Неделимые

      Пути господни неисповедимы.              Вначале было слово.              Звуки – первое, что возникает в пустоте моего небытия. Еще мгновение мне не холодно, не жарко, не больно и не страшно. В пустоте безвременья у меня нет желаний. В ней отсутствуют понятия «мне» и «я». В ней не может быть хорошо или плохо. В небытие нет ничего – человеческого, суетного, мирского или божественного.              Вслед за звуками, словом, голосом, возвращается боль. Боль мучительная и всеобъемлющая. Она заполняет собой пустоту, ширится, колет, тянет, ноет, заставляет осознать себя собой, словно пазл, собирает агонизирующее сознание – по кусочкам в единое целое. Судорожно, пересохшим ртом я глотаю воздух, издаю протяжный нутряной стон и, следуя на зов, возвращаюсь в реальность.              «Пути господни неисповедимы», – додумываю я мысль, с которой умерла.              «Вначале было слово», – рефреном стучит в моей разрывающейся от боли голове.              «Жан», – имя всплывает из омутов памяти вместе со смутным образом и уверенностью, что именно он может спасти меня – от боли, от заполонивших воспаленный разум кошмаров небытия, раздирающего слух скрежета лезвия по ребру, металлического привкуса крови во рту. «Жан», – мысленно проговариваю я, собираюсь с силами, по буквам, по звукам, складываю образ в имя – самое важное, самое дорогое, мой ориентир, богоподобный свет, к которому из тьмы небытия стремится всё мое существо. Беззвучно я шевелю губами, слепо вглядываюсь в разрастающееся перед глазами, только-только начавшее обретать яркость и четкость размытое световое пятно, когда на мой рот, всколыхнув в замутненной памяти воспоминания о последних минутах жизни, тяжело ложится чья-то рука.              – Тшшш… тише, тише… Оленька, солнышко, молчи, молчи, – произнесенные шепотом у самого моего уха слова наливаются смыслом, обретают ясность, становятся божественным откровением. «Вначале было слово», – думаю я, и мысль больше не кажется мне путанной абстракцией. Меня зовут Ольга. Je m'appelle toujours Olga. Когда-то, очень давно я звалась Ольгой Анваровной Воронцовой и носила титул графини. В тридцать шесть лет я покончила собой, лежа в остывающей ванне вместе со своим будущим мужем. Инициированная его кровью я прожила еще полтора века. А потом меня убил мужчина в белом халате – точь-в-точь таком, как, сколько я себя помню, носил мой муж.              Будто с большой глубины, где нет ничего, кроме ледяного пустого безвременья, резко, болезненно я всплываю вверх – вспоминаю всё и сразу, полностью овладеваю собой – мыслями, чувствами, конечностями; если бы мне не заткнули рот, я закричала бы в голос и вряд ли сумела бы остановиться. «Не меня, – хочу я сказать – прокричать на весь проклятый богом мир! – человеку, чья рука по-прежнему крепко прижата к моим губам, самой себе, всем, кто мог бы меня услышать, – мужчина в белом халате хотел убить не меня. Моего ребенка!» Боже правый! Я была беременна, и меня собирались ударить ножом в живот. Я дергаюсь, всё еще слабая, точно котенок, напрасно пытаюсь освободиться из чьих-то, таких сильных, как два монолита, рук. Вбираю в себя запах нависающего надо мной человека и облегченно выдыхаю через нос. Жан. Господи боже, Жан! Я чуть не плачу от облегчения. Это он. Жан рядом, и он мне поможет. Сделает так, чтобы моему ребенку ничего не грозило!              Неразборчиво и тихо я мычу в зажавшую мой рот ладонь, выворачиваюсь, сопротивляюсь, хочу озвучить страшащий меня вопрос, но возле уха вновь раздается свистящий шепот. «Жан! Это он. Жан!» – счастливо бьется в моей голове, и я утихаю, послушная и податливая ему, точно глина.              – Шшшшш… пожалуйста, Олюшка, родная моя, успокойся, – с мольбой произносит он. – Не двигайся. Молчи. Заклинаю тебя, молчи!              Почувствовав, что я перестала дергаться, он убирает окровавленную руку от моего лица, отстраняется, и я наконец могу его видеть. Бледный, сосредоточенный, с дергающимся ртом, он наклоняется и быстро, но горячо целует меня в губы.              – К твоим ногам вся вечность этого мира, – натужно улыбается он, но не говорит главного. Лихорадочными движениями я ощупываю себя, как будто всерьез надеюсь, что с первого раза ошиблась, приняла девятимесячный беременный живот за опустевшее чрево. Но я не могла ошибиться. В моем случае ошибиться невозможно. Ребенка у меня больше нет. Есть Жан. Есть вечность, о которой в этот раз я никого не просила. Но нет самого главного – дочери, которую я ждала и ради которой добровольно распрощалась с благословенным посмертием. Все мои жертвы были напрасны. Геройство Ани никого не спасло.              – Жан, – одними губами простанываю я, и он тут же прижимает к ним палец, призывая меня к молчанию.              – У нас меньше минуты, – шепчет он мне в самое ухо. – Сейчас тебя увезут в морг. Просто лежи и не двигайся. Потерпи совсем немного. Я сразу же приду за тобой. Лежи и молчи!              – Ребенок, – успеваю прошептать я, прежде чем Жан подается назад. Он дергается, как от удара, и опускает на меня виноватый взгляд. Легко считавшиеся вина и страх, нервно подергивающиеся губы, отсутствие улыбки – красноречивы и не могут толковаться двояко. Я столбенею, горе опустошает, вымораживает душу, силюсь заплакать, но мои воспаленные глаза остаются сухими. Я не заслуживаю облегчения, которое, как обещает народная мудрость, способны даровать мне слезы. Не уберегла свою чудом зародившуюся малышку. Позволила хранителям найти себя. Подставилась под нож. Выжила сама, но не спасла ее.              – Всё хорошо, – Жан буквально обрушивается на меня, стискивает в объятиях, шепчет «прости», снова и снова повторяет, что «всё обошлось» и «у нас прекрасная лялечка», но я вспоминаю его испуганные глаза и верю им больше, чем пустым утешениям. Ему нужно, чтобы я достоверно изобразила труп. И именно сейчас я могу быть, как никогда, убедительна. Так я и чувствую себя – покойницей, которая по недоразумению обрела способность дышать и думать, бездушной оболочкой, бессильной, пустой, пресловутой нежитью, о которой твердил мой убийца.              Я закрываю глаза, не слушаю, о чем говорит мужчина, в какой уже раз выхвативший меня из раззявленной пасти смерти. Вот только просила я его о другом. «Выбери ее», – моя просьба звучала ясно, четко и недвусмысленно. Он сказал, что услышал меня. Обещал позаботиться о моем ребенке. Но я жива, а моей дочери больше нет. Мне не достает сил объяснять ему очевидное: он поступил жестоко и непростительно. Даровать жизнь мне, а не ребенку – эгоистичный, хотя и понятный мне выбор. Он хочет меня в своей чертовой вечности. И озвученный мной выбор предсказуемо не сыграл роли. Разве могли быть сомнения, что Жан выберет не меня? Хладнокровно отступит и станет смотреть, как любовь всей его жизни отвозят в морг?              Надо мной звучат голоса, но я не вслушиваюсь в слова. Не изображаю труп, но чувствую себя им. На мое лицо набрасывают простыню, меня поднимают, не церемонясь, укладывают на каталку, куда-то везут, небрежно, несколько раз наткнувшись на препятствия, вновь перекладывают и оставляют одну.              Отстраненно я думаю о том, чтó будет, если Жан не сможет ко мне прийти. Меня попытаются вскрыть? Уберут в холодильную камеру? Повесят на ногу картонку с не принадлежащим мне именем? Потерянная в своем горе, я не открываю глаз, остаюсь недвижной и не ощущаю себя живой. Я знаю, зачем и почему Жан меня обратил, но искренне сожалею о том, что повторная инициация сработала. Я не хочу быть вампиром, мне тошно оставаться женщиной, я страстно желаю не быть, не чувствовать, не желать. Небытие прекратило бы мои страдания. Там не могло быть боли – ни физической, ни душевной. Там мне не нужен был мой мертвый ребенок. Если бы Жан не вмешался, я не испытывала бы поедом пожирающую меня тоску по неслучившемуся. Здесь, в морге, временной обители мертвецов, мне самое место. У меня нет ни дома, ни жизненных планов, ни семьи. Сережиного ребенка я не уберегла. Жана не хочу ни слышать, ни видеть. Интересно, если я продолжу притворяться мертвой, меня похоронят? Каково это, це́лую вечность провести под толщей земли? Голодная, обессиленная, впаду ли я в состояние, близкое к анабиозу, перестану думать, чувствовать, реагировать на раздражители? Могут ли всамделишные похороны стать для вампира добровольной смертью?              