Что вчера было (а чего только вчера не было)

— — — Обрывается всё резко, оставляя странное послевкусие на нёбе и языке. В этом воспоминании у него оставался во рту застойный привкус свернувшейся крови, но даже она лучше того, что он чувствует сейчас. Может, конечно, это мысли его сентиментального сердца, страдающего не от физической боли, а от душевной. Переубеждать его Уэйд не планирует, пусть плачется. Если стараться мыслить позитивно, то прикольно, что теперь ясно, почему библиотека практически выстуженная: он так спасался от накала страстей и жары, чуть ли не научившись летать. Логан не позволил ему это выяснить, так как оба знают ответ, что нет, не научился бы, ведь природой не позволено. Ни в виде петуха, ни в виде енота. А если быть реалистом, то сейчас он чувствует себя голым и потерянным. Не имеющий какого-либо смысла в существовании. Ведь вот, он увидел все ответы на вопросы, что он так искал, но этого не хватает. И дело не в том, что есть пропущенные сцены между всеми воспоминаниями, как и недосказанность на счёт последнего, имеющего в своём финале двусмысленность. Самое важное, что ныне беспокоит Дэдпула: где, блять, Логан? Вариантов, что сейчас делать и предпринимать Уэйду, на самом деле немало. Можно начать уборку, что самое продуктивное и лучшее с перспективы ответственного человека, являющимся частью «Людей Икс». Тем более он такой человек, который, если отложит какое дело на «попозже», спохватывается слишком поздно, и потом не поспевает наверстать упущенное. В таком случае он уж точно от Пётра шишку на макушке заработает. И не только её, и не только из-за беспорядка… Другие варианты действий Уэйд может классифицировать как «шалопайство» или «побег из тюрьмы». Сбегать с места преступления бессмысленно, ведь почти все живущие в этом особняке знают его место проживания, да и сам ведь, по собственному желанию, вернётся сюда в будущем. А шалопутничать Уилсон просто мастер, потому он решает сходить в туалет. Нет, ему справлять нужду не надо, — ведь, кажется, ночью ещё всё опустошил — а вот глянуть улики и просто развеяться ещё как можно. Ведь он туда заходил, так как крови на его коже было не мало, а сейчас её нет. Уилсон не смотрелся в зеркало, он просто понимает, что девушки обязательно бы указали на то, что у него пол морды и шея явно не в малиновом варенье. И да, ему нужно его смыть с лица и пальцев правой руки. Так что самое время проверить уборную. — Девочки, я отлить! — громко предупреждает их Уилсон, на всякий случай потрогав пальцами кожу под носом, но запёкшийся крови или чего-то другого не ощущается. — Только не застревай там надолго, тебе ещё прибираться нужно, — не отводя взгляд от мобильника, ровным голосом отзывается Элли. — Спасибо за напоминание, дорогая, — с неприкрытым сарказмом он ей отвечает. Юкио переводит на него внимание, машет ему ободряюще, и он не может не ответить ей тем же. После она снова утыкается в телефон, и в помещении воцаряется молчание. Уэйд смотрит на них недолго, дабы не прожигать взглядом и не беспокоить. Они такие милые, сплочённые, и по ночам явно из-за алкоголя друг друга не мутузят. Насчёт последнего он не уверен, — таки в их спальню он, кстати, не заглядывал, да и свечку над ними ни разу не держал — лишь судит по имеющемуся опыту. У него с Логаном другие отношения, немного сложные в некоторых аспектах, трудно переносимые, но он не может из-за такой относительной — на фоне всего остального приятного — ерунды его разлюбить. Он считает, что это как отказаться заселяться в какие-либо отели потому, что есть те, которые не только сдерут с тебя деньги, но и все органы на чёрный рынок. Отказаться от выхода на солнце, ведь длительное нахождение под его лучами вредно для здоровья организма. Уэйд дорожит Логаном и, на самом деле, понимает его так же хорошо, как самого себя. Тот может оскорблять его в Хонде, что является больше проецированием своей жизни, нежели его. Может с нахрапом к нему лезть, наносить физические увечья и нудить, чтобы заставить его послушать себя, но ведь Уилсон и правда не всегда понимает и готов идти на компромиссы мирным путём. У него у самого есть недостатки. Частенько притворяется, словно их нет или делает вид, что они настолько невидимые, типа «а может просто показалось», но они есть. Семейная жизнь непроста — придётся их начать замечать и с ними работать. Семейная… А так, Уэйд думает, что они хорошая пара. Пара друзей, то есть. То, что случилось ночью, не скрепляет их отношения как романтические или плотские. Да, были поцелуи и касания, грязные разговорчики и всё остальное. Но, как заведено в мужской дружбе: «один раз не пидорас» (хотя для Уэйда эта акция потеряла актуальность ещё несколько лет назад, но он умолчит об этом, но растреплюсь я, автор). Уилсон обещает себе, что обязательно выяснит у Логана его мнение насчёт их непростых отношений. И, на самом деле они оба, как пара, чем-то похожи на Элоизу и Юкио. Возможно, когда девушки станут старше, это будет более заметно. Ну, или Уэйд на самом деле маразматик. Почти бесшумно вздохнув, он, освободив карман от маски и фломастера — оставив их на ближайшей книжной полке — выходит из библиотеки. В коридоре, освещённом солнечным светом с незанавешенных окон, тихо и безлюдно, а Пётра давно не слышно, потому он может позволить себе какое-то время спокойно посещать все доступные комнаты без страха быть пойманным. Первым делом он следует в самый конец, к последней двери, близкой с лестничным пролётам. Подходит, чтобы убедиться, что здесь находится общая уборная, и это так. Всё-таки не так плоха его память, как казалось. Например, события этой ночи в итоге вспоминаются, хотя и не все, но всяко лучше, чем ничего. Ведь та, как никак, приёмная, до кучи ещё и беспросветно чокнутая. Уэйд на всякий случай оставляет дверь в коридор открытой, чтобы, если девушки пойдут его искать, они знали, куда направляться. Заходит в комнатушку, являющейся неким предбанником, ведущей либо в мужскую часть, либо в женскую. Уилсон, конечно, заходит в первую дверь, ведь сомневается, что ночью могло приключиться что-то столь фантастическое, чтобы он решил заглядывать в чужой туалет. Хотя, если в мужском закончилось мыло или та же бумага… В комнате с двумя писсуарами, четырьмя кабинками и таким же количеством широкими умывальниками, и одним навесным шкафчиком, он замечает в настенных дозаторах наличие жидкого средства. Хмыкает под нос, бегло поглядев направо на своё отражение в сплошном, почти на всю стену, зеркале: крови на лице нет. Он следует дальше, к последней раковине у противоположной от входа стены с окошками прямо под потолком. Форточка открыта, пропуская свежие порывы ветра вовнутрь. Тут, кстати, предельная чистота и достаточно приятно пахнет чем-то, схожим с жасмином. Бегло оглянувшись, замечает над выходом висящий на гвоздике автоматический освежитель воздуха. Ну да, это же особняк Ксавьера, а не государственная школа. Странно, что ещё лакей не стоит, предлагая одну определённую услугу с туалетной бумагой на серебряном подносе. Идёт к своей цели, ботинками стуча по кафельному полу, блестящему от чистоты. В умывальнике с широкими краями Уэйд застаёт тот самый зеленоватый с бурыми квадратами плед, весь какой-то перемазанный в тёмных пятнах. Сразу понимает, что это от крови. Его крови. Он не держит обиду на Логана, нет. Он и правда сам виноват, хотя да, не может не согласиться с мыслью, что и тот молодец — в плохом смысле. Для того, чтобы насесть и трындеть, как какой-то попугай, много ума не надо, а ночью именно этим и занимался Логан. Уэйд готов отдать своё сердце и нечто большее ему безвозмездно, а тот вот чем платит? Хотя, в этом есть свой шарм. Если бы он был другим, может, Уэйд бы не привязался к нему настолько. Слишком тяжёлая тема для размышлений, легче снова завалиться на столик и заснуть. Зато что ему легко даёт, смотря на неживого свидетеля их ночной страсти, то есть плед, это вспомнить, как Уэйд, с прижатым к груди пледом, следует по коридору, а Логан за ним, держа в руках спортивную сумку. Уилсону лень спросить, зачем она ему, ведь сам виноват, что прошляпил тот момент, когда тот пихал в неё какие-то вещи. Да и, если Логан берёт её с собой, он должен будет воспользоваться содержимым, так что можно не напрягаться лишний раз. Но для следующего ему не лень недовольным тоном произнести: — У меня ноги болят, Лог. Если ты меня не трахнешь в кабинке, то я до самой твоей смерти буду напоминать, что ты зря меня вынудил покинуть библиотеку. — Ага, я тебя понял. Уилсон идёт вперёд, в мужскую уборную, первым, Хотя ему почти что дышат в затылок. Входит в темноту, а Росомаха, остановившись и закатив глаза, вслепую пытается найти настенный переключатель. Найдя, жмёт на кнопку, но ничего не срабатывает. — Чем ты щелкаешь? — доносится из недр мрака, но чем ближе Уэйд к дальней стене, тем сильнее его лысая макушка освещается естественным лунным светом из окошек. — Света нет, странно. И ты куда попёр, споткнёшься же. Сумку роняет на пол у угла кабинки, пока невнимательный Уэйд с характерным грохотом врезается локтями в керамическую раковину. Тот истошно воет, пока Логан, чертыхнувшись под нос, приближается к нему. — Ай, су-у… — и голос тонет в вздохе приятного изумления, когда подошедший мужчина, резвым движением откинув крышку зажигалки, пальцем прокручивает колёсико и озаряет пространство светом огонька. — Когда ты успел переложить её из своего костюма? — Тогда, когда ты не заметил, — он второй рукой забирает у Дэдпула плед и забрасывает в недры умывальника. — Его нужно намылить хорошенько и оставить, может, и отстирается потом. — А не легче его сжечь? — внимательный взгляд на огоньке зажигалки, плюс полу-маньяческая улыбка, убеждают Логана, что Уэйд немного того, сбрендил. — Несомненно, но за плед могут спохватиться. Ты прям горишь получить наказание от Колосса? Уэйду долго думать не надо: — Ну, если в наказание мне придётся принимать его гидрант, то нет, я слишком люблю свои рот и задницу, — Логану плохо видно, как чужое лицо искажается от ужаса, словно испытав наяву ощущения от этого «гидранта». — Мне закурить захотелось. Поделишься сигарой? — Я всё выкурил