Что вчера было (а чего только вчера не было)

— — — Воспоминание на мгновение уходит, дымкой рассасываясь в атмосфере. Дэдпул тяжко выдыхает сквозь стиснутые зубы, ощущая в трусах появляющуюся плотность. Хоть он может и не бояться, ведь костюм пошит так, что уплотнённые слои в районе паха, до поры до времени, прикроют зачаток стояка, однако всё равно неописуемо стыдно. Даже несмотря на то, что он стоит к девушкам спиной, и те его (не)маленькую проблемку не увидят. Совесть всё ещё есть, стыд тоже. Но не с Логаном, это уж точно. Резко оторопев от одной несостыковки, он опускает взгляд на свои торс и ноги, но и правда, на нём его супергеройский костюм, а не та зеленоватая униформа. Переведя взгляд на кочковатую палатку, лежащую грудой в углу, застаёт рядом с ней полный комплект одежды Логана. Нет, это и правда происходило, вот только почему он снова в классическом прикиде, а Росомаха, выходит, нет? Девушки о чём-то говорят — он улавливает незнакомые имена, потому дальше не прислушивается — и внимание ни на что другое не переводят. Уэйд подходит к валяющимся перчаткам, поднимает сначала одну, а затем и вторую, отброшенную в метре от первой. Сминает их под пальцами. Думает, что с ними делать. Надеть не видит смысла, он что, зря старался их снимать? Уэйд беззвучно выдыхает, дальше погружаясь в память. В том, как в тусклом свете потолочных люстр блестит полупрозрачное тёмное стекло бутылки, есть своя романтика. Логан шумно глотает жидкость, отчего у Уилсона во рту делается сухо. Не потому, что он голоден до алкоголя. Он голоден до мужчины. — Пьёшь так, словно я высосал из тебя все соки, и тебе позарез нужно увлажниться. Росомаха, пригубив достаточное количество, убирает бутылку от рта, и кивает с неким облегчением. У него расширенные зрачки глаз, направленные на Уэйда, не отнимающего своего взгляда с него самого. Морщины меж бровей разглаживаются. — Пей столько же, — и протягивает пойло ему, а голос хриплый от греющего гортань алкоголя. Уилсон оценивает, сколько это будет: выходит в районе четверти. И кто из них ещё тут тот самый borracho? Он, разумеется, принимает эстафету, не раздумывая о последствиях. Уилсон предлагает взять линейку с подставки для письменных принадлежностей на одном из столов, однако Логан его не пускает: тянет его ближе к себе за талию, завлекая в короткий поцелуй, способный убедить на всё. Бутылка спиртного — из какого-то иномирского стекла, что логично — чуть скользит в его руках, покрытых перчатками. Благо Логан вовремя подставляет свою ладонь под дно бутылки, помогая удержать её на весу. И ему не нужно говорить, когда стоит руку убрать: он понимает это сам, по наитию. Ну, или дело в том, что он не разрешает ему сделать больше той доли, на которую они договорились. Алкоголь ещё сильней пробирает их организмы, вводит в туманную долину, полную сюрпризов и ощущений. Специфичный крепкий вкус с ноткой эвкалипта бьёт в нос, опаляя нёбо словно кислотой. Он не противный, нет, наоборот, однако и его может оказаться много. Когда Уилсону кажется, что сейчас вся полость рта растворится и станет единым целым с будто нескончаемым напитком, Логан аккуратно отнимает бутылку от его губ. Уэйд спокойно отдаёт ему, а после опускает ладонь на чужое колено. Гладит чашечку в задумчивости, а материал перчатки ласково скользит по хлопковой штанине. — Если моя регенерация сдохнет, я тут от рака скукожусь, ты понимаешь? — Я не позволю этому случится, не волнуйся. — Ты её что, вышколить собираешься? Это тебе не ручной пёс, поддающийся дрессировке. Ты вот даже Мэри Паппинс не можешь отучить не жрать тапки. — Ты, кстати, тоже. Но разница между нами в том, что