. Мы стали семьей, и сами не поняли, как и когда это случилось. Жан выбрал нас – меня, Сережу и нашу малышку. Предал всё, во что верил, и выбрал жизнь.              – Жан, спасибо, – едва слышным шепотом говорю я, вложив в слова незатейливой благодарности всю любовь и всю свою нежность. Я знаю, что мне не нужно быть многословной, а Жан на самом деле понимает меня практически без слов и прижимается губами к моей щеке.              – Я обещал тебе вернуться, – так же шепотом отзывается он.              – Нам, – в полный голос, но, на удивление, не нарушив воцарившейся в спальне идиллии, поправляет его Сережа. – Черт бы тебя побрал, ты обещал это нам. Поступи ты иначе, я отправился бы за тобой в ад и за уши притащил обратно! А сейчас оба угомонитесь. Нам с Олей нужно поспать хотя бы пару часов.              – Можно я полежу вместе с вами? – зачем-то уточняет Жан, и ни я, ни Сережа не считаем необходимым ему отвечать. В темноте я отыскиваю и крепко сжимаю ладонь одного, а затем – второго. Втроем мы лежим на моей двуспальной кровати, теперь со стороны напоминая не странное благочинное семейство, но пресловутый Жанов ménage à trois в самом первозданном своем значении: двое мужчин по краям и посередине их беременная жена; неизменным остается одно – наша «вечная» собака по-прежнему сладко посапывает у нас в ногах.              – Доброй ночи, – шепчет мне на ушко один «любимый муж».              – Спи сладко, – с другой стороны вторит ему второй.              Удовлетворенно я выдыхаю и, чувствуя себя в полной безопасности, умиротворенная, едва ли не счастливая, позволяю себе забыться.