давным-давно. Намыливай давай. Уилсон, конечно, повинуется, но мысль о подлом обмане — что всё у него есть, просто делиться не хочет — стойко заселяется в голове. Вау, он опять говорил Логану про Пётра в одном определённом ключе. Он никогда не думал так много о причиндале металлического исполина, как этой ночью, что наводит на две мысли. Первая — пытался подразнить Логана. Вторая — ему хотелось члена, и совершенно не обязательно именно Колосса. А именно Росомахин. Дэдпул дёргает ручку смесителя вверх, до предела, и льётся струя воды аккурат на плед. Через несколько секунд тот пенится. Значит, они оставили его смоченным мылом на ночь. Уэйд ради интереса аккуратно, чтобы сильно не плескаться, промывает пятнышко на пледе, но кровь на нём не отстирывается. Пробует ещё раз, не выходит. Всё, хана этой вещице. Интересно, если обнаружится ещё и эта шалость, насколько жестоким будет его наказание от Пётра, о котором говорил Логан? А если за ночь он достал из контейнера четвёртую бутылку алкоголя, и что-то с ней делал? Что тогда? Страшно представить, потому он даже и не пробует этим заняться. И так мозги набекрень после всех событий. Уэйд перекрывает воду аккурат в тот момент, когда скрипят петли двери в мужскую уборную. Освежитель есть, а силиконовой смазки уже что, нет, чтобы смазать? — Ну, ты вспомнил что-то ещё? — голос, не выражающий большого интереса, звучит достаточно глухо. Какая учтивость, однако. Уэйд, невольно выпучив глаза, пытается скрыть смущение в попытке прочистить горло, но тут же позорно давится слюной. Кашляет в кулак, согнувшись. Нет, он ничего не вспомнил, наоборот, сейчас его голова абсолютно пуста и растеряна. Вот спроси его имя и всё, перед вами стоит однолетка в теле рослого наёмника, если не хуже. Уши горят румянцем, Дэдпул это ощущает. Его щеки наверняка тоже, ведь, обернувшись, он застаёт чужой взгляд на них на какое-то время. Росомахина беззлобная усмешка распространяется жаром в сердце, патокой разливается покрывалом на его ранимой душе. Неспешными шагами тот приближается к Уилсону, всё ещё будто вкопанному на одном месте. Сложенная в кулак ладонь у губ, растерянный взгляд, который быстро меняется на изучающий. Росомаха из воспоминаний в униформе, украденной с гаража, и живой, стоящий здесь, совершенно разные. Этого можно щупать, а также повертеть и рассмотреть со всех сторон. Загляденье! Уилсон, ещё раз кашлянув, вытягивается как струнка, вспоминается армейская выправка, которую, видимо, он никогда не пропьёт. Он хочет произвести хорошее впечатление на Росомаху, атлетическое тело которого хочется и правда и мять, и растирать масло, и ронять слюни. Хотя, какое нафиг впечатление и попытки выглядеть презентабельно: он ещё ночью успел опозориться на пару столетий вперёд. Но, кстати, и прилюбиться. Какие же они оба странные. Прям созданные друг для друга. У Логана довольно помятое лицо, особенно в сравнении с его обычным состоянием: более залёгшие морщины между бровей и на лбу, усиленная хмурость и лёгкий прищур, выражающий либо скрытные чувства, либо похмелье. Ну, то, которое могут себе позволить бессмертные с быстрыми регенерацией и метаболизмом. — О Господь всемогущий… — Уэйд не находит лучших слов. — Говоришь так, словно я сдох и сейчас трупом хожу. — Тут лесбиянки считают, что ты уехал, потому я и не ожидал тебя увидеть здесь сегодня. Логан останавливается перед ним, бедром касаясь на соседний от Уэйда умывальник. Опирается ладонью в его край, разминает плечо. Уэйд, бессовестно уставившись на рукава майки, тесно обхватывающие мышцы рук, не знает какими силами сдерживает себя, чтобы тут же в них не вцепиться. — Да я без тебя бы и не уехал, — бесстрастно выдают ему, однако тут слова кричат больше, чем интонация. Это так льстит, что невольно губы тянутся в довольную, лёгкую полуулыбку. — Я знал, говорил им обоим об этом, но что они, молодые, понимают в старческих повадках и принципах любви, правда же? В ответ мычат в согласии, затем тянут ладонь к его лицу, а Дэдпул отчего-то чуть наклоняется в сторону от него, но Логан проворней. Тот делает шаг, приближаясь к нему, дальше тянется. Позади Уилсона только стенка. — А ты где был всё это время? В женской уборной? — Во-первых, это не важно, а во-вторых, блять, иди сюда. Командует, значит настроение хорошее. Делает это без жёсткого тона, значит ещё и нежный. Уэйд в итоге позволяет ему себя коснуться. Чужие подушечки пальцев оглаживают его правую щеку, мажут по засохшему пятну от варенья, и тут Уилсон понимает, что точно, как он забыл сам его смыть? — Ты свинья, ты это знаешь? — щерится Росомаха. Поняв, что пальцами только щипает кожу, намачивает пальцы водой из-под крана своего умывальника, а потом дальше продолжает свою работу. С щеки на челюсть Уэйда стекаются капли. — О, нет, я «Енот», не помнишь уже что ли? — Блять, такое забудешь… Уэйду немножечко неловко от себя. То есть от того себя, который был и енотом, и петухом, и тем самым «упрямым засранцем с комплексами, пытающимся через насилие притвориться нормальным». — А я и забыл об этом, представляешь? С утра очень туго с головой, но, к счастью, медленно и немного всё вспоминаю обратно. Например, я не помнил даже, кто из нас притащил сюда этот плед, но перед тем, как появился здесь ты, мой сладкий пирожок, память соизволила заработать. — Ну, неплохо, — лаконично отвечает ему Логан. Варенье уже смылось, однако он не спешит прекращать эти странные касания. Под пальцем уэйдовская кожа покраснела от его настырных движений. — Неплохо? — Уэйд, фыркнув, бьёт по его запястью своей выпрямленной ладонью. Логан тут же убирает руку, выключает рычаг смесителя, пока Уэйд стирает с нижней челюсти и щеки воду, и затем смахивает её на пол. — Ты заставил меня мыть этот злосчастный плед, а я, вообще-то, не был виноват в том, что он оказался безбожно испачкан. И да, я же правильно понял, что ты заставил мою ленивую жопку выйти с библиотеки, где я чувствовал себя очень даже хорошо? Ты издеваешься надо мной? Логан, поджав губы от желания цинично, но с бессовестной шалостью осклабиться, вытирает мокрую ладонь о штанину. Тут есть сушилка для рук, но он их терпеть не может. — Разумеется я это сделал: лишил тебя покоя, — не лукавит Росомаха. — Знаешь, как это было? Ты никак не хотел идти, жаловался на всё подряд. Перечислять не буду, список слишком огромный. Потом завалился на пол, начал жаловаться уже на духоту и мёрзлые стопы. Я предложил развеяться, да и морды надо было умыть, у обоих они были в крови. Вот тогда и удалось тебя как-то убедить. Потащились сюда. Да, сначала я заставил тебя намылить плед, но ты убедительно настоял на том, что раз я пролил кровь, то мне её и смывать, потому мне пришлось разбираться с пледом, — закончив, Логан поворачивается лицом и торсом к своему умывальнику. Набирает воду в ладони, прижатые друг к другу рёбрами, и ополаскивает своё лицо. Уэйд тупо наблюдает за ним. Мысль о том, почему он сам ещё не умылся, заселяется в голове. Он и правда свинка. Грёбанный зоопарк. — Мы делали это в темноте? Точнее при свете твоей зажигалки. Романтика-то какая, правда же? — на его замечание Росомаха произносит содержательное «ага». Дэдпул, призадумавшись, спрашивает дальше, — Ты с собой в сумке нёс мой костюм? — ему не нужен ответ на этот вопрос, ведь в этот раз он доверяет своей дедукции. — Ты помог мне переодеться? — Нет, ты сам справился с этим. — В смысле? — Ты сам и раздевался, и одевался. — Ах ты сволочь конечно, — огорчительный смешок звучит как предзнаменование чего-то нехорошего. И затем досадный взгляд, что прожигает росомахин профиль. Тот чует его лёгкое недовольство своими кожей и нутром души. — Я в следующий раз целоваться тоже сам буду, без твоей помощи. Звучит странно, но ты понял мою мысль. Уэйд, кстати, пока ещё не знает, что Логан, несмотря на то, что не помог ему переодеться обратно в геройский костюм, потом вместе с ним возился с ширинкой, молнию которой заело просто насмерть. Тогда он ему успел рассказать много пошлых шуток, от некоторых у Логана что-то перекликалось в глубине души. Утром, к счастью, ширинка уже без проблем функционировала. Но, к сожалению, ему об этом моменте пока не сознаются. — Какой смысл обижаться, если нихуя не помнишь об этом? — Логан, выплюнув воду, делает логичное замечание, которое, вообще-то, в их ситуации ни к селу, ни к городу. Он, повторно проведя мокрыми ладонями по глазам, испускает мученический полу-стон. Уилсон, усмехнувшись, делает шаг к нему, жмётся своим плечом — его. Росомаха, повернувшись к нему, получает пристальный взгляд с ноткой желания уебать. Но везёт, Уэйд его всего лишь бодает локтем в бок, и тот, вытерпев его короткий припадок недовольства, сигнал понимает. Отходит в сторону, освобождая место и позволяя ему тоже умыться. — Я если захочу, и тебя забуду, милый мой. Ты не обидишься на меня за это? — Уэйд, подойдя к умывальнику вплотную, чтоб тот упирался в низ живота, смывает с пальцев варенье, которое ему было почти что второй кожей. — Я, блять, зажигалку держал, чтобы ты видел, за что пальцами хватаешься, — Логан не понимает, почему объясняет то, что проницательный Уэйд и так знает. Вздыхает, устало прикрывая веки и пальцами давя на глаза. Сознание расплывается рябью. — Если тебе будет легче, то ладно, ты паинька, а я тебе мозг вытрахал. Лучше скажи, что с пледом. Смывается? «Нужно было не мозг трахать, глупый» остаётся в голове, пока Уэйд водит мокрыми ладонями по макушке и лбу, но он уверен, что Логан и сам это осознаёт. — Не-а, — и, набрав в рот воды, полощет несколько секунд. Сплёвывает. — Придётся выкинуть, что поделать. Только не понятно, ку… — замолкает, наблюдая за тем, как Логан, молча взяв плед в руки, следует к мусорному баку в углу помещения близ писсуаров, жмёт носком ботинка на педаль и, отворив крышку, забрасывает его в самую пучину. А Уилсон и не заметил его. — …да. Кстати, не подскажешь, почему ты, вроде как самый пьяный этой ночью, сейчас самый трезвый и с потрясающей, точно твои локоны, памятью? — Так я протрезвел давным-давно, когда был с тобой, ночью. Немного, конечно, но помогло, — хмыкает бессовестно в ответ. — Сука ты, а не пирожок, слышишь? — в сердцах