ты притворяешься, будто на то и есть расчёт. Уилсон щипает его аккурат в тот момент, когда Логан делает глоток. Тот, что логично, чуть ли не давится. Уэйд тут же льнёт ближе, — чуть ли не сталкиваясь виском с бутылкой — гладит его по лопатке, с весёлой ноткой в голосе причитая: — Ай, пупсик, не давись! — Подавлюсь и откушу тебе всё нахрен, — возвращает тот ему. Они вообще оба странные, чудные, — из-за повышенного содержания крепкого алкоголя в крови, который и язык чуток развязывает, хорошо, что ширинку не расстёгивает, — но беззаботные и открытые. Не учитывают ничего, кроме личных, нынешних ощущений и чувств. Возможно, кто-то из них пожалеет о сотворённом и сказанном, но не Уэйд. Пока Логан его не обвинит и не оскорбит, не скажет, что ненавидит его и не желает его больше видеть, он будет вспоминать их моменты с особой любовью. И надеяться, что это взаимно. Они относительно неспешно — Уэйд размеренно, а Росомаха точно с пустыни обезвоженный вернулся — выпивают половину напитка, причину их нынешнего состояния. Логан всё ещё помогает ему держать бутылку, хотя Уэйд предлагал лечь на пол, чтобы тот сверху заливал в его рот спирт. Отказался, чертила. В итоге в библиотеке жарче, чем в любой сауне или баньке. А ещё алкоголь опоясывающим пламенем дурного характера схватывает его черепную коробку. Им нужно будет открыть хоть одно окно, если не хотят испечься. — Как тебе вариант купить через Питера с дополнительной скидкой поддержанную тачку и мотаться с одного штата в другой? — в перерыве спрашивает у него Уэйд. Прижимается ближе к нему, упираясь лбом в его шею. Смотрит вниз, на чужие грудь, живот и пах, на разведённые ноги. Хочется сдёрнуть росомахины штаны и доказать, что он и правда не подавится. Приходится себя сдерживать в который раз. — В «красных» будем пиздиться с консерваторами, а в «синих» участвовать в жёстких оргиях. Хотя, лучше всего вернуться в Канаду, там всего понемногу. — Ты нехило спешишь события, — Логан говорит так, будто они до этого не упоминали предложение руки. Кладёт подбородок на макушку. Борода щекочет лысую кожу. — И с чего ты, блять, решил, что я захочу тебя делить с кем-то? — Ну, — Уэйду льстит ревностное отношение к себе. —Тебе же было нормальным кадрить Джин, пока её по ночам обнимал — и не только — Скотт. — Чего? — Росомаха издаёт сдавленный звук, и фырчит. — Я не крутил с ней роман, хотя было бы занятно подразнить Скотта. Джин… да, она была по-своему очаровательной, и явно что-то питала ко мне, но нет, я не люблю драмы. — Странно, я думал, что у тебя это типа как «каноное событие». У моего Логана, как и других, задатки то ли куколда, то ли.. — Твоего? — повторяет за ним Росомаха. Чуть дёргается, отчего Уэйду приходится отпрянуть от него, и вытянуться стрункой. Приятное ощущение особого уюта и расслабленности, что между ними были, уходят. Он щурится на Логана, опёршегося правой рукой о пол рядом со сложенным пледом, и перенёсшего на неё основной вес. Тот пялится на него в ответ, чуть наклонив голову на бок, а губы находятся словно в полуулыбке, но до боли не предсказуемой, незнакомой Уэйду. — Твоего Логана? — Потому что он с моей временной линии, да. Уилсон не знает, что ему ещё сказать, но ощущает, как лицо обдаёт усталость и скоп всевозможных чувств. Он не смотрит на эту ситуацию как на слишком явную ревность со стороны мужчины, а судит со своей перспективы, где есть строгая констатация факта. Тем более, он просрал возможность близких отношений со «своим» Логаном, но «чужой» Логан не только восполнил брешь, но и принёс нечто большее. Он нечто в разы значительней, чем Логан с Земли-10005. — «Твоей вселенной» что, уже не