До меня доносятся голоса, мужские, приглушенные, если чуть напрячь слух, я смогу разобрать каждое слово, вплоть до интонаций, но я не хочу слышать, не хочу ничего видеть – только лежать, снова и снова проживая свою потерю. Знать бы, что жить бывает настолько больно, я никогда не грезила бы проклятой вечностью! Мыслями я возвращаюсь в момент, когда узнала о своей беременности. Бередя незатягивающуюся рану, корю себя, что всерьез задумывалась о том, чтобы избавиться от ребенка. Я не хотела менять жизненный уклад. Мне претила слабость беременной женщины, до отвращения ненавистна была человеческая физиология, я цеплялась за свои привычки, не спешила отказываться от вампирского бессмертия. Из меня не получилось бы хорошей матери. Я слишком эгоистична, раздражительна, педантична. Но как же я мечтала ее увидеть! Хотя бы один раз взять на руки. Раз суждено, то проститься. Не вот так – мысленно, возлежа живым трупом в чертовом морге. По-человечески. Прижать к себе маленькое бездыханное тельце и до полного изнеможения оплакать постигшее нас горе.              – Оля! – Жан забегает в помещение, куда меня привезли, на минуту затихает, очевидно, оглядываясь, чтобы понять, под каким покрывалом я. Он повышает голос, но я не спешу реагировать на его зов. – Черт бы тебя побрал! Ольга!              С его губ срываются более крепкие ругательства, когда он всерьез принимается за поиски моего «тела»; бездумно, не прислушиваясь, я слышу шелест ткани, и уже через пару мгновений вижу перед собой злое лицо своего «вечного бывшего».              – Ольга! Какого дьявола ты молчишь?! – спрашивает он и грубо дергает меня за руку, заставляя сесть. Как и в первое мое обращение полтора века назад, Жан хорошо сознает, что я перестала быть человеком и более не рассчитывает в обращении со мной силу. Я не смотрю на него, продолжая представлять маленькие пальчики своей девочки, розовые, с прозрачными ноготочками, думаю о том, какого цвета были ее глаза – зелеными, как мои? Повторили бы ларимаровый цвет Сережиных глаз? Я пытаюсь оттолкнуть от себя руки Жана, но мне больно просто дышать, и я бессильно валюсь назад в глупой надежде, что он с головой накроет меня простыней и уйдет.              – Олюшка, – охает он, наконец оценив мое состояние, но неправильно истолковывает его причину. – Сейчас! Прости меня, я сейчас!              Я знаю его, как облупленного, и не удивляюсь последующим его действиям, но, к своему стыду, понимаю, что он прав. Жан подтаскивает ко мне грузного мужчину в таком же белом халате, как у моего убийцы, разворачивает так, чтобы толстая шея с пульсирующей жилкой оказалась как можно ближе к моим губам. И, господи, я чувствую голод! Вожделенно осматриваю шею, отмечаю следы от «прикуса» Жана, приноравливаюсь, выбираю место, не могу избежать соблазна. Когда живая кровь так маняще, неодолимо близко, невозможно играть в «хочу умереть», боль притупляется, обращается в жажду, плоть оживает, требует своего, и я впервые после второй инициации выпускаю клыки.              – Ольга! – вскрикивает Жан, когда понимает, что добровольно я не выпущу человека из своих рук. Моя жажда кажется безграничной. Я пью – жадно, неряшливо, шумно. Пью, и у меня нет причин останавливаться. Смерть человека карается смертью. Я не хочу жить. И решение кажется мне таким естественным, таким простым и прозрачным. Смерть за смерть. Один грузный мужчина в белом халате забрал у меня мою дочь. Почему бы в отместку мне не забрать себе жизнь другого, пусть и отдаленно похожего на него человека?              – Остановись! Хватит! Черт тебя подери, остановись! Ольга! – Жан оттаскивает от меня мою жертву, проверяет у него пульс и небрежно прислоняет к соседней тележке. Наклоняется к моему лицу, растерянный, огорченный, более не скрывающий своего раздражения. – Что ты творишь?! Зачем?! Оля!              Сытость, живая горячая кровь проясняют голову, придают мне сил, и неожиданно для самой себя я с вновь обретенной силой отшвыриваю Жана – так, что он пролетает через всю длинную комнату, сшибая каталки и сваливая на пол покоящиеся на них тела.              – Ненавижу! – срывается с моих губ – само собой, как бы я ни пыталась остановить злые, жестокие слова. Они прорываются из меня с утробным рычанием, с долгожданными, но не приносящими успокоения рыданиями. Наконец я замечаю, что вся в крови – своей, чужой, скорее всего, в этом алом месиве есть и ее кровь, моей маленькой, не познавшей жизнь девочки. Я всхлипываю, пытаюсь закрыться от Жана руками, не хочу, не могу видеть его лицо, но он оказывается рядом уже в следующее мгновение, хватается за мои запястья, тянет их вниз, силой заставляет опустить руки, и мне приходится заглянуть в его лицо – бледное, перекошенное от ужаса.              – Оленька, – свистящим полушепотом проговаривает он, выпускает мои руки и осторожно, будто боясь обжечься, тыльной стороной ладони прикасается к моей щеке. – Ну что же ты? Оленька…              Внезапно я понимаю причину его испуга и захожусь в лающем вперемежку с рыданиями и кашлем хохоте. Он думает, что повторное обращение лишило меня разума, отняло остатки человечности, превратило в истинного вампира, в кровожадное чудовище с неуемным голодом. «Будь ты проклят, Жан! – проносится у меня в голове, пока я захлебываюсь в слезах и соплях. – Зачем сотворил всё это со мной?! Разве не понимал, как будет мне плохо? Как больно?! Что я никогда не сумею простить ни тебя, ни саму себя?!»              – Оленька, – нежным и тихим голосом зовет меня он, и внутри меня что-то ломается, резко, неожиданно для самой себя я подаюсь вперед, хватаюсь за его шею, тяну на себя, мочу слезами надетый на него белый халат с кровавыми потеками, прячу лицо у него на груди, на мгновение отстраняюсь, несколько раз наотмашь бью его по лицу и с глухим стоном вновь притягиваю к себе.              – Да что ж такое?.. – шепчет он в мои волосы, обнимает, гладит ладонью по пояснице, стаскивает с каталки и поднимает на руки. – Оля, скажи что-нибудь. Оля, прошу тебя! Не пугай меня! Оленька… давай, скажи же… девонька, что-нибудь…              – Как ты мог, Жан? – после десятка неудачных попыток удается выговорить мне первые членораздельные слова. Продолжаю судорожно всхлипывать, надрывно кашлять, до боли в пальцах цепляюсь за его плечи, опускаю голову, отворачиваю от него лицо, не желая, отказываясь встречаться взглядами. Слышу, как успокаивается его дыхание, чувствую, как расслабляются удерживающие меня руки.              – Оля, я сделал всё, что было возможно, – его голос дрожит от невыплаканных слез, и, к моему ужасу, он принимается просить у меня прощения, тем самым подтверждая то, что до этого момента оставалось моими догадками. Конечно же, я была права. Не могла ошибиться. Он не спас моего ребенка. Хотел, я знаю, что хотел, возможно пытался, но не спас.              На лацканах халата Жана расползается некрасивое мокрое пятно, я вновь обращаю внимание на кровоподтеки на белой ткани и буквально задыхаюсь от обрушившегося на меня горя. Оно бетонной плитой опускается на мою грудную клетку, давит, сдавливает, не дает вздохнуть. Напрасно я пытаюсь вобрать в легкие воздух, беспомощно взмахиваю руками, натужно, болезненно кашляю, раздирая горло, пока меня не выворачивает выпитой кровью на многострадальный халат Жана.              – Оленька, ну что же ты… – мягким голосом сокрушается он, опускает меня обратно на каталку, сдергивает с себя халат, оставшись в запачканной мной рубашке, несколько секунд обдумывает дальнейшие действия и склоняется над бесчувственным телом патологоанатома. Торопливо Жан расстегивает пуговицы, стаскивает с тела халат и быстро одевается. – Прости, что ничего не смог. Я испугался и не знал, что делать. Боялся навредить тебе или ребенку. Только потом понял, что нужно было действовать, а не пытаться разговаривать с фанатиком и психопатом на языке логики. Когда вбежала охрана, он плеснул в меня водой с воплем, что обезвредил вампира. Уверен, что воду он предварительно освятил. Оленька, прости, что не смог спасти…              – Нет! Не произноси вслух! – вскрикиваю я и вскакиваю с каталки, меня ведет в сторону, но тут же я прихожу в себя. Во время беременности о таком я могла только мечтать, думаю я и снова всхлипываю. Чуть отступившее, притупившееся горе бьет по мне с новой силой. Сердце заходится от ужаса, когда я понимаю, что Жан хочет отвести меня домой. Вновь я вспоминаю, как подвела отца своего ребенка. Господи, чтó и как я скажу Сереже?! Слезы душат меня, изо всех сил я вцепляюсь в каталку в идиотской надежде, что Жан не справится со мной, смирится и оставит меня здесь, отсрочив необходимость покаяния перед мужчиной, который всё еще ждет, что я вернусь домой не одна.              – Хочешь на нее посмотреть? – неожиданно предлагает Жан, и я захлебываюсь слезами. Хочу ли я? Смогу ли? Если мне дадут подержать ее тельце, найду ли я в себе силы когда-нибудь отпустить его из своих рук?              – Она здесь? – спрашиваю я, а мой голос на удивление звучит четко и ясно, не дрожит, не хрипит и не срывается в фальцет. Я громко сглатываю, отпускаю каталку и разворачиваюсь к Жану. Он смотрит на меня, в изумлении открыв рот, и в другой ситуации я рассмеялась бы над комичностью его гримасы.              – Нет, Оля, ее здесь нет, – вкрадчиво говорит Жан и, протянув руки, берет обе мои ладони в свои.              – Жан, мне дадут похоронить ее? – тем же будничным тоном задаю я вопрос, от которого мурашки бегут по всему телу, во рту сушит, а верхнее небо прилипает к гортани. – Я хочу похоронить ее. Я ведь имею право? Жан? Я имею право на похороны собственного ребенка?              – Оля… – еще более вкрадчивым и тихим голосом тянет Жан мое имя и не сводит взгляда, который я не могу прочитать, с моего лица. – Нет, ты не сможешь ее похоронить. И я очень надеюсь, что не захочешь. Ты спросила меня, и я сказал тебе, что она жива. Слышишь меня? Ты меня пугаешь! Почему ты ведешь себя, как умалишенная?! Оля! Скажи что-нибудь. Скажи, что услышала меня! Оля! Нам нужно уйти отсюда, пока не пришли люди. Ты разгромила весь морг. Оля!              Непроизвольно его слова заставляют меня оглядеться по сторонам. Действительно, каталки перевернуты, на кафельном полу распластались два обнаженных женских тела и живой мужчина, послуживший моей первой трапезой в новой вампирской ипостаси.              – Жан? – тихо и недоверчиво переспрашиваю я, а он обхватывает мое лицо ладонями и крепко целует в губы.              – Оля, твоя дочь жива. Я извинялся не за то, что не смог ее спасти. За то, что позволил тебя убить, – поясняет он, и я вздрагиваю всем телом, так хочу, но боюсь поверить его словам. Не выпуская моего лица из своих рук, Жан продолжает рассказывать мне о случившемся со мной после удара ножом в грудь, и я складываю его слова, будто пазл, чтобы сложить картину произошедшего после моего убийства. – Ублюдку повезло, что его обезвредила и увела охрана. Еще мгновение, и я свернул бы ему шею, как котенку! По счастью, если слово «счастье» применительно к ситуации, мы были в больнице, где всё было готово к кесареву. Ни я, ни команда врачей не растерялись. Тебя подключили к аппарату искусственной вентиляции легких. Кесарево прошло без осложнений. Я держал ее на руках. Нашу с тобой лялечку. Слышишь? Она в интенсивной терапии. Но это перестраховка. Понимаешь меня? Всё хорошо, Оля. Вы обе живы. Я попросил оставить нас, чтобы я мог попрощаться. Выключил аппарат и от души напоил тебя своей кровью.              – Я зря разгромила морг? – зачем-то переспрашиваю я детским растерянным голоском, и Жан смеется – в голос, заливисто и громко, смеется и стискивает меня в объятиях.              – Мы не обсуждали, вы с Сережей придумали ей имя? – игнорируя мой вопрос, спрашивает Жан, и теперь уже я смеюсь, снова смеюсь и плачу одновременно.              – Нет, – говорю я и, чуть отстранившись, благодарно заглядываю ему в лицо. – Заранее плохая примета. Но у меня есть одна мысль. Только вначале я… должна на нее посмотреть, чтобы понять… подходит ли ей это имя.              Я говорю сбивчиво, с большими паузами между словами, так боюсь по-настоящему поверить в то, что всё обошлось, беда миновала, что я смогу не просто увидеть свою малышку живой, но и взять ее на руки, рассмотреть, познакомиться после девяти месяцев ожидания. Еще более суеверная, чем всегда, до смерти напуганная, боясь сглазить свою удачу, я прошу Жана отвести меня к моей девочке, больше не ругаю его, когда он забывается и по дурацкой привычке вновь называет ее лялечкой.              Быстрыми слаженными движениями, как будто ситуация не является для нас экстраординарной, мы с Жаном прибираемся в раскуроченной мной секционной, возвращаем на каталки оба тела, накрываем их простынями. Он помогает мне облачиться в бесхозный, висящий на вешалке при входе халат, и вслед за ним я покидаю отделение морга. В моей голове и во всём теле легко и пусто. Нет мыслей, нет радости предвкушения, я будто перегорела, оплакала, выстрадала потерю, а теперь, после обретения того, что казалось невосполнимым, перестала понимать, на каком я свете, что чувствовать и что делать дальше. Я слагаю со своих плеч ответственность, и так, как делала всегда, перекладываю ее на Жана, полностью передаю ему бразды правления – над собой, своей жизнью, следую след в след за его уверенной походкой, черпаю силы в том, что вижу перед собой его силуэт, нагоняю и вкладываю руку в его ладонь – такую мягкую, теплую, крепко-накрепко сжимаю ее, внутренне отогреваюсь, словно сбрасываю с себя злые чары.              Вместе мы поднимаемся на лифте, проходим по коридору, и Жан пропускает меня вперед – опробовать на охраннике свои силы. Я знаю, что, если у меня не получится «убедить» пропустить нас в отделение, Жан прикусит его, и мы спокойно пройдем внутрь, но радуюсь, как ребенок, когда в ответ на традиционное: «У вас такие добрые и красивые глаза», человек вытягивается и застывает, покорный каждому моему слову.              Охраннику, медсестре и врачу, я внушаю то же, что и хозяину покинутой нами усадьбы – скорбящий «Сансаныч» пришел навестить свою дочь без сопровождения, и каждый из них по моему приказу начинает смотреть сквозь меня, как будто я вместо добытого Жаном халата набросила на плечи плащ-невидимку.              – Оля, – тихо зовет меня Жан, и я впервые вижу свою малышку.              В крошечных носочках и памперсе, с датчиками на ножке и ручке, она спит в кувезе для новорожденных. Жадно я всматриваюсь в личико, которое кажется мне совершенным. Животик приподнимается и опускается в такт дыханию, я считаю, ловлю каждый сделанный ею вдох, пытаюсь убедить себя, что всё происходит со мной и взаправду, и не могу, категорически не могу в это поверить. Мы с Сережей сотворили человека – настоящего, живого, отдельного от меня как матери и от него как отца. У человечка беленькие волосики и вздернутый крохотный носик. Она похожа на куколку, такая маленькая и ладненькая, хорошенькая уже сейчас, в первый день своей жизни вне материнской утробы. Торопливо я пересчитываю пальчики, а Жан, внимательно наблюдающий за моей реакцией, приобнимает меня за плечи и смеется.              – Десять на руках, десять на ногах. Восьмерка по шкале Апгар, что в нашем случае можно считать чудом. Кувез – перестраховка, на которую я согласился, потому что мне нужно было заняться тобой, – рассказывает он, и я замечаю, как вздрагивает его рука на моем плече.              – Было страшно резать меня мертвую? – машинально, не сводя глаз с поднимающегося и опускающегося животика моей девочки, спрашиваю я, и только когда Жан отдергивает от меня руку, понимаю, что неуместным жестоким вопросом сделала ему больно.              – Я испугался, Оля. Я не знал, смогу ли тебя вернуть! – на выдохе произносит он и резко разворачивает меня к себе. В его глазах я вижу отголоски недавнего кошмара, пытаюсь поставить себя на его место и в ужасе от самой такой возможности буквально бросаюсь ему на шею. Он обнимает меня, подхватывает, прижимает к себе, зарывается лицом в мои растрепанные волосы, мочит слезами мою щеку, целует влажными горячими поцелуями и снова и снова шепотом повторяет мое имя.              – Она такая красивая, – говорю я, а он лишь крепче сжимает меня в объятиях. – С ней точно всё хорошо?              – Восьмерка по Апгар, – откликается Жан и, отстранив меня, заглядывает в глаза. – Девонька, ты же перелопатила кучу статей. Мне нужно рассказывать тебе, высокая ли это оценка?              – Нет, – качаю головой я и поворачиваюсь к кувезу, – я всё помню, просто… она такая маленькая… и лежит здесь совсем одна… когда мы сможем ее забрать?              – Утром. Если за ночь ничего не случится, а я уверен, что нет, я заберу ее утром, – отвечает Жан и хмурится, увидев выражение моего лица. – Чем ты недовольна? Оля, да, заберу нашу дочь домой я, а не ты. Тебе напомнить, что ты умерла?              – Второй раз от удара ножом в грудь, – говорю я и утыкаюсь лицом в грудь Жана. – Не зря говорят, что жизнь похожа на огромную карусель, и, кажется, я проехала полный круг и пошла на второй. Благодаря тебе.              – Оля? – зовет меня Жан и кивает в сторону нашей дорогой спящей «лялечки». – Аня? Об этом имени ты говорила?              Без удивления я хмыкаю и улыбаюсь в ответ на его улыбку. В конце концов, кому, как не ему, без расспросов знать всё о моих намерениях?              – По аналогии с Робертом? – отвечаю я вопросом на вопрос.              – Я разгадал систему, – кивает он, перебирая пальцами мои волосы. – Ей подходит, Оль. Если Сережа не будет против…              – Сережа не будет, – категорично заявляю я, сама не зная почему уверенная, что Сережа поддержит мое решение.              – Значит, Анечка? – улыбается Жан, и, счастливая, я киваю ему и улыбаюсь в ответ сквозь вновь набежавшие на глаза слезы.              – Ну уж точно не Лялечка, – смеюсь я, а Жан корчит забавную обиженную мину. – Не обсуждается!              – Я спас вас обеих, и Лялечка действительно мило звучит, – вкрадчиво начинает он, но уже через мгновение не выдерживает и чмокает меня в нос. – Оль, я благодарен тебе за выбор имени. От души. Аня заслуживает нашей памяти.              – Аня заслуживает, – вслед за ним посерьезнев, киваю я.              Какое-то время, по моим ощущениям краткий миг, Жан позволяет мне изучать маленькое, уже ставшее дорогим и родным личико, а затем решительным жестом берет меня за плечи и разворачивает к себе.              – Оля, скоро Анечку будут кормить, я хочу присутствовать, потому что… – он спотыкается на следующей фразе и недовольно морщится, – я не знаю, что и как она будет есть. Она пила детскую смесь. Но всю беременность тебе нужна была…              – Кровь. Я тебя поняла, – отзеркаливаю я его выражение лица и успокаиваю себя тем, что особенности питания – частности, мелочи и ерунда, главное – моя дочь жива, и ничто другое не имеет значения.              – А тебе, Оля, нужно уйти, – мягко говорит он, и я чувствую, как напрягаются его руки на моих плечах. Готовый к моему взрыву, Жан наклоняется к моему лицу и пристально смотрит в глаза, словно пытаясь загипнотизировать и подчинить своей воле. – Оля, ты рискуешь, находясь здесь. Тебя увидят. Внушить всем и каждому, что тебя нет, невозможно. Как невозможно всех перекусать. Олюшка, пожалуйста. Послушай меня.              – Жан, я не могу вернуться домой без нее, – жалобно, едва слышно произношу я, отдавая себе отчет, что он прав. Видя, что я колеблюсь, Жан извлекает из рукава решающий козырь-аргумент.              – Оля, хранители могут быть здесь. Они узнают, что ты жива, когда в морге не обнаружат твоего тела. Мы не сможем задержаться в Пскове. Надо будет уехать. Вначале в Питер, а дальше, когда Сережа сделает документы, махнем в Латвию. Всё будет так, как мы решили. Только сейчас уйди, пожалуйста.              – Жан, – голосом, напоминающим страдальческий писк, выговариваю я, а Жан отрицательно качает головой, давая понять, что спорить с ним бесполезно. Бережно он обнимает меня и, развернув, подталкивает к двери.              Я не сопротивляюсь, когда он проводит меня по коридору и заталкивает в полутемную пустую палату. Торопливо он раздевает меня, раздраженно бросает: «Оживи! Помогай!», кидает в сумку окровавленный халат, больничную одежду и через голову натягивает на меня платье, в которое я не влезала со второго триместра беременности. Достает куртку, торопливо помогает мне всунуть негнущиеся руки в рукава и приказным тоном велит надеть капюшон на голову.              – Никаких такси. Я провожу тебя до запасного выхода. Ты, конечно, не помнишь адрес квартиры? – уточняет Жан, на мгновение задумывается после утвердительного кивка, быстро целует в лоб и увлекает меня к лестнице.              Охраннику внизу я внушаю, что он никого не видел и ему срочно нужно отпереть закрытую на замок дверь запасного выхода. Втроем мы ступаем в морось промозглого сентябрьского вечера, и я зябко прячу нижнюю часть лица в ворот куртки.              – Оля, используй сверхскорость, иди дворами. Найди торговый центр на Коммунальной улице. Если сама не вспомнишь, спроси дорогу у какой-нибудь женщины. А я позвоню Сереже и попрошу тебя встретить. Ждите меня дома. Ждите нас. А сейчас я вернусь к Анечке и не отойду от нее ни на минуту.              – Обещай, что вернешь ее мне, – хриплым голосом прошу я, а он прижимает меня к себе, шепотом заверяет, что всё будет хорошо, и вместе с сомнамбулическим охранником исчезает за дверью перинатального центра, где я оставила свою новорожденную дочь.              Потерянная, напуганная и злая я плутаю по незнакомым улицам, почти не прибегаю к рекомендованной Жаном сверхскорости, несколько раз спрашиваю дорогу у одиноких прохожих женщин и, чтобы успокоиться и набраться сил, «благодарю» одну из них, при помощи гипноза уведя в кусты и утолив голод ее кровью. Завидев впереди огни торгового центра, минимум еще полчаса я скрываюсь в тени, не решаясь показаться на глаза ожидающему меня перед входом Сереже.              Я всё еще не представляю, как сказать ему, почему я вернулась одна, без ребенка, с какой стати без его участия выбрала имя для нашей дочери, как умерла и вновь обратилась в пресловутую нежить, когда каким-то внутренним, необъяснимым для меня чутьем, он разворачивается и принимается внимательно рассматривать скрывающее меня от его взгляда дерево.              – Оля! – громко зовет он в никуда, привлекает внимание посетителей ТЦ, и у меня не остается иного выхода.              – Сережа, – говорю я, выступая под свет фонаря, и он кидается ко мне, в пару шагов преодолев расстояние между нами. Внимательно осмотрев, он прижимает меня к себе, ни о чем не спрашивает и, взяв за руку, тянет прочь от людей и ярких огней.              – Пожалуйста, не домой, – первой нарушаю молчание я и упираюсь, когда мы приближаемся к одной из обшарпанных пятиэтажек. – Сережа, я не готова… Дай мне пару минут. Мне больно… так больно возвращаться туда без нее…              Он не спрашивает, чтó я имею в виду, по-прежнему не задает мне ни единого вопроса, лишь плотнее кутается в свою не по сезону легкую курточку и, не выпуская моей руки, сворачивает в небольшой, плохо ухоженный и освещенный скверик.              – Я снова вампир, – сразу же расставляю я точки над «i», стóит нам присесть на мокрую от моросящего дождя лавочку. Как будто желая напугать, демонстрирую ему свои новые клыки, такие же острые и аккуратные, как утерянные ранее из-за беременности.              – Жан мне сказал, что с Анечкой всё хорошо, – мягким голосом, словно не услышав меня, говорит Сережа и, взяв мои руки в свои, подносит к губам. – Зря он назвал мне имя, которое ты выбрала. Я хотел бы услышать это от тебя. Но… какая же это мелочь! Олечка, ты стала мамой!              Всхлипнув, я крепко прикусываю губу, удерживая готовые прорваться слезы, высвобождаю руки и по-детски прячу их за спину.              – Прости… – после паузы удается выдавить мне, и я сама не понимаю, за чтó прошу у него прощения – за самовольно выбранное для ребенка имя, за то, что вернулась одна, переложив заботу о малышке на Жана, за собственную смерть, за повторное обращение, за то, что из-за моего каприза он вынужден замерзать со мной в чертовых ебенях в промозглый дождливый вечер.              – Хорошенькая? – вновь игнорирует он мои потуги в необъяснимое даже для меня раскаяние и улыбается своей солнечной, отогревающей душу улыбкой. Непроизвольно мои губы расползаются в ответной улыбке, я выбрасываю руки вперед, обхватываю ладонями его щеки и киваю, словно китайский болванчик.              – Сереженька, – начинаю я, не зная, какими словами описать нашу совершенную девочку, и повторяю ему свою мысль, которая пришла мне, когда я увидела спящую в кувезе дочь, – мы с тобой сделали человека. Ты можешь себе это представить?! Я видела ее, но до сих пор не могу осмыслить. У нас с тобой получился человек, Сережа. Всамделишный. С ручками, с ножками, хрен его знает с какими глазами, потому что она не проснулась, пока я могла на нее смотреть… Самый настоящий человек, Сережа. Такой маленький, но уже человек!              – Оля, – выдыхает он и притягивает меня к себе, чтобы поцеловать. – Когда Жан позвонил мне, я так испугался…              Отстранившись, я стираю с его лица слезы и капли дождя, вижу Сережину улыбку и наконец позволяю себе облегченно выдохнуть. Мы справились. Утром Жан привезет Анечку, и я смогу взять ее на руки. Мы обе живы. Благодаря чертовому фанатику я обрела утраченное бессмертие. Всё хорошо. Всё на самом деле хорошо. У нас появился пятый член семьи.              – Куда ты дел Роберта? – спрашиваю я, вспомнив о взятом на себя обязательстве Сережи ухаживать за нашей вечной собакой.              – Он дома, выгулянный и покормленный, – отчитывается Сережа. – Жан не велел его брать. Сказал, что тебе будет не до собаки. Оль… Жан сказал, что всё пошло… не так, как планировалось… и…              – Сережа, чтó Жан на самом деле сказал? – переспрашиваю я, догадываясь о том, каким будет ответ, и Сережа чуть смущенно подтверждает мою догадку.              – Что всё пошло по пизде, и тебе потребуется время, чтобы оклематься, – говорит он, и я хмыкаю, высоко вздернув брови.              – Значит, вот так вы между собой общаетесь? – задаю я риторический вопрос, на который не жду ответа. – Сереж, прости, что не обсудила с тобой «Анечку». У тебя есть право выбора. Такое же, как у меня, просто я…              – Оля, я не имею ничего против имени Анна. Я знаю, что вы оба до сих пор горюете по ней. И если для вас важно назвать нашу дочь в честь этой женщины, я только счастлив вас поддержать.              – Я тебя не заслуживаю, Сережа, – с горечью констатирую я, а он отрицательно крутит головой и крепко прижимает меня к себе.              – Сейчас самый неподходящий момент для такого рода признаний, – говорит он и, отстранив меня от себя, заботливо натягивает мне на голову съехавший капюшон. – Оль, ты понятия не имеешь, от кого родила своего ребенка. Ты меня не заслуживаешь?! Ты серьезно?! Ты – сверхсильное существо, готовое за красивые глаза даровать мне бессмертие. Рёбаный йод, ты серьезно считаешь, что я способен дать тебе что-то равносильное?! Что это вообще возможно?!              – Сережа, ты на самом деле даешь мне много бóльшее, чем… – пробую прервать его откровения я, но он поцелуем заставляет меня замолчать.              – Оля, нет, – вновь отрицательно качает головой он, и на этот раз я покорно замолкаю, позволяя ему закончить странную неуместную исповедь. – Ты не первая женщина «постарше», с которой у меня… скажем так, были отношения. Оля, когда-то я рассказывал о том, что был красивым ребенком и этим пользовался. Мне давали больше еды, дарили сладости и игрушки. Гораздо больше и чаще, чем менее симпатичным детям. Я научился очаровательно улыбаться. Старался опрятно выглядеть. Предлагал помощь, не потому что хотел помочь, а чтобы на меня обратили внимание, запомнили и отблагодарили конфеткой или жвачкой. Жизнь учила меня выживать, и я оказался способным учеником. Мой первый сексуальный опыт произошел в доме, где мы с вами жили. Угадай, сколько мне было лет?              С изумленной жалостью я провожу рукой по его мокрой, как я надеюсь, исключительно из-за дождя щеке и пожимаю плечами, отказываясь от страшащей меня «угадайки». По его лицу ясно, что первый секс случился у него много раньше совершеннолетия, а я не уверена, что хочу узнать, раньше насколько.              – Мне было тринадцать, Оля. Я мог бы сказать, что меня развратила мать моего друга, но… я не хочу тебе лгать. Я отдавал себе отчет в том, что делаю. Нина Филипповна была привлекательной женщиной, но я не был в нее влюблен. Более того, я не был ею очарован. Оля, всю свою юность, до армии я был чертовым жиголо. И, да, я знал значение этого слова. У Роберта Николаевича была богатая библиотека. Я читал Жоржа Дюруа и Сомерсета Моэма. Я понимал, чтó делаю и зачем. Мою первую гитару мне подарила в четырнадцать лет вторая моя любовница, подруга Нины. Они передавали меня из рук в руки, богатые скучающие женушки. А просил я за свои услуги всё более и более высокую цену. И между нами, просить я умел так, чтобы в голове жертвы складывалась уверенность, что это ее желание. Одна женщина так любила меня, семнадцатилетнего, что оплатила курсы вождения и купила машину. А помимо того, что я спал с женщинами за разного рода услуги и подарки, Оля, я был гопником, как верно сказал твой муж. У нас не было банды, но мы грабили ларьки, прохожих, избивали тех, кто не вписывался в наши представления о том, как должен был выглядеть мужчина. У меня были девчонки, много, разных, я изменял с легкостью, менял их, бросал без сожалений и жалости. В каждой я искал взгляд и улыбку Снегурочки из моей детской мечты. Неосознанно. Верил, что встречу ее, ту самую, изменю себя, свою жизнь, стану верным, законопослушным… хорошим. Я хотел быть хорошим, Оля. Но не мог остановиться. После армии мы сколотили группу, я наконец смог выплескивать энергию во что-то созидательное. Однажды меня чуть не повязали менты. Еле-еле успел убежать. Я испугался. Оля, впервые в жизни я по-настоящему испугался. Я понял, чем кончу. Понял и захотел остановиться. Рёбаный йод, поступить на бюджет оказалось так трудно! Я трахнул какую-то бабенку из приемной комиссии, чтобы она помогла мне. Наверное, мог поступить сам… я ведь готовился, но не стал проверять, смогу или нет.              – Сережа, ты не обязан передо мной оправдываться! – наконец оживаю я, но он отрицательно качает головой.              – Я обещал себе не врать тебе. Та женщина помогла мне поступить. Я учился через пень-колоду. Ты видела мои оценки. Мог лучше. Но шел по проторенной дорожке. Девчонки, алкоголь, наркотики, музыка. Ты не спросила меня тогда… в больнице… когда я рассказал тебе про чертовы Вешки, как пытался добыть денег, чтобы купить тебе кольцо… не спросила, часто ли я проделывал нечто подобное. Не ужаснулась. Не отвернулась от меня. И как же, Олечка, я тебе благодарен! Я клянусь, что после нашей встречи я изменился. Не стал святым, ты это знаешь. Но я никогда не изменял тебе. Мне было не нужно. Я потерял интерес к другим женщинам. Ты не просто стала, по сути, ты и была воплощением моей детской мечты. От тебя мне никогда не хотелось подарков или денег. Наоборот, я стал больше работать, давал концерты один за другим, играл на дискотеках, в барах, чтобы можно было покупать подарки тебе. Я так боялся, что ты меня бросишь! Оля, так боялся! Хотел, чтобы ты не просто любила меня, но и уважала. Я пытался показать тебе лучшего себя. Извернуться, вывернуться наизнанку, чтобы скрыть от тебя свою суть… гнилую и омерзительную. Пожалуйста, Оля, никогда больше не говори, что не заслуживаешь меня. Это я тебя недостоин. И никогда, сколько бы ни прожил, не стану достоин. Я просто не могу ничего изменить.              Я смотрю на его погрустневшее лицо, пытаюсь уложить в голове услышанное. Я знала, что у моего мальчика было трудное детство, но и не представляла, насколько тяжелое.              – Сережа, спасибо, что не рассказал мне об этом раньше. Я не знаю, как смогла бы жить в доме, хозяйкой которого была та женщина.              – Оль, ты не поняла. Это я ее использовал. Не она меня, – упорствует Сережа, но я отмахиваюсь от его слов, говорю горячо, категорично, отвергая любой возможный контраргумент.              – Взрослая женщина купила себе игрушку. Ребенка, у которого не было нормального детства. Да, Сережа, она трахала ребенка, который смотрел «Сумерки» и пил красный сладкий сироп, мечтая стать вампиром. Я помню всё, что ты нам рассказывал. Никакой ты, к чертям, не жиголо! Жертва своих родителей и прожженных баб, на которых клейма негде ставить!              – Оль, ну, наркотики, алкоголь и грабежи мне точно нечем оправдать, – мягко произносит он и, поднявшись с лавочки, протягивает мне руку. – Олечка, я исправился. Я обещаю тебе, что не оступлюсь. Ради тебя. Ради нашей дочери. Я благодарен тебе за этот шанс. За подаренную мне другую жизнь. Я обязательно получу диплом, веришь?              – Ну, конечно, – киваю я и хватаюсь за его руку. – Ты замерз, хороший мой. Пошли домой.              – Завтра утром Жан привезет Анечку. Не страшно, что ты вернешься без ребенка. Дело нескольких часов, – в самое ухо говорит мне Сережа, и я благодарно обнимаю его за талию.              – Я боялась, ты скажешь, что я не уберегла нашего ребенка, – зачем-то озвучиваю я главный свой страх, а Сережа шумно сглатывает, поворачивает ко мне изумленное лицо и закатывает глаза.              – Дурочка, – после паузы откликается он, – рёбаный йод, какая же дурочка!              Молча, под моросящим дождем мы проходим по пустой аллее к зданию, которое упрямо продолжаем называть «домом». Сережа открывает передо мной дверь подъезда, вслед за мной поднимается на последний этаж и вытаскивает из кармана ключи.              В квартире по-прежнему мало места, воздуха и света, но я действительно чувствую, что вернулась домой.              – Дом – не место, а люди, – произношу я вслух полностью оправдавшую себя цитату, и Сережа счастливо улыбается мне и согласно кивает.              – И вечная собака, – добавляет он, когда с заливистым лаем из комнаты выбегает, чтобы встретить меня, Роберт. Резко затормозив передо мной, он шумно втягивает носом воздух, принюхивается – издалека, чуть опасливо, несколько раз тихо и нерешительно тявкает. Я присаживаюсь перед ним на корточки, осторожно даю понюхать свою ладонь, негромко зову по имени, и, чуть не свалив меня, мой пес ставит мне на плечи передние лапы. Очевидно, придя к выводу, что постигшие хозяйку перемены не представляют опасности, а потому и интереса, Роберт, радостно повизгивая и вертя хвостом, как пропеллером, принимается вылизывать мне лицо.              Отогнав собаку, Сережа помогает мне раздеться и просит несколько минут подождать его в спальне. Я слышу, как он копошится в совмещенном санузле, и возношу Небесам благодарственную молитву за вновь обретенную безупречную вампирскую физиологию. С Робертом на коленях я утопаю в большом хозяйском кресле, залезаю в телефон, чтобы прочитать новости, и увлекшись, вздрагиваю, когда Сережа окликает меня из ванной комнаты.              – Олечка, – улыбкой встречает меня он. Шире открывает дверь и отступает внутрь, приглашая меня войти. Удивленно я зажимаю рукой рот, а глаза сами собой наливаются предательской влагой. Меня ожидает полная пены горячая ванна, и я поднимаю на Сережу благодарный взгляд.              – Как ты догадался? – зачем-то спрашиваю я, хотя знаю ответ. Он жил со мной не один месяц и знает всё о моих пристрастиях и привычках.              – Жан запрещал тебе принимать горячую ванну, пока ты была беременна, – говорит мне Сережа и привлекает меня к себе. – Что ж, его запрет больше не актуален. Я подумал, что это то, что тебе сейчас нужно. Не переживай, я выдраил ванну. И пока ждал тебя, купил в подарок пену, масло для тела и твой любимый шампунь. Олечка, я знаю, чтó и как тебе нравится.              – Спасибо, хороший мой, – дрожащими губами выговариваю я и утыкаюсь лицом ему в ключицу. – Это, правда, то, что мне нужно.              – Олечка, я знаю, – говорит Сережа и, аккуратно отстранив меня, разворачивает спиной к себе и дергает вниз молнию на моем платье. Сняв его с меня, он откладывает платье на закрытый крышкой унитаз и покрывает поцелуями мою шею.              – Сереженька, – я разворачиваюсь к нему и застываю, увидев, как изменяется его взгляд и кривятся губы.              – Оля, что случилось в больнице? – без экивоков спрашивает он, и я вздрагиваю.              В продолговатом зеркале над раковиной я вижу небольшой, но заметный шрам над левой грудью, ладонями оглаживаю кожу и предсказуемо обнаруживаю на своем животе выпуклость шрама от кесарева сечения.              – Давай отмоем тебя от запекшейся крови, – не дождавшись моего ответа, продолжает Сережа и, подхватив меня на руки, осторожно опускает в почти наполнившуюся ванну. Щедро плеснув ароматный гель для душа на новую, очевидно, купленную им днем мочалку, нежными, легкими движениями, сам того не зная, он уничтожает следы моего убийства и удачно проведенной врачами перинатального центра полостной операции.              Закончив, он выключает воду, грозящую перелиться за края ванны, и спрашивает у меня, оставить ли меня одну.              – Не засни, – предупреждает он, и я смеюсь над его напрасной тревогой.              – Я больше не буду спать, Сережа, – с блаженной улыбкой говорю я и, закрыв глаза, с головой погружаюсь в горячую воду. Выныриваю, приглаживаю мокрые волосы и протягиваю Сереже руку. – Я же рассказывала тебе, что значит быть вампиром. Ты почти девять месяцев наблюдал за жизнью Жана. Сережа, я вампир. Вампиры не спят. И не могут утонуть.              Без улыбки Сережа наклоняется надо мной, берет мою руку в свою и прикасается губами к моим пальцам.              – Чтобы родился вампир, человек должен умереть, – медленно, тщательно проговаривая каждое слово, цитирует меня он. – Оля, что случилось в больнице? Откуда у тебя шрам на груди?              Мне не хочется портить вечер разговорами о собственном убийстве, но Сережа имеет право знать правду. Я вызываю в памяти образ спящей в кувезе Анечки, черпаю в нем силу, чтобы рассказать отцу своей дочери историю ее появления на свет.              – Ты прав, Сережа. Вампир возрождается к жизни из крови умершего человека. А нашу дочь достали из чрева мертвой матери. Хранители дежурили возле роддомов по всей округе, и одному из них повезло увидеть, как мы с Жаном заходим в перинатальный центр. Я говорила тебе, что считаю большинство хранителей сектой религиозных фанатиков, но этот человек превзошел их всех. Он плеснул мне в лицо святой водой и, скорее всего, решил, что тем самым лишил меня вампирских сил и способностей. Сначала он пытался влить что-то в мою капельницу, а когда не получилось, попытался воткнуть нож мне в живот. Эй! Тшшш… Всё обошлось, – напоминаю я опустившемуся на колени перед ванной Сереже, но он с перекошенным от ужаса лицом продолжает цепляться за мою руку, как если бы всерьез опасался, что, стóит ему разжать пальцы, в следующее же мгновение я навсегда растворюсь в пространстве.              – Ты не позволила ему убить ребенка, – подрагивающим голосом без вопросительных интонаций говорит он, крепче сжимает мою руку в своей ладони, а свободной рукой притрагивается к шраму над моей левой грудью. – Он ударил тебя сюда? Убил тебя, да? Прямо там в больнице?! А Жан? Олечка, где же был Жан?!              – Сережа! – мокрая, я перегибаюсь через бортик и крепко стискиваю его в объятиях, наплевав на и без того сомнительную сухость и чистоту его футболки. – Я жива. Слышишь меня? Жану удалось спасти нашу лялечку. А потом он инициировал меня. Жан сделал всё, что мог. Как и я. И наша маленькая лялечка скоро будет дома, с нами.              – Ты же терпеть не можешь, когда нашу дочь называют лялечкой, – безуспешно стараясь скрыть от меня свои недоверие, страх и выступившие на глазах слезы, улыбается Сережа, а я качаю головой и впервые признаю вслух очевидное.              – Мне нравится, Сережа. Ну, конечно же, нравится! Это такое трогательное прозвище! Только не говори ему. Хотя… он ведь знает?              – Ну, конечно, знает, Оль! Это же Жан. Он читает тебя, как книгу.              – А ты читаешь меня, как комикс, как будто у меня над головой в маленьком облачке возникают мысли, которые я думаю, – улыбаюсь я, и оба мы понимаем, что я не шучу – Сережа на самом деле предугадывает мои желания, без усилий считывает эмоции, которые я пытаюсь скрыть. Разжав руки, я откидываюсь обратно в пенную ванну и, вдохнув в легкие побольше воздуха, с головой ухожу под воду.              Так и не оставив меня одну, Сережа подает мне шампунь, а я с удовольствием позволяю ему вымыть мне голову и помассировать задеревеневшие плечи. Насухо он обтирает меня полотенцем, невольно задерживает руки на местах моей «боевой славы», с особой нежностью промокая тканью свежий шрамик над грудью.              Часы в телефоне показывают полночь, когда Сережа опускает мое обнаженное тело на покрывало в ядовито-зеленые виноградины. Мой взгляд случайно цепляется за число «двадцать». Двадцатое сентября, понимаю я и с шумом втягиваю носом воздух.              – Сереж, наша дочь родилась девятнадцатого сентября, – откровением снисходит на меня, казалось бы, простой и очевидный факт. Моя голова была настолько занята неотложными вопросами, неотступными угрозами и поиском безопасного разрешения проблем, что я потеряла счет дням.              – Да, она у нас «дева», – откликается Сережа, по привычке увлеченно сгоняя собаку с чистого постельного белья.              – Не говори, что ты веришь в гороскопы? – зная ответ, на всякий случай интересуюсь я. Он хмыкает и, стянув через голову промокшую футболку, забирается ко мне на разложенный диван.              – Не верю. Но мне нравится, как звучит «наша дочь «дева» по гороскопу». Вообще если подумать, мне понравится любая фраза, которая будет начинаться со слов «наша дочь».              – Все не понравятся. Что хорошего во фразе: «Наша дочь – Гитлер», – дурачась, посмеиваюсь над ним я и, извиваясь всем телом, закрываюсь руками, когда в отместку он принимается меня щекотать.              – А «наша дочь – вампир»? – спрашивает Сережа, и на какое-то время мы замираем, обдумывая эту вполне реальную перспективу.              – Для меня по-прежнему имеет значение только одна фраза: «наша дочь жива», – наконец говорю я, и, лишь на мгновение задумавшись, Сережа кивает, соглашаясь с моими словами. В тот же момент, как будто, заговорив об Анечке, мы пробудили ото сна могущественные злые силы, лежащий между нами телефон оживает и, жужжа, как растревоженное насекомое, начинает вибрировать, а на экране загорается буква «Ж».              – Блядь, – непроизвольно слетает с Сережиных губ, и, спохватившись, он зажимает рот ладонью.              – Жан? – отчего-то шепотом спрашиваю я очевидное. Чтó еще могла означать буква, которой был подписан контакт звонившего?! Кто еще мог позвонить Сереже посреди ночи?!              – Слушаю, – оставляет мой дурацкий вопрос без ответа Сережа и дрожащими руками прижимает телефон к уху. Нам обоим ясен расклад – Жан обещал вернуться утром, выписки по ночам не бывает, с нашей девочкой что-то случилось, и он звонит сообщить нам – неприятную/страшную/печальную – новость.              Неотрывно я всматриваюсь в сосредоточенное лицо Сережи, до боли впиваюсь ногтями в ладони, нервно кусаю губы и уже собираюсь вырвать трубку из его рук, когда тот выдыхает что-то матерно-неразборчивое и, отшвырнув телефон на край дивана, срывается с места.              Себя не помня я бегу за ним в коридор, отпихиваю путающегося под ногами Роберта, чуть не падаю и безвольно замираю, увидев перед собой Жана, прижимающего к груди розовый конверт для новорожденных, который сама же выбрала для своей дочери на одном из маркетплейсов пару месяцев назад.              – Оля купалась, – сдавленным голосом произносит Сережа, зачем-то оправдывая перед Жаном мою наготу. Но последнему, как и мне, глубоко наплевать, чтó и на ком из нас надето. Не сводя с моего лица взгляда, полного невысказанной гордости, Жан медленно, будто совершая церемониальный ритуал, протягивает мне конверт, и я впервые беру Анечку на руки.              Она кажется мне невесомой, хрупкой и нереальной, всерьез я боюсь, что она растает в моих руках, выплеснется из розового конверта, пáром взлетит к потолку и бесследно развеется в воздухе. Я держу ее неловко, мне страшно пошевелиться, что-то сломать, сделать больно, вызвать слезы в больших ларимарового цвета глазах.              – У нее твои глаза, – шепотом проговариваю я, хотя малышка не спит, и я могу говорить в полный голос.              – Какая же она красивая, – так же чуть слышно откликается Сережа.              – Анютины глазки, – с улыбкой говорит Жан, и я понимаю, что он прав. Цвет глаз моей дочери идентичен цветам на разбитой мной летом клумбе. «Анютины глазки», – с умилением повторяю я про себя, отдавая себе отчет, что прозвище «лялечка» получило достойную замену.              – Что-то случилось? – наконец спрашиваю я и решаюсь передать Анечку в протянувшиеся к нам руки отца. Сдерживаю себя, чтобы не накричать на него, буквально заставляю себя выпустить из рук свою долгожданную драгоценность. Коршуном вьюсь над Сережей, восхищенно застывшим над нашим чудом в розовом конверте.              – Ничего не случилось, но я не стал ждать утра. Приезжала полиция. Боюсь, что с твоей смертью и пропажей тела выйдет большой скандал. Поэтому, Серж, нам нужны документы и как можно скорее. И для Анютиных глазок тоже.              – Для Анны Сергеевны, – безапелляционно поправляет его Сережа, а мы с Жаном переглядываемся, обмениваемся улыбками и пожимаем плечами.              – Что ж, поздравляю всех нас с благополучным разрешением, – говорит Жан и, скинув пальто и ботинки, бесцеремонно отбирает у Сережи впервые на моих глазах расплакавшуюся малышку. Не ожидавшая, что плач ребенка может причинять настоящую, почти физическую боль, бессильно я взмахиваю руками, с надеждой заглядываю в излучающее уверенность лицо Жана, и вслед за ним все впятером, включая обрадованного Роберта, мы перемещаемся на кухню.              – Оля, сядь и держи, – отдает указание Жан, и я послушно обнаженными ягодицами плюхаюсь на табуретку и принимаю из его рук заходящуюся в крике дочку. – Сейчас мы будем ее кормить. Она ела в больнице, но мне показалось, что одной смесью Анютины глазки сыта не будет. Поэтому мы поэкспериментируем!              Безропотно мы с Сережей передаем Жану бразды правления. Растерянная, обескураженная безуспешными попытками успокоить, укачать рыдающего ребенка, я наблюдаю за тем, как Жан нагревает смесь, подготавливает вторую бутылочку с жидкостью характерного алого цвета. Но Жан возится слишком долго, и я не выдерживаю.              Склонившись над конвертом, я ловлю взгляд своей девочки.              – Анютины глазки, – с нежностью зову я, и дергаюсь от неожиданности, когда она замолкает, зачарованно уставившись на меня ларимаровыми глазами с расширившимися зрачками.              – Ого! А на нее твой гипноз действует, – раздается у меня над ухом радостный возглас Жана. – Мои поздравления, мамочка! У тебя будет самый послушный ребенок на свете. Только не злоупотребляй!              – Мы больше не плачем, мы хотим и будем хорошо кушать, – ласково приговариваю я, а Жан, словно медсестра оперирующему хирургу, вкладывает мне в руку первую бутыль с молочной смесью. Так и хочется обронить в его сторону: «Зажим! Скальпель!», но я сдерживаю идиотский порыв и не свожу глаз с подергивающегося в такт сосанию ротика вкушающей первый свой завтрак на руках матери Анечки.              – А теперь вторая часть Марлезонского балета, – объявляет Жан, и, затаив дыхание, все трое мы наблюдаем, как крошечный ротик присасывается к бутылочке с красной жидкостью.              – Дорогая, наша дочь – вампир, – озвучивает очевидное Сережа, и мы смеемся – принужденно, но со смирением.              – Главное, что жива, – цитирую я саму себя и стираю алую капельку с подбородка увлеченной кровавым завтраком малышки.              После трапезы мы перепеленаем ребенка и укладываем в собранную и подготовленную Сережей кроватку.              – Вот видишь, Оля, насколько вредны суеверия, – глубокомысленно изрекает он, поправляя розовое одеяльце на своей ненаглядной Анне Сергеевне. – Если бы я поддался твоим причитаниям о том, что «заранее – плохая примета», сейчас мы бы бегали по городу в поисках подгузников, смеси и всю ночь потратили бы на сбор кроватки!              – Да, Сережа, ты по-прежнему наш герой! – отмахивается от него Жан и буквально силой оттаскивает меня от кроватки. – Дай посмотрю, – просит он и, вновь включив «доктора Жана Ивановича», внимательно и скрупулезно изучает оба обретенных мной в перинатальном центре шрама.              – В прошлый раз шрама на груди не осталось, – говорю я и прикасаюсь к шрамику, который при свете люстры выглядит старым, почти затянувшимся.              – В прошлый раз ты пробыла мертвой отчасти пару минут, – отвечает Жан, по-прежнему сосредоточенный и неулыбчивый.              – Черт бы тебя побрал, – тихо, чтобы не разбудить ребенка, неожиданно для нас с Жаном вступает Сережа. Бесцеремонно отодвигает меня в сторону и, замахнувшись, с силой бьет Жана по лицу. Нос с хрустом смещается, заливая кровью лицо и без того давно утратившую свежесть и белизну рубашку.              – Вы охренели?! Оба! – неразборчиво, на выдохе проговаривает Жан, выправляя нос и пытаясь отдышаться. – Чтó на этот раз?! Ты спрашиваешь, как я мог позволить ее убить?!              – Нет, мудак ты старый, я не спрашиваю! – На этот раз Сережа отвешивает Жану пощечину, я вижу, что на эмоциях мальчик едва не плачет, и выбираю для себя отмолчаться и переждать. – Я доверил тебе свою беременную женщину, а ты позволил какому-то фанатику ее убить! Ты не знал, сможешь ли ее оживить! И если тебе повезло, блядский ты мудила…              – Сережа! – пробую вступить я, но оба отмахиваются от меня, как от надоедливой мухи.              – Да! Черт бы меня побрал! Я во второй раз отдал ее в руки фанатиков! Не смог остановить, – с видимым усилием Жан понижает голос, вспомнив про спящую девочку, – тварь, которая воткнула в нее нож. Я боялся сделать хуже и не сделал ничего. Герой у нас ты, Сережа. А я, ты прав, блядский мудила, который не смог защитить ни одну женщину… ни одну женщину, которую любил…              В немом ужасе я смотрю, как вздрагивают плечи Жана, как в приступе самоагрессии он бьет самого себя по только-только восстановившемуся лицу, как, закатив глаза, он обрушивается на колени, и успеваю упасть рядом и притянуть его к себе раньше, чем боль прорывается из него душераздирающими рыданиями.              Я знаю, что он вспоминает Анну, заново переживает момент ее смерти. Понимаю, как хочется ему туда, обратно в клетку, прокричать на весь ресторан, на весь чертов мир: «Возьмите мальчика!», счастливо улыбнуться напоследок, увидев, как Аню выпускают из клетки в ее долгую-долгую жизнь. Мгновение спустя рядом с нами на колени падает Сережа, бубнит себе под нос что-то похожее на просьбу о прощении, но снова с силой толкает Жана в плечо, раз, другой, третий, а я не останавливаю его, хочу, чтобы злость вышла наружу, чтобы он выплеснул из себя отравляющий душу яд, страх за меня, за нашу дочь, прожил боль, осознал, что именно Жан вернул ему нас живыми и здоровыми.              Мучительный стыд сдавливает горло, я думаю о том, как в больничном морге отшвырнула его от себя, ударила, не поверила ему, когда он сказал, что спас мою дочь. Отсроченный ужас пережитого изливается из меня слезами, я представляю, что в последний момент мне недостает сил изменить траекторию движения ножа, физически ощущаю, как острая сталь вонзается в живот, пронзает малышку, словно игла самую прекрасную бабочку на свете. Все трое мы тяжело дышим, цепляемся за плечи друг друга, выплакиваем свои боль и страхи, и я не понимаю, кто начинает первым, но в какой-то момент обнаруживаю, что мою пострадавшую грудь сжимает чья-то рука, и уже не с врачебным интересом.              Я зажмуриваюсь, крепко-крепко, не хочу видеть, знать, чьи губы прокладывают дорожку вниз по моей шее, чьи руки, бесстыдно лаская, спускаются вниз по моей спине. Наощупь я отыскиваю рубашку Жана и лихорадочно принимаюсь расстегивать пуговицы, одежда сейчас будет лишней, особенно та, что вся перепачкана нашей кровью.              – Сережа, выключи свет, – прошу я, когда наши губы на мгновение разъединяются, чтобы мы могли вобрать в легкие воздуха. Я не открываю глаз, но с легкостью ловлю момент, когда в комнате становится темно. Меня подхватывают чьи-то руки, легко переносят на диван, и я счастлива, что отвратительные виноградины скрыты от меня в темноте. То, что происходит дальше, захватывает меня, увлекает, заставляет забыться и потеряться в пространстве и времени. Везде и повсюду – руки, руки, руки, ладони и пальцы, на мне, во мне, ласкают, гладят, проникают в самые сокровенные места моего тела, сводят меня с ума. Я целуюсь с каждым из них по очереди – так, как они учили меня накануне отъезда в больницу, горячо, жадно, самозабвенно. Мы любим друг друга руками, губами, каждой своей клеточкой пытаемся доставить удовольствие обоим своим партнерам. Это странно, но происходящее в темной спальне, рядом с посапывающим в колыбели младенцем, не кажется чем-то неправильным, противоестественным, слишком много нас связывает, и пусть связи болезненные, но выстраданные, прочные, точно канаты. Девять месяцев, которые мы провели бок о бок, узнавая, познавая, заново открывая для себя, казалось, изученного вдоль и поперек, самого близкого человека, не могли пройти даром. Оба они вновь сливаются для меня в монолит, единый, незыблемый, и я повторяю, исступленно, утопая в волнах удовольствия, имя-заклинание, имя-спасение, имя, ставшее для меня синонимом любви: «Сережажан». Со стоном оно срывается с губ в момент наивысшего блаженства. С нежностью я произношу его, когда втроем, обессиленные, удовлетворенные мы падаем на покрывало в виноградины, которые уже не кажутся мне отвратительными. Вновь я оказываюсь посередине. Поворачиваю лицо к одному, затем требую поцелуя, отвернув лицо в другую сторону. Довольная, точно сытая кошка, я улыбаюсь и вытягиваюсь между моими мужчинами. Меньше всего на свете я могла ждать, что эта бесконечная ночь закончится сокрушительным, всепоглощающим ощущением счастья.              – Сережажан, – выдыхаю я в темноту спальни, – спасибо, что остались со мной. Спасибо, что спасли меня. Спасали и спасали, столько раз, что я давно сбилась со счета.              – Прости, что позволил тебя убить, – звучит с левой стороны, и Жан утыкается лицом в мое плечо. – Я должен был оторвать ему голову, но не допустить…              – Прости уже себя, – справа откликается Сережа, по-хозяйски опустив руку на мою грудь. – Мы же тебя простили. И я благодарен тебе, что ты спас… наших девочек.              – Если бы меня не убили, кто-то из вас решился бы на убийство во имя моего обращения? Не зная, сработает ли оно или нет? Боюсь, я состарилась бы прежде, чем это случилось. А сама… во второй раз я бы не смогла, – признаю я и нежно зарываюсь пальцами в волосы Жана. – Я осталась бы человеком. Женщиной, которой потребовалось бы время, чтобы восстановиться после операции. Я могла остаться грузной, неповоротливой… Черт, могла во второй раз забеременеть! У меня есть причины поблагодарить своего убийцу. От скольких проблем он меня спас!              – Очень смешно, – недовольно отзывается Жан, но я знаю, что он услышал меня, услышал Сережу, и что рано или поздно, он уверует в наши слова, сможет простить себя и жить дальше.              – Мальчики, – неожиданно для себя зову я и, сбив подушки, усаживаюсь в постели. Дождавшись сонного Сережиного «что?», я произношу вслух то, что вынашивала в душе с момента своего возвращения в мир живых. – Я прощаю себя, прощаю Жана, прощаю фанатика, который меня убил, но я не могу простить кукловода. Я знаю, что наш Костик не верит ни в какие Договоры, с большой буквы ты его произноси и пиши или с маленькой. Он хочет власти, хочет быть «главнюком», любой ценой, не гнушаясь никаких мерзостей и подлостей. Я не могу и не хочу прощать подвал и всё, что со мной там делали. Я никогда не прощу ему Аню. И… по его вине я едва не лишилась дочери. Я уверена, что у них был приказ избавиться от «нежити». Как ее назвал тот мудак… от «упыреныша». Этого я никогда не прощу. Пока мое сердце бьется, я не прощу.              – Что ты хочешь сказать, Оля? – спрашивает Сережа, хотя, скорее всего, он уже знает ответ. Он на самом деле умеет читать меня – как комикс или как открытую книгу, не имеет значения.              – Оля хочет мести, – вместо меня отвечает Сереже Жан.              – Оля хочет справедливости, – мягко поправляю его я. – Кто-то из вас против?              Тишина в нашей темной спальне сообщает мне, что у моих мужчин не находится ни единого возражения.              – Решение принято, – резюмирую я, ощущая себя судьей, объявляющим приговор, и в тот же момент комната оглашается младенческим криком, как будто наша Анечка выражает поддержку принятому родителями решению.              – Анютины глазки, – первым выбирается из кровати Жан, – требует кормить, баюкать и обожать.              – Кого-то она мне напоминает, – смеется Сережа, и я шутливо бью его по плечу.              – С чего начнем? – уточняю я, принимая дочь из рук Жана.              – На этот раз со второй бутылочки, – предлагает наш экспериментатор-любитель, а мы с Сережей послушно киваем и вслед за ним отправляемся на кухню.              – Дорогая, наша дочь – вампир! – повторяет Сережа уже заезженную шутку, но все трое мы смеемся над ней так, будто слышим ее впервые.              – Анютины глазки, – по примеру Сережи вновь произносит сказанное ранее Жан, – кормить, баюкать и обожать.              – Начнем со второй бутылочки, – не отстаю от своих мужчин я и жду, когда для моей синеокой малышки подготовят ее вторую в жизни бутылочку с кровью.