говорит ему Уилсон. Перекрывает воду, после обернувшись на Логана, наградив его косым, осуждающим взглядом. Тому, честно, наконец-то становится совестно. Отводит взгляд, качнув головой. — Это пипец как обидно! Ты же обещал мне оставаться пьяным, пока держал мою окровавленную тушку. — Нифига я тебе не обещал. Ты канючил, а я попросту менял темы разговора. Пойми, я не хотел, чтобы мы снова попали впросак, чтобы снова доигрались. Мне пришлось взять контроль в свои руки, — Росомаха из-под хмурых бровей косится на открытую форточку под потолком, а когда Уэйд, закончив с водными процедурами, следует к сушилке, то снова смотрит на него, совершенно неспешно шагает в его сторону. Логан подходит к нему со спины, и Уэйд на секунду замирает. Тот ожидает, что его коснутся или — было бы, на самом деле, замечательно — шлёпнут, но нет. Уэйд подставляет влажные ладони под фен, держит до тех пор, пока они не просушатся. Нещадно шумит аппарат, поддающий тёплый воздух на кожу. Он, несколько раз негромко ругнувшись на Логана под нос, замолкает, когда ощущает рядом с собой, позади, чужое тепло. Покончив с этой задачей, Уилсон разворачивается, оказываясь лицом к бесстрастному Росомахе. Его лицо влажное, но более разглаженное, чем было до этого. Выглядит как всегда на все сто, хотя лет ему двести с чем-то. Росомаха вообще красавчик, каких свет больше, кажется, не повторит. И конченный гондон, которого невозможно не полюбить. — Ну ты и подлец конечно, слов нет. Ты не будешь против, если я… — и, чуть наклонившись и взявшись за свисающие края чужой майки, вытирает от влаги лицо. Ткань с задачей справляется, намокает в районе груди. Логан, возведя глаза к небу и прикрыв их, наверняка борется с желанием огрызнуться или остановить его. Когда Уилсон заканчивает, то выравнивается, а мужчина, опустив взгляд, проводит ладонью по лицу, смахивая невпитавшиеся капли воды, и мажет ею по майке рядом с пятном. — И когда именно ты протрезвел? — Сильнее всего тогда, когда ты чуть ли не свалился в окно, Рапунцель. Я дважды это делал. Ну, трезвел, — на секунду на губах Логана словно хочет появиться улыбка. Он, моргнув, смотрит на него, а в глазах появляется отсвет вроде как приятного воспоминания. — Первый раз, когда ты начал рисовать на обложке книги. Я только прилёг на пол, думал отдохнуть после того, как ты умолял себя наказать. Прикрыл глаза, пока ты отходил к столу, а потом услышал скрип маркера по какой-то поверхности. Блять, такая тяжесть была в конечностях, вскочить не мог, ноги не слушались. Пришлось немного расшевелить свой организм. Успел тебя остановить до того, как ты начал дамочке пририсовывать кудри и морщины. Ты помнишь об этом? — по взгляду понимает лучше всяких слов. — Нет, не помню. Но я «Гэтсби» находил. Господи, какой позор… — Логан мягко посмеивается, и Уэйд вторит ему. — Решил о нём девчонкам не говорить. Погляжу, сколько времени понадобится на то, чтобы кто-то решил его почитать. Может, в школе учатся одни бездари, в точности, как и я, и книжки не читают? А свою, то есть нашу тайну о небольшом проступке я постараюсь запрятать как можно глубж… стой, слушай, а у нас секс был? — Не был, — вот так новость. И Логан говорит так, словно совершенно не жалеет об этом. Уилсон удостаивает его таким взглядом, выражающий и сомнение, — ведь, простите, прекрасно знает, что Логан питает к нему физическое влечение — и угрозу. — Ты не соблазнился на меня, для тебя виляющего задом на грёбанном столе? В свете луны? — решает удостовериться он. — Да, блин, я пьяным не хотел трахаться, хотя, признаюсь, было непросто сдерживать себя. Особенно когда ты жирно намекал в любой удобный момент. Ну да, они даже поцелуй — их первый — совершили до того, как сильно напились. Логан, как самый рассудительный, поступил правильно, а Уэйд, в целом, с ним согласен. Приятно иметь тактильный и интимный контакты, но только если ты о них помнишь. Знать, что ты, например, порол Логана плёткой, и забыть об этом, в сто крат хуже, чем не пороть, но знать об этом. — Так ты протрезвевшим был, скотина. — А ты нет. Я ни о чём не жалею. — О какой, не жалеешь, да? Многое теряешь, сладкий мой, — Уэйд делает почти незаметный шаг к Логану, и между ними расстояние, что ладонь туго пролезет. Обхватывает правой ладонью его шею под ухом, гладит большим пальцем по челюстному суставу. Щёлкает пальцем левой руки по его носу, отчего тот, сдерживая гримасу, покрепче цепляется в его талию. — Значит, мы тупо сосались и хуйнёй страдали? Ни петтинг, ни дрочка, прям ничего сексуального, не считая моих шуточек? — Да, были заняты лишь хуйнёй. В особенности ты. — Хочешь, я и сейчас займусь ею? — Уэйд, ты почти всегда этим промыш… Уилсон решает, что между ними слишком большая дистанция, которую срочно нужно сокращать. Он, немного выгнувшись в пояснице, животом и пахом прижимается к его телу. Чужие груди под своей ощущаются райским облаком, а усилившаяся хватка на талии очень льстит. — Я всегда что-о? — Уэйд испытывающим взглядом прожигает чужой, цепкий, немигающий, обращённый лишь на него. — Сам знаешь. Доводишь меня так, отчего тебя, принцесса, хочется либо прибить, либо взять и не отпускать. Логан, чуть наклонив голову в сторону, приближается к его лицу. Сквозь тонкую прорезь меж губ вырывается тёплое дыхание на губы Уилсона, ничуть не шелохнувшегося. Играющего то ли с его чувствами, либо… Логану не хочется думать, что чувства не взаимны. — А я думал, что хочется сначала наказать, а потом только всё остальное, — наконец и уэйдовское дыхание опаляет чужие губы. Они держат ничтожное расстояние между своими лицами. — Ты этого правда хочешь? — Не знаю. Может, просто предлагаю? Оба понимают, что, когда бесстрастно предлагают, на этом не зацикливаются. Уэйд левую руку кладёт на его надключичную область, между плечом и шеей. Росомаха давно бы уже его поцеловал, но он даёт эту честь второму мужчине. Тот, потянувшись, накрывает его губы своими. У обоих они немного суховатые, — таки вода даёт не лучшее увлажнение — но мягкие, податливые под чужие нужды. Уэйд сминает их, приоткрывает рот постепенно, соразмерно Логану. Тот, ведомый, даёт ему всё, чего только пожелают. При контакте языков Уилсон постепенно забирает главенство. Проточная вода с лёгким привкусом алкоголя и ноткой малины почти проедает слизистую рта их обоих. Уэйд слегка мычит, когда Логан, заскользив по его языку своим, поднимается кончиком ввысь, проводя им по нёбу. Кромка зубов мешает дойти дальше, а переместившаяся хватка правой руки на волосы, чуть их сжимающая, на что-то настойчиво намекает. Они обоюдно разъединяют поцелуй, но держат две секунды губы сомкнутыми друг с другом. Когда Дэдпул начинает чуть отдаляться от него, Росомаха тихо, хрипло, на самом выдохе произносит: — Прости. — М-м, я не расслышал? Это отчасти ложь. Услышал, но тут же подумал, что нет, показалось. — Тебе было больно, когда я пронзил тебя лезвиями? — громче и чётче произносит тот. И дурак бы от обилия слов понял бы, что Логан не повторением того сказанного занимается. Не получая от него ответа, а лишь пронзительный взгляд, Логан, вдохнув, всё же говорит. — Мне жаль, правда. Прости. — Ты умеешь быть милым, — полуулыбка и мягкий тон в качестве награды. — Ну, больно шибко не было, нет. Ужасно поплохело тогда, когда ты пощёчиной возбудил во мне регенерацию. Она, опомнившись, кружила мною похлеще всех аттракционов вместе взятых. — Как удачно, что я додумался поднять на тебя руку, правда же? Уэйд многозначительно дёргает бровями над его формулировкой. Снова льнёт к нему поближе, левой рукой, что на чужой голове, поглаживая жёсткие волосы. Его правая ладонь медленно пролазит между их сближенных тел. Проводит её по крепкому, рельефному прессу под майкой, спускается ниже. Зацепляется за линию резинки штанов, водит пальцем по ней с одной стороны туловища в другую. — Видишь, хлестать меня полезно для моего же здоровья, — не понятно, он шутит или нет. Уилсон спускается ниже, гуляет по штанам, затем накрывает чужой пах. Над местом под пуговицей поглаживает уплотнение ткани, за которым прячется ширинка. — Сука… — выдыхает Росомаха, подтолкнувшими бёдрами вперёд. Ладонь с куда большей площадью накрывает его проглядывающийся под тканью член. Уилсон целует его в уголок губ, который подрагивает то ли в улыбке, то ли в ухмылке. Повторяет поцелуй, затем чуть пониже, где на подбородке начинается линия ухоженной густой бороды. Логан, держа его за талию, хочет притянуть к себе, зажать, но уэйдовская рука на его более напряжённом от кровотока члене продолжает ласку. Логан немного приоткрывает рот, гортанно выдыхает, и, когда Дэдпул губами поднимается обратно наверх, коротко и поверхностно целует его в губы. — Ага, ещё та сука. Но можешь не переживать: такие как я хорошо сосут, чем я сейчас и займусь. — Сдерживаешь своё обещание? — после он такую манящую улыбку выдавливает, что у Уилсона улетучиваются все мысли. А ещё перекати поле в голове. Он бы обязательно украл эту улыбку, вызывающую особенные эмоции в глубине сердца, своими губами, но он не торопится этого делать. — Какое обещание? — голос выдаёт слишком очевидную, растерянную интонацию. Ладонь обнимает член, но пока прекращает стимулирующие движения пальцами. Улыбка с Логана не сходит, однако он, зависнув на секунду, ёмко хмыкает: — Ты говорил, что утром, до того, как поедем за очками и как глянем фильм тех самых горбатых, ты мне отсосёшь. — Логан, пиздеть плохо, — Дэдпул старается сказать это как в шутку, однако, на самом деле, ему любопытно. А ещё, простите, чего он только не говорил ночью. Ему интересны условия, когда и как это было. — Я не вру. Касания Уэйда на чужом паху возобновляются. Ширинка натягивается под членом, качнувшегося активно, в знак некой радости от внимания. Уилсон расстёгивает молнию, справляется с пуговицей, а после залазит рукой под резинки трусов и штанов, оттягивая их немного в вниз. Стоящий член приподнимается головкой вверх, тычется во внутреннюю часть ладони. Он ею накрывает ствол, спускается по сухой коже вниз, до основания. Росомаха замолкает, дышит чуть тяжелее сквозь ноздри. Сдерживает себя и протяжный звук из горла. Прикрывает глаза на несколько