то? — а вот тут необузданная ревность пробивается в интонации. Уэйд на несколько секунд тянет ёмкое «э-э». — Это слишком долго говорить, да и писать тоже, пожалей меня и одного ленивого писаку, — Логан одаривает его неубеждённым взглядом. Уилсон поднимает вялые от алкоголя руки в защитном жесте. — Но так как ты попросил, ныне я буду называть тебя «своим», а старика Логана как «из моей вселенной». Тебе полегчает, зверь мой? — Наверное… — тот, проведя кончикам языка по кромке верхних зубов, с решительностью в голосе говорит дальше. — Знаешь, на днях Верити зарегистрировала меня в эту, твою, временную линию, поэтому я теперь здесь как родной. Сделала она это для страховки, если в случае катаклизм или ещё чего я не вернулся обратно туда, откуда я родом. — Ахуеть… — Не то слово. — Стоп, ты теперь мой Логан? Как бы реально мой, от и до? — Если не хочется лишний раз ебать себе мозги, то да, если кто из Логанов и твой, то это я. — Вау… ты сам попросился на это или тебе настояли в УВИ? Росомаха отвечает ему слабым кивком, который, вообще-то, ни о чём не говорит. Сразу видно: он пьянчуга несусветная. — Это нужно отметить, — и Уэйд тут же тянется к бутылке, а его и не осуждают. Глянув на расслабленного Логана и его широкую позу, — тот, кажется, скоро завалится на бок, и то ли попросит его «нарисовать как одну из француженок», то ли заснёт — Уэйд решает раздеться. Точнее снять перчатки, которые скользят по бутылке, мешая нормально бухать и лишая самостоятельности. Он принимается отстёгивать правую перчатку. Делает это медленно, не разрывая зрительного контакта, с шумом оттягивая липучку, что на запястье. — Всё, успокойся, я понял, ты пытаешься меня соблазнить, — и Логан замолкает, когда его губы накрывают чужие. Дэдпул целует его необузданно и так, словно пытаясь высосать душу. Шибко не лезет в чужой рот, но ищет язык, скользя по нему своим. Жаждет большего, упрямится, когда Росомаха, почти сдавшись под натиском, пытается разорвать поцелуй. Уэйд смеётся, а Логан шлёпает его раскрытой ладонью по плечу. Поцеловав под конец в уголок губ, Уэйд немного отсаживается, а на нижней губе Логана блестит капелька слюны. Его же или уэйдовской — не понятно. Тот прожигает Росомаху своим цепким взглядом. — А что, у меня не выходит? Говорит так, будто ничего не было минутами ранее. И вообще за их все общие моменты. — Ты бы ещё на мой хуй сел и повторил бы этот вопрос. — Ты сам решил обозначить наши отношения и целоваться лез, это для меня стирание какого-либо рубежа. Радуйся, что мы не возвращаемся в столовку, где я прилюдно и с радостью принял бы тебя везде где только можно. И где нельзя тоже. — Всё, тебе больше пить нельзя, а иначе кончится плохо. Уэйд и предположить не мог, что Логан говорит правду. В ответ лишь качает головой, не соглашаясь с ним. — Вот ты же перчатки снимаешь ради чего? Чтобы удобнее бутылку держать? В таком случае, ты наутро очнёшься у мусорных баков, — тот пытается то ли напугать, то ли заботливо предостеречь. — Поздно, металлический суженый ты мой, родина неумолимо зовёт. Стану енотом, наведу шороху на всех помойках, построю огромную династию и обзаведусь гаремом, не знаю пока только, мужским или женским, хотя можно и совместить. А знаешь, что будет лучше всего этого? Мы создадим животный тандем, самый отшибленный дуэт в мире: Енот и Росомаха. Как тебе идея? — Очень хуёвая, Уэйд. До безобразия. Уилсон, заливисто хохотнув, произносит до дури мягкое «ага», ни о чём не желающее. И правда ведь до безобразия всё доходит. Перчатки снимаются до ужаса тяжело и несуразно. Но зато, когда задача выполнена, Уилсон, крепко, взявшись за края средних пальцев, вертит