секунд. Благо потом рассказывает: — Оставив плед, мы с тобой решили отлить. Совсем скоро ты доебался к моему члену, голосил о необходимости интимной близости, но я тебя убедил, что разрешу, но только на трезвую голову. Я подумал, что ты помнишь об этом. — Нет, но, видишь, это желание, исходящее из нутра моей души, которое со мной несмотря ни на что. — Я бы уточнил, что с твоего ненасытного рта, — Уэйда веселят его слова, но Логан не позволяет ему рассмеяться, накрывая его губы своими. Целует словно наспех, покусывать нижнюю губу. Не сдерживает хрипа от тянущего узла удовольствия, схватывающий его пах. Уэйд позволяет кусать себя, да хоть до крови, пока ласкает член пальцами. Разорвав поцелуй Уэйд выдыхает в его приоткрытый рот. Логан подталкивает его назад, и тот слабо бьётся позвоночником, в месте чуть ниже лопаток, о сушилку. Выходит сдавленный звук. — Занимай мой рот не поцелуями, а хуем, сладкий мой, — и норовит спуститься на колени, но его останавливают. — Тихо-тихо, — полушёпотом хрипит Логан, чуть разворачиваясь и опираясь низом поясницей в бортик умывальника. Уилсон, поняв его без слов, подходит и останавливается перед ним, пока мужчина спускает до коленей бельё. Логан правой рукой обхватывает его лицо под подбородком, смотрит на его глаза, трезвые от алкоголя, но мутные от желания, а левой, не глядя, тянется к соседней раковине. Дёргает смеситель, смачивает ладонь, затем ею, мокрой, водит по всей длине своего члена. — Странно, что ты пьяный не более настырный с сексом. — Может, я тоже на свежую голову ебаться хочу, чтоб потом помнить об этом без изощрённых мозговых игр. А тебе что, не нравится моя целомудренность? — Напротив, — Логан повторяет процедуру. С головки члена, стоящего под острым углом относительно тела, стекаются капли воды. Росомаха протягивает вторую руку к Уилсону, притягивая его в влажный, глубокий поцелуй. Уэйд почти теряется в нём из-за требовательности, но тот, заполучив его покладистость, усмиряется с пылом. После поцелуя произносит в его губы. — Мне всё в тебе нравится. Ну, почти. — Ох, бля, ты только глянь, романтик мой. Я намёк понял, за резину не тяну, и спускаюсь. Уэйд выполняет обещанное, пока Логан в это время немного раздвигает ноги. Он усаживается ровно посередине, лицом напротив жаждущего члена, ловкими пальцами стягивает одежду, висящую над коленными чашечками, на самый кафельный пол. Обеими руками начинает скользить от лодыжек наверх. Проезжается по голеням, по щекочущим ладони волоскам. Проходит по коленям, затем выше, по бёдрам, после к паху. — Да кто из нас тут больший романтик. — Не, я простой хуесос. Логан ему ничем не отвечает. Правая ладонь перехватывает орган у основания. Уэйд тянется к нему, прижимает к своей щеке, трётся об него, попеременно пальцами лаская вторую сторону члена. Чужой резкий выдох через рот, вырвавшийся хрипом, вызывает полуулыбку. Уилсон поворачивает голову, чуть вытаскивает язык, положив его поверх нижнего ряда зубов, и водит им по всему стволу органа, двигая головой. Член смазывается его слюной, язык проезжается по венке, от основания доходит до крайней плоти. Продолжая ласку, левой рукой обхватывает мошонку, пальцами размазывая дорожки от воды по шву и яичкам. Оставив лёгкий отпечаток губ на члене, Уилсон садится на задницу, немного переминается на коленях, прочищает горло. Воротник костюма плотно жмётся к его шее. Благо материал эластичный, сильно не пережимает. Он мог бы сам или попросить Логана порвать его, но нет, ему ещё домой в этом добираться. — Я романтик? — спрашивает он. Логан накрывает его макушку рукой. Под подушечками бугристая от шрамов кожа. Держит взгляд на его, чуть замыленных возбуждением, глазах. У самого не лучше. — Спрашиваешь ещё. Притащил в библиотеку сраный коврик… — О, напоминай мне дальше о том, что я делал этой ночью, меня это возбуждает, — левая рука не перестаёт ласкать мошонку, массировать яички. — А меня возбуждает то, как ты обещал не давиться. — Проверим? Сними с себя майку, кстати, — Логану дважды говорить не надо. Уилсон с усердным выражением лица обратно обращает полное внимание на изнывающий орган. От основания двигает ладонь выше, — в том месте, где он лизал, слюна немного ускоряет ход — и когда достигает цели, натягивает на головку крайнюю плоть. Затем оттягивает вниз, обнажая головку полностью. Приближается губами к ней, кончиком языка водит вкруговую несколько раз, а затем достигает пика, проводит по ней, слизывая с неё густую, прозрачную капельку. Вбирает её с языком обратно в рот, наполняющийся слюной. Росомаха, неустанно наблюдающий за его работой, не знает, зачем делится следующим: — Ты наверняка не помнишь, как заставил меня сходить на кухню за вареньем, ведь, по твоим словам, это самая отличная на свете смазка. Логан отмечает, что Уэйду смешно, — уголки губ приподнимаются, растягивая щеки — но не отвечает ему, молчит. И не сглатывает. Дэдпул делает поступательное движение правой рукой, обратно наклоняя головку на уровень своего рта. Лижет её более усиленно, спустя несколько секунд начинает вбирать её в рот, обсасывая. Правой рукой дрочит по длине, пока левая сминает мошонку. Ласкает языком уретру, затем берёт в рот чуть больше, доходит до крайней плоти, податливо тянущейся из-за плотно сомкнутых губ, направляющихся дальше. Член больше не мокрый от воды, которая, на самом деле, отвратительная смазка. Потому, во рту, член смачивается заранее набранной Уэйдом слюной. Он помогает языком растереть плоть. Слюна моментально смазывает орган, позволяя тому беспрепятственно скользить. — Сука… — рваный выдох, вибрирующий грудную клетку. Логан покрепче фиксирует ладонь на его макушке. Уэйд движет головой, достигая до середины, начинает сосать в неспешном темпе, позволяя члену ровно скользить по языку, опоясываясь сомкнутыми губами. Вбирает длину старательно, к которой быстро привыкает, отчего немного ускоряет ритм. Левой ладонью продолжает стимуляцию яиц, продавливая пальцами по шву. Головка члена встречается с язычком в его рту, тонет в обилии жидкостей. Уэйд прислушивается к чужому дыханию сверху, уже в разы более сбивчивому, накалённому. Также к тому, как в собственном рту шумно от жидкостей — слюны и смазки — и двигающейся плоти. Сухая рука Логана на его движущейся голове чуть твердеет, но не давит и не мешает ласкам. Вобрав чуть побольше, Уэйд замирает, грея орган в жгучем пламени своего рта. Помогает приласкать языком, аккуратно, так, чтобы ствол не упёрся в зубы. Головка тычется в нёбо, выпуская дополнительный предэякулят. Сейчас становится напряжено: он либо подавится от обилия смазки, либо задохнётся от нехватки воздуха. Росомаха испускает короткий стон, он так желает двинуть бёдрами, но он сдерживает себя от этого порыва, диктуемого волнами непомерного удовольствия. Тяжело дышит, не стесняясь своих ощущений. С хлюпаньем Дэдпул выпускает член изо рта, — между ними тянется прозрачная нить — тут же шумно вдыхая побольше воздуха в грудь. Слюна, смешанная с предэякулятом, стекает вниз по дёрнувшемуся в короткой пульсации члену, прям к мошонке. Уэйд позволяет некоторой части достичь его пальцев, чтобы смочить кожу мошонки. Размазывает смазку, благодаря чему её становится легче массировать. — Блять, — Логан покрепче левой рукой хватается за бортик раковины, к которой он жмётся поясницей. На виске пульсирует венка, а испарина появляется на коже. Оставшуюся смазку Уэйд правой ладонью растирает по всей длине. Слюны много, она вязко тянется между пальцами, отлично смазывает плоть. Уилсон сглатывает, дышит, набирает воздуха, после вбирает член в рот туго, обхватывая губами и втягивая щеки. Зажимает ствол, движется уверенно. Убирает правую руку с основания члена на точёную мышцу бедра, цепляясь в неё пальцами. Движет головой, вбирая больше, размашистей. Пальцы левой руки обхватывают всю увлажнённую мошонку, держит её крепко, поглаживая подушечками пальцев. Уэйд сосёт с более ускоренным темпом, начинает брать чуть больше размер. Во рту жарко, как и в голове. Душно, голодно, желанно и пьяно. Уилсон старается быть усердным, но из уголков губ вытекают дорожки слюны, направляясь вниз, к подбородку. Хватка на макушке становится крепче. Логан начинает толкаться в его рот. Это сначала напрягает, но, расслабив мышцы горла, Дэдпул послушно принимает. Ведомый Росомахой, он вбирает больше, постепенно более глубоко, движется активно, через полминуты отсасывая почти во всю длину. Уилсону становится труднее дышать, но чужая рука в хватке не слабеет. Ещё несколько размашистых движений, и Уэйд замирает, чуть ли не подавившись. Его першение почти что перекрывает звучный стон Логана. Уэйд подаёт знак, бьёт ладонью по его бедру. — Прости… — он даёт возможность Уилсону вытащить орган из рта, и тот, опёршись обеими ладонями в пол, сдавлено вдыхает. Росомаха убирает руку, пока тот, в попытках восстановить дыхание и отдышаться, ладонью собирает с подбородка слюну, смахивая её на пол рядом с собой. Хорошенько вдохнув, выпускает протяжный, хриплый выдох, а после говорит: — В качестве извинений беру либо натурой, либо деньгами. Логан согласен, оба это прекрасно понимают. Стоит взмокший, — в точности, как и сам Уилсон — а мышцы схватило так, что только чудом дрожащие ноги всё ещё упорно и крепко стоят. Блестит линия волос, маленькие бусинки пота на лбу норовят скатиться вниз. Росомаха скоро кончит, и тогда, уж точно, от его буйной хватки умывальник разломается. Придя в себя, Уэйд, приподняв голову, вылавливает сверху туманные, тёмные глаза. Проводит кончиком языка по нижней губе, подсаживаясь обратно под голодный, просящий взгляд. Не разрывая зрительного контакта, берётся обеими руками за росомахины ноги. Хватается за бедренные мышцы крепко, приближается лицом к органу, стоящему колом аккурат напротив. Вытаскивает язык, кладя его под него, обхватывает губами член тесно. Язык гуляет по крайней плоти, а затем по вздувшейся венке. Уэйд слегка жмурится, вбирая больше, а Логан, тяжко выдохнув через рот, смотрит на него в ответ. Уэйд жадно запоминает то, как капля пота срывается по чужой коже вниз. Ревностно обсасывает член, глядит, как залегают морщинки от его стараний и ласк. Берёт