ими, точно как лассо. Смеётся, пока Логан пьёт свою следующую долю первым, чуть ли не полощет горло спиртным. Когда Дэдпул устаёт, то отбрасывает перчатки в центр комнаты. Может, кто знает, кто-то из-за них поскользнётся на них как на банановой кожуре. Но с ними выходит странно, ведь они приземляются в разные места, хотя Дэдпул целился в одно. Меткость подводит. Но главное, чтобы, если они ещё раз начнут целоваться, Уилсон не промазал, а попал точно в губы. — А ты что, что-то наподобие стриптиза мне устроил? — голос Логана звучит более глухо, но хрипотца потом вырывается, до боли любимая и знакомая. Его потом осеняет тем, что «теперь понятно, для чего он перчатки обратно надел». — Ага, с тебя пятьдесят долларов, — Уэйд улыбку давит почти что заразительную, но в ответ ему непреклонны, лишь взгляд из полуопущенных век теплеет. — Это слишком дёшево. — За снятые перчатки-то? — Для тебя — да. Уэйд ему ничем не отвечает, задумавшись над его словами. Росомаху сейчас всего хочется и целовать, и гладить, и мять, и облизывать, и всасываться, и кусать, и многое другое. Ему не нужен Колосс или кто-то другой, ему нужен Логан. Живая плоть и кровь, настолько горячих, что можно подпалиться, и настолько невероятных, что под ними прячется адамантиевый скелет. Если затрахаешь носителя, то можно перейти на кости. Но мозг, подверженный воздействию спирта, говорит, что «суженый» ему не то, что льстит, а неприкрыто пиздит. Но пока Уилсон может, он не слушает этот говорливый мозг, а следует приказам сердца, сговорившегося с его половым органом, желающий быть ласковым и нежным. Потом пьёт Уэйд. Они непонятно как отмеряют выпитое, но стараются поделить всё поровну. Проходит время, разбавляемое питьём и разговорами, и они не знают точно, через какое время бутылка оказывается пуста, однако их желудки уж точно полные. Как и мозги, однако те при попытке в рациональность и мышление притворяются мёртвыми и опустошёнными. А у Уилсона едет крыша. Он не сразу это понимает. А когда понимает, то мозг уже давно у руля, требующий невесть что, и уже поздно что-то предпринимать. — Так и я не первый красавчик, знаешь ли. Но ради тебя стоимость в следующий раз повышу. — Чего? Дэдпул готов закатить глаза, однако они не слушаются, не желают выполнять приказ. Он в некой грустной раздражённости подсаживается ближе к мужчине, а когда шатает, то щекой почти проезжается по его бакенбардам. Логан немного приоткрывает рот. Сразу в голове мысль: он что, подумал, что они собираются целоваться? Уэйд, выровнявшись и оказавшись лицом к лицу с Росомахой, зарывается правой рукой в его жёсткие волосы, а левой накрывает плечо. Как же приятно оголённой от перчаток кожей щупать Логана. Тот вопросительно приподнимает брови. Его, такого податливого на физический контакт, но категоричного в упрямстве, хочется кусать. Зачем они так нажрались-то? — Дороже станет мой стриптиз, пупсик, да хоть прям с этого момента. Чисто по твоей прихоти, так что пеняй на себя. — Нет, блять, я про твою внешность. — Говорю тебе, что я, блин, не красавчик, то есть внешние данные у меня не очень. Но я пиздец как круто танцую на пилоне, которого, к огромному сожалению, здесь нет, и это грустно. Телом торговать я ещё могу, но мордой вот совершенно нет, я же по всем стандартам урод и… — И? — перебивают, отчего Уилсон буквально теряет дар речи. В ушах звучат переливы алкоголя в сосудах. Пьяно так, что хочется танцевать. Пьяно так, что сил танцевать нет. Спустя несколько секунд Логан продолжает. — Ты чего замер? — Прости, но я рифму к «и» не знаю, потому промолчал, — Дэдпул чуть хмурится, не понимая, в какую игру они играют. — И ты меня