больше, и взгляд Логана ещё больше мутнеет, а рука снова ложится на макушку, взмокшую от напряжения. Уэйд наслаждается его гортанным рычанием, когда вбирает больше, когда доходит до основания, до упёршегося носа в волоски на паху. Останавливается в этом положении, обхватывая ствол покрепче. Лижет языком, напрягает мышцы рта и горла, обсасывая до тех пор, пока чужое дыхание не срывается, готовое вот-вот перейти на переломные вдохи и стоны, полные наслаждения. Начинается пульсация члена, и Уэйд вытаскивает его почти до конца, но чтобы головка осталась внутри, поглощённой. Он, приподняв глаза, снова ловит взгляд Логана. Приоткрывает рот, надрачивает мокрый, горячий член по всей длине, и тот начинает постепенно изливаться вовнутрь. Белёсая, густая жидкость накрывает язык, греет его. Логан, откинув голову с более хриплым, вымученным от услады стоном, крепче хватается за макушку Уэйда до тех пор, пока сперма вся не оказывается на голодном языке. Грудная клетка ходит как сумасшедшая, заполошная. По прессу текут капли пота, от которых блестит всё статное тело. Мышцы груди и плеч с такого ракурса, снизу, притягивают внимание, но Уилсон смотрит лишь на лицо. Его плохо видно, — тот всё ещё стоит, сильно опёршись поясницей на раковину и с откинутой головой — но Уэйд любуется подбородком, дрожащим кадыком от бессвязного дыхания. Уилсон какое-то время сидит так, пока переводящий дыхание Росомаха, проморгавшись, не опускает взгляд вниз, на него. Сперма в его рту с небольшой ямки в центре языка чуть растеклась к зубам, и Логан не может отвести свой взгляд от этой картинки, особенно от следующего действия. Заполучив его полное внимание, Уэйд только сейчас прикрывает рот и сглатывает. Всю слюну и семенную жидкость. — Да ты, блять… у меня слов нет… — Это хорошо, что слов подобрать не можешь. Это высшая похвала, — а голос сиплый, глухой. Уэйд слабо, победно, улыбается. Устало прижимается к его бедру, где недавно была его рука. Ластится щекой к тёплой коже, к сильным мышцам. Когда его начинают поглаживать по макушке, то ощущение такое, словно что-то в грудине начнёт издавать кошачье урчание. Его сердце, душа, не понятно, что именно. Хочется, чтобы его приголубили, и чтобы никогда не отпускали. До самого последнего выдоха. А ещё напряжение в штанах такое, что хочется ещё и хныкать. — Нет, ты заслуживаешь знать, — тихое и невнятное со рта Логана Уэйд разбирает не сразу. После говорит: — А тебе и не нужно много говорить, знаешь. Трындеть исключительно моя прерогатива, любимый ты мой. — Любимый? — не остаётся незамеченным. Уэйд какое-то время молчит. Всё также жмётся чужого бедра, обхватывая ладонью группу задних мышц. Призадумывается, пока Логан продолжает почти невесомо поглаживать его лысую макушку. — Ты мой Логан, забыл? Я уточнил, что до кучи ещё и самый любимый. Ты много Уэйдов знал? Не считая Дэдпулов из Пустоты, там хрен поймёшь кто под маской прячется. — Нет, ты один. Ты мой единственный, — с десять секунд помолчав, выдают ему хриплым голосом следующее. — Вставай. Не хочется, но приходится. Не то, чтобы у его виска держали дуло пистолета, он просто слишком сильно разнежился, а также ещё немного взгрустнул от усталости. Челюсть всё ещё ноет, хотя организм должен работать на все сто. Поднимаясь, он помогает Росомахе натянуть белье со штанами обратно на своё законное место. Уилсон встаёт тяжело, затёкшие ноги дрожат при попытках их напрячь. Логан ему заботливо помогает, фиксирует в стоящем положении. Не отходит от умывальника, всё так завалившись на поясницу на его край. Завлекает Уэйда в свои объятия, а тот и повинуется. Сначала удивившись, конечно, но следует к нему беспрекословно. Логан касается его лба своим, всё ещё влажным от испарины. Прикрывает веки, и Уэйд следует за ним: закрывает глаза. В появившейся темноте не так страшно, когда чужие, родные, руки на плечах, а на губах ощущение чужого, родного, и тёплого дыхания. Уэйд прислушивается к его коротким, чуть дрожащим выдохам, и к тихим, долгим вдохам. Его широкая грудная клетка расширяется и сужается от них, и Уэйд не может не прижаться к ней ближе своей грудью. Наружный слой костюма немного намокает от пота второго мужчины. — Мне легче шутить, чем говорить на серьёзные темы, — признаётся и так в общеизвестном факте Дэдпул. — А ещё тебе легче получить физическую боль, чем обдумать ситуацию и решить её мирным путём. — Я что, виноват, что у меня даже организм нормально работает только тогда, когда оплеуху получает? Может, да, я его до такого сам довёл, но у всех у нас свои недостатки. — Может, пора перестать измываться над собой? — Логан немного отстраняется от него, скользит руками с его лопаток на плечи. Дэдпул не сразу раскрывает веки, а когда это делает, то смотрит на мужчину перед собой. Тот нагой, что залюбоваться можно. Мышцы торса точёные и крепкие как скала. Уэйд не позволяет себе смотреть ниже, ведь у обоих нет возбуждения, — даже у него оно спало — вместо этого концентрируясь на лице. Оно ничего не выражает, но морщины на лбу и меж бровей такие, словно он хмурится. Губы сложены в тонкую, строгую линию, веющей холодом. А взгляд тяжёлых, словно налитых свинцом глаз прошибает душу. Цепляет уэйдовский, не вербально говорит, твердит не разнимать зрительного контакта. Обращён на него будто с изнурённым недовольством. Уилсон сухо сглатывает, но под его руками, под всем телом, чужое остаётся непреклонным, замершим как изваяние. — А может, ты не будешь мною командовать? — уверенности в голосе немного, а вот напряжения хоть отбавляй. — А наказывать, значит, можно? Всё, что угодно, ради принципов или грёбанного самобичевания? Уэйд глядит на него дальше, пытается прочесть этот грузный взгляд. Нет, это не столько выражение недовольства, пропитанное усталостью, сколько смесь надломленности, злого негодования и неудовлетворённости. Им. Уилсоном. — Блять, не нагоняй тучи, Лог, — предостерегает Уэйд. Угрозы тут не сработают, как и попытки напугать. Непримиримость нависает тяжёлым воздухом между ними, заставляет вспомнить ночные, пьяные пререкания в библиотеке. Уилсон противится, убирает свои руки с его тела, дёргает своими плечами, чтобы сбросить с них чужие. Склоняет так сделать, но Логан не слушается его. — Скажи, в чём именно проблема и… — Скажи, что ты любишь то, что видишь перед зеркалом, когда становишься перед ним. Слова застревают глубоко в горле, Уэйд тупо, раскрыв рот в немом жесте на несколько секунд, захлопывает его. Он пялится на почти что не изменившегося с виду Росомаху. Глубоко в глазах таится ожидание и что-то ещё, достигающее самого тёмного места, какой-то бездонной ямы. — Моя внешка нормальная, усёк? — выходит чуть грубее, чем на то надеялся Уэйд. — Для меня самое то. Я, конечно, от неё не кончаю, но мне нафиг это не надо. Негатив, исходящий от Логана, всё тот же, поэтому он не ожидает, что тот разразится раскатистым, хрипловатым смехом. Потянется вперёд, с закрытыми глазами стукнувшись своим лбом его. Уэйд не может себе позволить — от растерянности и ожидания чего-то плохого — не смотреть на него. Тот в какой-то мере ласково гладит его по плечам, движется с дельтовидных мышц к шее и обратно. Неспешно, так, что ткань костюма почти электризует и щекочет ладони. Выдыхает сквозь рот с чуть свистящим звуком, когда унимается смех. — Если будешь упрямиться, ты вообще больше никогда не кончишь от чего-либо, слышишь? — Ебать ты охуел. Жареных гвоздей не хочешь? Руки на плечах замирают. Логан раскрывает глаза, тянется головой чуть назад, смотря на него с полу опущенных, тяжёлых век. Следующее произносит в непритязательном тоне, словно как какой-то рутинный пустяк: — Хочу, чтобы ты давился моими словами о том, насколько ты ахуенный. А теперь нет слов у самого Дэдпула. Он невольно приподнимает надбровные дуги, а на душе, на самом деле, становится легче. Логан успокаивается, играется с ним, вот только Уэйд ещё не понимает масштабы и истинные желания мужчины. — Ладно? Звучит сексуально, я в де… — Ты звучишь как самая большая блядь, — Росомаха перебивает его, чуток оскалившись, но в глазах лёгкое помутнение. У Уэйда от его слов перехватывает дыхание. Хочется сказать «а что в этом плохого?», и его мысль будто прочитывают. Взгляд медленно ходит по его лицу, пока Логан говорит. — Таких как ты больше нет, Уэйд. Ты прекрасен, запомни это. Повтори за мной. — Я прекрасен? — вопросительная, неуверенная интонация слишком выбивается. Прочистив горло, он пробует ещё раз. Сейчас выходит решительно, без сомнений в правдивости слов. — Нет, я охуенен, на самом деле. Я не шучу, прекрасен в своём безумстве до умопомрачения. Если позволишь, то я бы сказал, что до разрыва жо… Логан его снова перебивает, но на этот раз губами. Накрывает чужие, мягкие, которые так старались отсасывать, были смочены от его предэякулята, от собственной слюны. Завлекает в поцелуй, наслаждается чужим жалобным, смягчённым полу-стоном. Когда Уэйд пытается уломать его приоткрыть рот, Логан снова начинает движения рук, следует от плеч к ключицам, затем поднимается на шею, сжимая её. Одна рука позади, на прощупываемых отростках позвонков, а вторая, правая, цепляется поверх гортани, чуть ниже кадыка. Уэйд давится от нехватки воздуха прямо в поцелуй, который обрывается. Логан тянет наёмника обратно на себя, попытавшегося сделать шаг назад, отдалиться. Их тела снова сталкиваются. Пах одного врезается в другой. — Ты такой невероятный, когда послушный, — переходит на шёпот, не отнимая рук с чужой шеи. Уэйд, несмотря на дискомфорт и тяжесть в лёгких, выдерживает пронзительный и сверлящий, горячечный желанием, взгляд хищных глаз. — Не смотри на меня так, словно стоит мне убрать руку с твоего горла, ты начнёшь выёбываться. Как я смогу тебя наказать, если ты будешь сопротивляться? Ты же хочешь, чтобы я тебя отшлёпал? Не зря ты мне столько раз об этом пиздел, ты хочешь этого рьяно. Докажи. Уэйд вербально ответить не может, как и двинуть шеей: хватка на мышцах сильная, отчего те непослушны и начинают затекать. Пытается показать глазами, — Логан считывает сигнал, взгляд тут же темнеет — издав глухой хрип ртом, а самому совсем скоро не будет хватать воздуха. Тяжело, но он