зачем-то перебил. Я чувствую сейчас себя ещё более убого. — Да потому что я не понимаю, о чём ты говоришь. — Да что ты заладил с непонятливостью? Я тебе ещё не готов челюсть вставную подавать, сперва не испробовав проехаться на твоём члене. Скажу честно: если у тебя уже импотенция, я тебя на шашлык пущу без зазрения совести. Росомаха бесится сильнее обычного, — повышение содержания спирта в крови налицо — проявляются напряжённость в мышцах плеч и рук. Накрывает его плечи своими ладонями, а тот смахивает их, упрямится. Логан его не отпускает. — Ты себя что, уродом считаешь? — А ты меня на один ряд с Джин или Ороро готов ставить? Если да, то знаешь, «Горбатая гора» подождёт. Первым делом после этой попойки поедем в салон оптики тебе очки подбирать. А то совсем скоро перепутаешь меня с Догпулом, а мне страшно представлять, до чего ситуация может дойти. — Да блять… — Ты что, на конкурс красоты готов меня отослать? Да все сразу подумают, что я надо не надо всем пересосал ради этого места. И у всей родни каждого из жюри, и у несопротивляющегося уборщика, и у… От следующего толчка Уэйд летит назад. Боль при столкновении приходит с небольшой заминкой, и настолько неприятная, насколько может быть. Он клацает зубами, чуть ли не прикусив кончик языка. Потом, кажется, Логан извиняется или что-то в этом роде, и говорит, что «чего ты сразу падаешь, я же не сильно», но Уэйду по барабану. Отчего-то обидно. Уэйд ощущает её, боль, на своих затылке, спине и ягодицах так, словно только что снова всё это пережил. Во рту огорчительный привкус отчаяния, заполоняющий всю полость и стекающий в гортань, которая тут же сжимается, и будто вот-вот случится рвотный позыв. Неприятное ощущение. Уилсон, перехватив обе перчатки в одну руку, раскрывает вторую ладонь внутренней стороной кверху, а затем шлёпает по ней ими, издав характерный, раскатистый по помещению, звук. Он, сконцентрированный на себе и на ночных событиях, забывает вовсе обо всём остальном, потому чуть вздрагивает, когда слышит голос: — Уэйд, всё в порядке? — вопрос риторический, но Юкио проявляет неподдельное беспокойство. Уэйд поворачивается к ней и к Элоизе, улыбается мягко, и вроде как срабатывает, те успокаиваются. — Что-то беспокоит? — Да-да… эм, просто не могу вспомнить, что было после того, как я выбросил перчатки. Это относительная ложь. Он помнит, что было после этого, а вот что было после того, как Логан в раздражительном порыве его толкнул, уже нет. Тяжко, когда получаешь не только пряник, но и кнутом по голой коже. — Так, а что с ними было? — интересуется Юкио. — Снял, чтобы удобней наклюкаться, так как бутылка скользила в них. Ничего особенного, солнышко. Я попробую походить по комнате, может, вспомню ещё что, — он как раз неспешно оглядывает шесть столиков у окон, но на них ничего нет. Он вообще сомневается, что найдёт какие-либо улики своей бурной ночки, но попытаться стоит. Хотя бы ради того, чтобы расшевелить себя и попытаться отвлечь. — Кстати, Логан, которого я да, похитил и держу у себя, на самом деле мой Логан. Ну, относительно наш, но говорите это без нежности и двойного смысла, я ужасный ревнивец! — Потому что вы старые голубки, которые планируют пожениться? — Элоиза, переплетя пальцы со своей девушкой, дарит ему полуулыбку. — Не только поэтому. УВИ зарегистрировали и привязали его к нашему миру, так что он официально всеми фибрами своего существования и весть знает чем ещё наш и только наш. — О-о-о, это так мило! — радуется Юкио. — Нужно будет отметить это событие! — Чтобы ты опять спьяну покрасила волосы? — шутит Боеголовка, отчего Уэйд аж хрюкает, а та вообще не обижается, наоборот, присоединяется