терпит. Доверяет ему. Когда Росомаха убирает правую ладонь, — Уилсон воздух попеременно втягивает и носом, и вдыхает ртом — и протягивает её к его приоткрытому рту. Уэйд дёргает головой в сторону, но цепкая хватка на шее сзади грубеет, вызывая всполох колющей боли. — Блять, Логан… — Скажи, что будешь послушным, давай, — настойчиво говорят ему, приблизившись к его уху. Усмехаются по-домашнему, отчего становится почему-то спокойней, жмутся губами, выдыхают, вселяя мурашки по телу, — Что будешь следовать всему, что я тебе скажу. Просить вслух о команде, пытаться умаслить, а когда я скажу тебе молчать, ты себе места находить не будешь, будешь крутить передо мной задом, лишь бы я продолжил тебе указывать, — губы спускаются чуть ниже, приоткрывается рот и мочку зажимают между зубов. Кусает, пока у Уэйда слегка подгибаются ноги. — Блять, — рваное, но громкое. Ни с чем не перепутаешь. Росомаха, издав смешок, больше похожий на короткий выдох, отдаляет и поворачивает чужую голову, заглянув в глаза. Ныне они более податливые, — в них читается признание и желание ублажить — и такие родные. — Ты что-то сказал? — Я твоя блядина, Логан, — говорит чуть смелее. — Ради тебя я буду послушным, точно дрессированным псом. — Умница, — отпускает его, лишая тепла и касаний. Смотрит строго, с притаившейся внимательностью. — Подойди к этой раковине передом. Логан кидает быстрый взгляд на соседний умывальник. Уэйд, у которого отпечаток чужих губ на своих и насторожённость в движениях, выполняет его указание. — Приспусти штаны. Оголи свою задницу. — А мне говорить можно? — губы Уилсона подрагивают, а его пальцы незамедлительно хватаются за край штанов. Шумит молнией, отстёгивает некоторые ремешки, а после скатывает штаны и трусы до голеней, до края ботинок. — Мне разуться? — уточняет. — Нет, оставь. Сбрось пояс в сторону. Экипировка отлетает немного в сторону. Приземлившись, она по инерции ещё какое-то мгновение скользит по кафельному полу. Логан обходит его со спины, почти что прижимается своим телом его. Тянет руку к подбородку Уэйда, обхватывает его пальцами, а ладонью примыкает к шее, к глотке. У того напрягается горло, всё поджимается, но ни один мускул не дёргается, не оповещая об этом дискомфорте. — Ты можешь пока болтать как обычно, я разрешаю. Вот, глянь, — и поворачивает его лицом строго вперёд, на зеркало. Взгляд тут же обращён на них двоих, стоящих почти впритык. Он, без низа, а Логан без верха, обнажающий крепкую мускулатуру торса. Уэйд не видит из-за умывальника, но ощущает, как между ног свивает слабоактивный член. Уилсон глядит прямо на Росомаху. — На себя смотри, — цепкость пальцев увеличивается, прокатываясь жжением по коже и глотке, достигая костей. Уэйд послушно впивается взглядом в собственные глаза в отражении, чуть растерянные, но трезвые от любого негатива. — А теперь скажи. — Чт… — и замолкает. Вспоминает, что подразумевают под этими словами, на что отсылаются. Дэдпул нет, не может сказать, что любит то, что видит. Он восхищается этим, заботится об этом, но не питает бессмысленных, не приносящих какие-либо плоды чувства или любовь к своей внешности. — Ты просто невероятный. Красив, безумно страстный и сильный, Лог. Пальцы не разжимаются, но с давлением ничего не делают. Росомаха, медленно моргнув, ловит чужой беглый взгляд на себе в зеркале, хватает его своей цепкостью и предупреждением во взгляде. Тот не торопится перечить. Логан оказывается ближе к его голове, опаляет дыханием его ухо. — У тебя с памятью проблемы? — Какая память? — у него хорошо получается тональностью сыграть дурачка. — Прекращай болтать, замолчи. Совсем немного согни ноги в коленях, обопрись низом живота об умывальник, — тот так хорошо и сразу повинуется Росомахе, что у обоих невольная дымка приятного удивления в головах. — Согнись верхней частью тела наполовину, цепляйся руками в раковину. Уэйд немного наклоняется, из-за чего больше нет чужих касаний и тепла. Ладони на боковых платформах, а пальцы жмутся к керамике за краями умывальника. — Умница, — Уэйд не разрывает зрительного контакта с Логаном через зеркало. Теперь оно оказывается достаточно близко к его лицу, но между ними расстояние в какие двадцать сантиметров. Логана видно немного хуже из-за этого, но благо тот, словно зная об этом, выступает в сторону, полностью показываясь в поле зрения. — Скажи, что любишь то, что отражается в зеркале. Каждую часть этого тела, каждую клеточку кожи. Не моей, блять. Своей. Уэйд молчит. Во-первых, ему запретили говорить. А во-вторых, что это за глупости? Он ненавидит аффирмации и другую такую фигню, — если только они не имеют юмористический подтекст или скрасят чужое горе — потому так и хочется спросить «Логан, что за смазливая хрень?», но тот, рассмеявшись в кривой усмешке, говорит: — Да, хуйня на уровне загнанной, заёбанной комплексами девицы, плачущейся перед зеркалом, пытающейся себя убедить, что нравится себе, — ну да, конечно, Росомаха же держит его взгляд своим, в глазах всё читает. Неожиданно он опускает взгляд на его задницу, протягивает руку, сминает её пальцами. Чуть тянет мышцу правой ягодицы. Сильно, чувственно хлопает по ней перед тем, как убрать ладонь. Уэйд чисто рефлекторно чуть жмурится. — Это твоя хуйня, Уэйд. Ты ебучая дамочка, роняющая слёзы от своей физической оболочки. — Бессмысленно любить то, что не имеет практического смысла, — хлопок повторяется, раскатисто гуляющий короткий эхом. Уэйд тихонько стонет только потому, что это непроизвольно вырывается вместе с последним словом. — Зачем зацикливаться на внешке и говорить о ней наперебой? — Как и бессмысленно кривить морду. Когда ты не зациклен на внешности, но у тебя здоровая самооценка и нет злоебучих комплексов, ты скажешь простым, но твёрдым голосом «мне нравится». Без прикрас либо глубины. Уилсон чуть поджимает губы, облизывая их кончиком языка в немом раздражении. — Хочешь, чтобы я продолжил тебя шлёпать? — Логану моментально кивают, — Сделай то, о чём я попросил, — его взгляд настолько смотрит ему в душу, что колени отдают ноющей болью, желая расслабить ноги. — Блять, ты знаешь, я не люблю лгать… — Ты хочешь, чтобы я тебе присунул? Прямо здесь, потом ещё и по возвращению домой? — Очень хочу, сам знаешь. — Ну, значит, мы игнорируем желания друг друга? — О-о, нет, я тебя понял. Поверь, я, когда мы вернёмся в хату, закажу несколько книжек от сомнительных личностей о способах полюбить себя. Логан, сложив руки на груди и повернувшись к Уэйду лицом — боком стоит к зеркалу, опирается на умывальник — гуляет взглядом по его туловищу, скрытому костюмом. То, что ниже поясницы, оголено. Пожирает взглядом крепкие ноги, упругие мышцы, что удерживают их в непоколебимом положении. Безволосая, бугристая кожа. Некоторые шрамы более красноватые и холмистые, чем остальные. Их хочется трогать больше, чтобы разозлить Уэйда. Подумав о нём, Росомаха мигом обращается к зеркалу. Да, тот смотрит исключительно на него, — когда команда противоположная — но тут же принимает неосведомлённый, невинный вид. — Ты обещал быть послушным, дрессированным псом, — напоминает Росомаха. — Ну да, я как Мэри Пап… — Замолчи. Смотри в зеркало всегда, непрерывно, и следуя только моим командам, — убедившись, что приказы выполняются, Логан отходит от раковины. Заходит позади Уэйда. — Набирай слюну во рту, не сглатывай её. От одних слов уже хочется сглотнуть, почти срабатывает рефлекс, но Уилсон, сжав гортань, препятствует этому. — Когда мы будем дома ты не сможешь купить книжки, Уэйд. Думаешь, их можно доверить тому, кто их разрисовывает? — то ли шутка, то ли упрёк, звучит не весело. Уилсон дальше смотрит на себя в отражении — Логана не видно — и как бы говорит взглядом самому себе «он охуел, ты согласен?». — По прибытию я сложу тебя на столике, заставлю оттопыривать зад так, почти до вывиха позвоночника. Когда я всё же возьму тебя, начну касаться, ты захочешь поблагодарить меня, но не сможешь, ведь ты послушная собачка, беспрекословно следующая моим словам. Левая ладонь ложится над копчиком, пока правая гладит ягодицу. Перемещается к промежности, подушечки пальцев следуют вниз, с колечка ануса на шов, потом на мошонку, а затем ещё ниже, на набухший, увеличившийся в размерах член. Обхватывает его ствол, держит ладонью крепко. Замечает своим сканирующим взглядом, как Уэйд немного выгибается в пояснице, а затем издаёт прерывистый выдох сквозь нос. — Ты хочешь моего члена в своей заднице? Тебе придётся хорошенько постараться. Уэйд бы сказал, что он готов, — «я волонтёр!» голосом Китнисс проносится в мозге — но ему запретили, а во рту жарко и густо от скапливаемой слюны. Начавшиеся неспешные движения по сухому, наливающемуся кровью члену, отзываются в его голове, отчего приходится напрячься, чтобы не проглотить содержимое рта. — Ты бы упрашивал меня засадить тебе, нарушил бы наш обет молчания. Делал бы это так рьяно и с жалобными вдохами, но я, знаешь, тоже сыграю в дурачка, как и ты. Чего ты просишь, повтори? — ладонь с органа пропадает, что вводит в некоторую печаль. После прямая ладонь проходится оглашающим хлопком по промежности, заставляя колени выпрямиться, а задницу дёрнуться. Уэйд скользит взмокшей от пота ладонью по бортику умывальника, и этот скрип слышат они оба. Логан шумно, с хрипотцой, усмехается. — Я буду бить голой ладонью по твоей заднице. Чтобы ты чуял её тепло до тех пор, пока жжение не будет настолько сильным, что перестанешь что-либо ощущать. Дэдпул, переваривая его слова в своей голове, что покрывается тяжёлым туманом, диктованной низменными чувствами и желаниями, почти беззвучно охает. Становится в прежнюю позу. Логан бездействует до тех пор, пока тот не закончит, и только после этого шлёпает повторно, но уже по правой ягодице. Левая пока остаётся без внимания. Кожа краснеет, и Логан заботливо, с некой любовью, гладит её, а рубцы под пальцами вызывают приятные ощущения на коже. — Ты охуенен, я не шучу. Поэтому буду наказывать тебя так, чтобы ты оставался ненасытным. Будешь слышать, как тебя шлёпают, но уже не чувствовать. Ты будешь меня умолять перейти на плеть, чтобы снова что-то ощущать, — Логан давит левой рукой на копчик, заставив больше выгнуться в пояснице. Накрывает анус подушечкой большого пальца, взглядом, рассеянным от горячечного возжелания, наблюдая за реакцией чужого, в какие-то моменты мелко дрожащего тела. — Но я не буду слышать тебя из-за оглушительных хлопков, из-за твоего хныканья, полных мольбы и желания быть оттраханным. Ты будешь давиться воздухом, но не сможешь внятно говорить. Росомахино тепло исчезает, но издаётся два приближающихся шага. Оказывается сбоку, подставляет ладонь под его подбородок. Уэйд всё понимает, приоткрывает рот, чтобы выплюнуть, но рот тут же грубо накрывает рука. Логан запрокидывает Уилсону голову, отчего тот почти что давится слюной. — Какой ты непослушный, — цокнув, он опускает уэйдовское лицо обратно и поворачивает к своему. Взгляд тяжёлый, свинцовый, из полуопущенных век. У Уилсона блеск на глазах от мокроты, но упрямство и согласие на продолжение лучше всяких слов. — Я же не говорил, что именно тебе делать. Ты и правда строптивый, нуждающийся в строгом наказании. Ладонь перестаёт зажимать рот. Она перемещается под подбородок, сгибается лодочкой, а вторая, правая, приближается к лицу. Уилсон прежних ошибок не повторяет. — Открой свой рот, Уэйд. Не выплёвывай, немного запрокинь голову. Не давай и капли стечь до тех пор, пока я не начну её сам забирать, — Уилсон подгибает корень языка, перекрывая проход в гортань. Когда дело сделано, приоткрывает рот. Три пальца правой руки входят, тонут в тёплой, вязкой слюне. Опускаются на центр языка, но тот, несмотря ни на что, не движется. По губам стекает слюна прямо вниз, тянется по подбородку в подставленную левую ладонь. Пальцами правой Росомаха помогает выплёскивает её из полости рта, до остатка. — Умница моя. Из недр горла Уэйда звучит вибрация от тонкого, бессильного звука. — Распрями язык, ты выполнил свою работу. Нет, зубами моих пальцев не касайся, — Уилсон выполняет его обе команды, начинает тяжело дышать, и горячее дыхание обдувает пальцы Логана. Он ими идёт дальше, к корню языка, ближе к проходу гортани, — Нет, не дёргай голову, не позволяй слюне стечь с моей ладони, а то тебя придётся трахать всухую, — Уэйд, всхлипнув, принуждает свой организм унять бешеное сердцебиение и трясучку. — Давай, покажи мне, до какого места ты вбирал мой член. Уборную пронизывает сбивчивое дыхание и редкие гортанные звуки. Три росомахиных пальца не толще члена, нет, но повторное проникание в глотку даётся хуже. Благо, Логан не наседает на него долго, — может, боится расплескать жидкость из левой ладони — и после коротких игр вытаскивает пальцы из чужого рта. Уэйд кашляет, а брови взметают в выражение полного шока. Вырывается что-то на подобие смешка, и только потом он принимается восстанавливать дыхание. — Продолжай смотреть в зеркало до тех пор, пока не скажешь то, что я хочу услышать. Уилсон провожает его, уходящего за его оттопыренную задницу, безумным взглядом, а после всё же понимает, что злить не стоит: нужно следовать его командам. Издаёт повторный смешок, перерастающий в сдавленный звук, когда чужая правая рука обхватывает его свисающую мошонку. Пальцы зажимают, играются с ней, а почти полностью вставший член слабо покачивается из-за возникшей, слабой стимуляции. — Как тебе твой видок в отражении? — и убирает руку с органа. Поворачиваясь к зеркалу Уэйду кажется, что это проще простого на самом-то деле — чего он раньше и правда акцентировал на коже такое внимание? — но глянув на себя, на свои внешние данные, он остаётся немым. Он сейчас невозможно страстный, пассивный, выносливый, похотливый и желанный Логаном, но это не помогает ему сказать заветные слова для одной упрямой личности. Росомаха немного промокает слюной из «лодочки» уэйдовскую промежность и его колечко тугих мышц ануса. — Знай, что ты создан для меня. Каждая твоя блядская клеточка организма, каждая частичка твоей крышесносной души и личности. Идеальный, каких не сыскать ни в каких других ебучих временных линиях. Нигде и никогда. Ты мой, слышишь? Только мой. Уэйд по-новому глядит на себя в зеркале. Примеряет этот образ на себя, пока ещё не понимая, правда ли это про него сказали. Но лёгкий румянец из-за смущения вместе с жаром тела проявляется лёгкой дымкой на щеках и кончиках ушей. Указательный палец левой руки проталкивается вовнутрь без каких-либо препятствий. Он, смоченный слюной, движется немного рвано до второй фаланги. Вытаскивается, и Уэйд, дёрнув головой вниз, устало вдыхает. Его руки на бортиках широкого умывальника почти что затекли, но он терпит. Палец возвращается вкупе со средним, проталкивает ещё больше слюны вовнутрь. Чуть расширяет проход, чтобы жидкости с ладони было легче проникнуть. Логан тяжело движет пальцами из-за сопротивления мышц и сжимающейся кишки от резкости проникновения. Уилсону не сразу получается убедить организм успокоиться и поддаться чужому вмешательству, пока его с остервенением трахают. Уэйд смотрит на себя, на свои морщинки меж бровей, на испарину на лбу. На раскрытый рот, на подрагивающую нижнюю губу. Через прорезь меж зубов и губ срываются хриплые выдохи и сиплые вдохи. Логан хорошо смазывает проход, но пальцы не движутся как по маслу, так как для размашистости нужна смазка получше или побольше. Он орудует тремя пальцами, через короткое время заканчивая своё дело. — Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул, насадил на свой член? — хлюпая пальцами, с хрипотцой спрашивает Росомаха. Дэдпул, не отнимая взгляда с отражения зеркала, стонет. Словно и так не понятно. — О-ох, ты ещё спрашиваешь? — голос возвращается не сразу, звуча до безумия шлюховато, низко. — Твоя блядина, любимая распутная принцесса, только об этом и думает. — Это хорошо. Второй рукой Логан водит по напряжённому, жаждущему внимания члену Уилсона. Надрачивает его шумно, пока пальцы в прямой кишке останавливаются, выползая оттуда почти полностью. Тугой анус обхватывает первые фаланги трёх пальцев. — Ты слишком идеален, чтобы быть блядью. Но такой строптивый, самая редкостная сука, — Логан прекращает ласкать его член. Шлёпает по заднице, вызывая полу-всхлип из горла. — Хочется выебать тебя так, чтоб твоё изнывающее тело ластилось ко мне, а из горла вырывались слова благодарности и упрашивания. Чтобы хрипел, давился, и стонал. Мне в ухо, на всю квартиру, как угодно, пока хватает выносливости. У меня страстное желание оттрахать послушного мальчика до потери сознания, до того, чтоб он позабыл собственное имя. И знаешь что? — всё ещё находясь пальцами левой руки в Уэйде, Логан наклоняется над ним, касаясь своими грудью и животом взмокшей, подрагивающей спины. Правой ладонью обхватывает чужую челюсть, ребром ладони находясь близко к кадыку. Следующий шёпот безжалостный. — Ты слишком непокорный, чтобы это получить. — Блять, нет… — Ты пока ещё не заслужил. Я перейду на плеть, стану хлестать так, что ты пожалеешь о своей просьбе. Буду бить до невозможно-алого цвета на твоей коже, до жара, раздирающего сознание, и кровавых полос. Накажу так, что ты не будешь знать, ты кончаешь от унижения или от сучьего удовольствия, — ноги Уэйда почти подгибаются, разморённые фантазиями и ласками. Он начинает поворачивать голову на росомахин голос, но тот тут же одёргивает его обратно. Правая рука крепче впивается в челюсть, держит в одном положении, пока пальцы левой начинают ленивое движение по проходу прямой кишки, — Ты не будешь знать, тебе вдыхать воздух или пытаться сипеть и молить о большем, вторить моим словам, — когда от жара глаза слезятся, взгляд Уэйда уходит в сторону — Смотри на себя, слышишь? — Сука, — почти бесшумно выдыхает Уилсон. Качает задницей, чуть насаживаясь изнывающей задницей на Логана. Собственный член стоит колом, ноет тупой болью. А чужого ему, видимо, и правда не видать. — Только тогда, слышишь, я буду трахать тебя членом, — движения по узкой кишке становятся более размашистыми, пальцы рвано, но с усердием скользят по мокрому от слюней проходу. Ноги Уэйда совсем подгибаются, ему становится труднее дышать. — Но вводить его буду лишь на меньше половины, чтобы ты слёзно упрашивал, пытался насадиться глубже, но я буду держать твоё горло так крепко, что ты не шелохнёшься. Пережму тебе гортань, и ты не сможешь упрашивать, только хрипло скулить своим последним вдохом. Я буду просить тебя говорить, но ты не сможешь ничего вымолвить. Уилсон, проморгав наваждение, — и одинокую каплю слезы, полетевшую вниз — скользит ладонями по бортику умывальника. Дыхание срывается на невнятные звуки, непомерно тяжелеет от всех слов, произносимых Логаном, от его движений внутри, от жаркой ладони на подбородке. От щемящей и тупой боли от изнеможения поясница слабнет, заваливается на тонкую перекладину бортика под собой. Росомаха пальцами заменяет ему член, делает резкие, скользящие фрикции, достигающие простаты. Проталкивается в проход, стимулируют её. Уэйду кажется, что его член сейчас взорвётся. Он тянется к нему ватной, ослабевшей рукой, но Логан быстро перемещает правую ладонь на его шею, давит прям на кадык. — Только попробуй, убери её обратно, — жёстко командует тот. Когда хватка пропадает, Уэйд слабо кашляет, издав почти бесшумный всхлип. Веки подрагивают, ноги пытаются сдаться, но Логан держит крепко, жмётся к нему. Трахает пальцами, уделяя особое внимание предстательной железе. Рваное дыхание долетает до зеркала напротив, оставляя плёнку водяного пара на нём. Дэдпулу себя почти не видно, но это и к лучшему: плакать хочется, а ещё вслух молить и стонать как блядь. От раздирающего, поглощающего удовольствия. Сил держать шею совершенно нет. Уэйд поражённо сталкивается влажным от пота лбом в угол раковины. Испускает протяжный, полный приятной и тягостной боли стон. Дыхание отправляет дрожь по всему горлу, он почти задыхается в собственных звуках. А когда ладонь Логана скользит по его телу к члену, пальцами цепляясь в орган с бугристой плотью, становится труднее воспринимать происходящее. Логан не ругает его за то, что тот туловищем развалился на умывальнике, позабыв о приказе смотреть в зеркало. Продолжает неистовые движения пальцами, а правой рукой начинает ему дрочить на всю длину. — Я сделаю с тобой невозможное, Уэйд. Если услышу твою мольбу, которой буду препятствовать громкими хлопками по твоим сучьим бёдрам, жёсткий трахом, и удушением, я обязательно её выполню. Но только если ты будешь до невозможности покладистым, принимающим всё умницей. Знающим, как сильно мне хочется обладать тобой, поглощать тебя и быть причиной твоего счастья. Знающим, что ты самый идеальный для меня, прекрасный и нужный. Чтобы ты вторил моим словам об этом, о своей важности и охуенности. Тогда я дам тебе всё, слышишь? Будь хорошей блядиной. Единственное, на что хватает выносливости, это на сбивчивые выдохи. Никакого мычания, ясности в глазах или ещё чего. Тело коротко содрогается от бессилия, от пронизывающего каждую частичку мышц и внутренностей наслаждения. Уэйд глухо стонет в керамическую поверхность умывальника, тело пробивает оргазм так, словно он живёт в последний раз. Вспышка блаженства перед глазами такая, что из головы вылетает осознание всего, что происходило в его жизни. Его мелко трясёт, особенно конечности, а в ушах нещадно шумит и сердцебиением, и белым шумом, и беспокойными, сумбурными мыслями. Сердце затихает и замирает, точно отключившись, не оставив и посмертной записки. Ноги подгибаются окончательно, его тянет на бок, но Логан подхватывает, держит его легко, как пёрышко. Спина настолько мокрая, блестящая от пота, что он не ощущает, прижимается ли к ней Логан или нет. И рук не чувствует, ни в себе, ни на члене. Хотя Уэйд уверен, что они ещё там. — Блять, ты уже всё? — неподдельное удивление, перерастающее в хриплый, тихий смех. Уилсон в слепом наваждении дёргается в росомахиным руках, и тот не успевает его перехватить из-за того, что думает, что тот уже пришёл в себя. Дэдпул падает под чужим, неразрывным взглядом. С хрустящим звуком проезжается челюстью по раковине, падает на пол на выставленные ладони. Руки в локтях сгибаются, но он всё равно бьётся щекой о кафель. Ноги вообще затёкшие, не поддающиеся контролю, и словно бы отвалившиеся от остального невозможно вспотевшего тела. Уилсон не слышит, как рядом с ним присаживаются. — Значит, никакого второго раунда? — но и тут ответа нет. В уборной нет тишины, у Уэйда в голове что-то визжит. Сил спросить, а у Логана также, или только у него, совершенно нет. Приоткрывает рот, но и выдох не срывается. Словно перестаёт дышать, однако каким-то боком воздух проникает в его лёгкие. Когда ощущение от собственного тела возвращается, он понимает, что нет, дышит. Сипит через рот. Логан зачем-то делает пять шагов в сторону, потом раздаётся тихое шуршание, а когда возвращается, то на затылок Уэйда ложится что-то странное. Оно сухое, но при контакте с испариной намокает и становится неприятным на ощупь. Кажется, это бумажное полотенце, которое лежало на полочке в навесном шкафчике с аптечкой. Логан мягкими движениями обтирает его голову, а когда салфетка вся намокает и грозится распасться на кусочки, откидывает его в сторону, и обрывает новое. Уэйд что-то мычит в кафель. Пытается в ясное слово, но у него не получается. Он не думает о том, мыли ли пол вчера: ему пофиг. Хочется оказаться в постельке и забыться во сне. — Чего ты сказал? — наклонившись, ровным тоном говорит Росомаха. — Прости… — хрип, почти что неразличимый от собачьего скулежа. Чуть водит рукой по полу, пытается найти Росомаху, пальцами натыкаясь на что-то вязкое, почти желейное и мокрое. Ему даже не нужно смотреть на это, чтобы понять, что это. Его сперма. — Ты из-за того, что выдохся? Ничего, не в последний же раз трахаемся. Логан, отставив рулон в сторону, — на сухое место — принимается пальцами массировать мышцы его плеч. Он их приятно растирает, вызывая электрические всполохи по нервам, унося тяжесть и давление в далёкие края. Меж лопаток, где скопились большинство капель пота, ладони скользят резво, чуть давят на топорщащие позвонки, вызывая утробный уэйдовский полу-стон. Тому проморгать тяжкий груз, свалившийся на него после ослеплявшего сознания оргазма, непомерно трудно. И он не справляется с этой задачей: ноша неподъёмная для его сдавшегося разума. Зато верхние веки закрываются легко, будто сцепляясь с нижними. В сознание Уэйд приходит резко, дёрнувшись всем телом. Яркий свет бьёт в глаза безжалостно, отчего веки раскрываются, а глаза тут же жмурятся. Дэдпул, сообразив, что он ещё в мужском туалете, прикрывает их обратно. Он не настаивает организму на том, чтобы очнуться, или тем более чтобы встать. Нет уж, он заслужил отдых, да и тело ещё очень слабо. Сейчас, кажется, утро. Уже не ранее, а более позднее. Это больно похоже на то, что произходило в библиотеке несколькими… а сколько прошло с тех пор, как он очнулся на столе, пригвождённый катаной? А сколько сейчас, с тех пор, как он кончил и позорно распластался, после погрузившись в дрёму? — Ты здесь? — сиплый голос покидает Уилсона, приоткрывавшего рот и выдохнувшего полной грудью. — А где ещё мне быть? — тут же отзываются в ответ откуда-то сверху. Теперь Уэйд понимает, что его голова находится в приподнятом положении, точно на чём-то лежит. Под щекой и виском его греет тепло чужого тела, такого родного, что хочется спать дальше. Ближе к затылку ощущается складка ширинки, а значит, он у Логана лежит на ногах. И, конечно же, извращённый мозг Дэдпула концентрируется на мыслях и сценах того, что происходило между ними. Начиная с позднего вечера в столовой, продолжая тем, что было в библиотеке. Но в особенности память растекается ублажённой лужицей от последнего, того, что было в этой уборной. От того, каким зверем был Логан. Просто ненормальный в своём неистовстве, но полностью нормальный для такого безумца, как Уэйд И вот как Логан мог говорить, что Уилсон идеален, когда он в разы лучше него? Слов подобрать практически невозможно, но Уэйд знает точно, что получил — похитил из другой временной линии — самого убийственного мужика за всю историю существования миров. Это Уэйд не найдёт такого второго как он. Хотя, если признаться, очень греют душу слова Росомахи о том, что тот думает наоборот. С особым теплом о нём. Логан его гладит большим пальцем по щеке, доходит до скулы. Мерно дышит и почти неслышно, как и сам Уэйд. Держит его голову на своих бёдрах, а ноги вытянул в длину. Уэйд это знает не потому, что увидел, — он всё ещё держит глаза закрытыми — а потому что до этого вслепую протянул руку и столкнулся с чужой коленкой. Росомаха не торопит его ни к чему, а Уэйд пользуется этим. Им, вообще-то, ещё прибираться в библиотеке. А Уилсон не хочет заниматься этим, особенно когда на сегодня его тело берёт неоплачиваемый отпуск и уходит в небытие. Он вообще обещает себе, что пока не окажется в родной квартире, где он и должен был очнуться ещё ранним утром, он глаза не откроет вот ни в коем случае. Пусть Логан справляется как может. Пусть, раз такой доминатор, прибирается самолично. Голова Уэйда сухая. Росомаха постарался, протёр все открытые участки тела. На ногах ощущается немного мокрая ткань его костюма. Выходит, что Логан — какой заботливый, просто идеальный партнёр — нацепил на него одежду, пока он был в отключке. Нет, на Логане нужно срочно жениться. То есть выходить замуж. Да всё, что угодно, лишь бы рядом и с юридическими правами на их отношения. — Вот то, что ты мне говорил, пока измывался надо мной, — голос Уэйда, пытающийся быть стойким, хрипотцой и комом в горле звучит вяло. — Ты правда это всё сделаешь? — Тебя заинтересовало? — Логан усмехается — тон слегка меняется — и проводит по его виску пальцем. У того невольно дёргаются щеки, но ему нравится этот жест. Логан и дальше гладит его рубцы указательным пальцем. — Вот ты чем меня слушал? Говорил же, если будешь послушным, то да, с радостью сделаю. Дэдпул не умеет быть послушным. Хочет, но не умеет. Патологическая предрасположенность у него такая, хоть убейся. Но нужно будет научиться в срочном порядке. Начнёт с понедельника. — Я запомнил, так что попробуй меня только обмануть. — Да ты всё на словах запоминаешь, а в итоге забываешь, — верно подметив, Росомаха, продолжая касания, притягивает его голову ближе к своему паху. У него ноги начинают неметь, поэтому так поступил, а не потому что какой-то двусмысленный подтекст закладывал на будущее. Более-менее трезвый, восстановившийся рассудок Уэйда обдумывает чужие слова. Да, у него проблемы с головой, с памятью в частности, но та ведь приёмная и совершенно чокнутая. Ей позволительно. Про память главную характеристику он, вот, отлично запомнил. Так что не всё ещё потеряно. — А где ты был утром, до того, как мы с тобой здесь встретились? — вспоминает Уилсон. Ночь была, честно, захватывающей. Припоминается ещё секрет с вареньем, которое раскрыл сам Логан. Она, тайна, оказалась неожиданней, чем Уэйд предполагал всё это время. Смазка, ага, конечно. Чтоб жопа пахла малинкой и привлекала пчёл. Хотя, если память не изменяет, росомахи как раз питаются ягодами… — А ты точно хочешь об этом знать? — А тебе есть чем меня удивить? После произошедшего-то? — Кто тебя знает, Уэйд. Честно, я хотел, чтобы ты самолично всё вспомнил о событиях ночи, так как ты прав: трындеть — это не моё. Поэтому я дал тебе возможность самому справиться с последствиями, с проблемами в памяти, — Логан замолкает в лёгкой задумчивости, словно что-то вспоминая. Касания на голове останавливает из-за этого, а затем, вернувшись в действительность, издаёт негромкий, хриплый смешок. — Я не хотел закрывать окно, но чем-то накрыться надо было. Лень было переться куда-то, ты меня и так гонял к мусорнику на улице, чтобы я выбросил сумку с окровавленной униформой, а после ещё и на кухню отправил, за вареньем. Хоть я и немного протрезвевшим был, но мышцы всё равно ныли. Поэтому я не нашёл лучшего варианта, чем лечь под эту твою палатку в углу. Она идеально накрыла всё тело, защищала от ветра и холода. Проспал так до тех пор, пока девушки не зашумели дверью, и потом вы втроём начали болтать. Судя по тому, что вы меня не заметили и спокойно трепались, маскировка сработала на ура. Блять, я такого наслушался… У Уэйда нет слов. Он, наплевав на свои принципы о сегодняшнем отдыхе, разлепляет веки чисто ради того, чтобы развернуться и поглядеть на этого умопомрачительного, но до невозможности наглого человека.