к весёлому моменту. Уэйд отправляется бродить вдоль книжных стеллажей, начинает с тех, что простираются от двери. Быстро читает те корешки, на которых есть более-менее видимые тиснения, водит взглядом верх-вниз, попеременно чуть ли не зевая. Перед глазами мигают цвета обложек, от белых и заканчивая черным. За несколько минут он узнаёт столько новых книг, что рехнуться можно. Когда сильно устаёт, берёт короткую паузу и открывает одну из них. Она на французском языке — гиблый номер. Приходится идти и искать дальше. От обилия букв, за кратчайшие сроки достигающих в уставший мозг, в голове смешиваются имена и фамилии авторов. Потому чем дальше он идёт, тем убедительнее звучит книга Франца Достоевского под названием «Унесённые автостопом по зову Ктулху над пропастью Дориана Грея». Но несмотря на это он упёрто идёт дальше — и думает, что «а может это я категоричный в своих недостатках?» — и читает дальше. Когда замечает книгу Фицджеральда «Великий Гэтсби» его душа уходит в пятки. А когда переводит внимание на чёрный фломастер, лежащий на полочке впритык к корешку книги, капелька пота течёт по его виску. Только не… Он дрожащей рукой тянется к книжке, хватается пальцами, вытягивает из ровного ряда. Выдохнув и зажмурившись, медленно поворачивая её лицевой стороной к себе. Какое-то время Уилсон так и стоит, потом только понимая, что глаза стоит открыть, ведь от правды не убежишь. Приоткрыв сначала правый глаз, а затем и левый, изо рта почти что вырывается беззвучный крик. Обложка и так странная: в её нижней части находится парк аттракционов, а над ним, в центре, левитирующие женские глаза и губы на фоне синего, будто ночного, неба. Уэйд и опозорил, и превзошёл самого себя: пририсовал маркером дамочке зачётные, с завитком на концах, усы, — как у Пуаро, так что Уэйд, что-то, да знает о художественной литературе — а ещё нос с горбинкой и проколотые пирсингами и штангой ушами. Наверное, ему думалось, что вот, художнику было влом рисовать реалистичную женщину, мне нужно это срочно исправить. В итоге он просто безбожно поиздевался над книгой. А он так надеялся, был уверен, что он не надругался ни над одной из них. Быстро глянув на девушек чтоб убедиться, что его шалость осталось незамеченной, — те, занятые друг другом, обмениваются по телефонам какой-то хренью — он прячет книгу обратно на полку. Хватает фломастер и запихивает в карман к маске, но, к сожалению, тот проталкивается не до конца: колпачок торчит. Если кто увидит и поймёт… Хотя, кто захочет почитать «Гэтсби» уж точно, если знаком с Дэдпулом, поймёт, кто изрыгнул данную шутку уровня первоклассника. И Уэйд не знает, ему радоваться или печалиться тому, что в памяти не всплывают сцены того как это произошло. Может быть он получил травму головы после того, как Росомаха его опрокинул, а может алкоголем разум настолько помутнел, что потом всё как в тумане. И всё, ныне возвращению не подлежит. Его взгляд от беспокойства мечется по стеллажу, по книгам, а после зависают на странных бороздах на краю одной из полок, что находится на уровне его груди. Он подходит к ним, вглядывается внимательно, изучает потёртости и следы. Мысль о том, что это оставил кто-то иной, а не он, вообще не приходит в его голову, так как перед глазами всплывают картины того, как Уэйд не противится судьбе, продолжает лежать спиной на полу, а перед глазами слабоосвещённый, уходящий вдаль, потолок. Это событие практически продолжение того прошлого, от которого Уэйд хотел забыться, когда его толкнули. — Ауч… — он хочет, чтобы в его голосе услышали «объяснись, зачем ты это сделал», но, кажется, не срабатывает. — Ты вот чего поник как сопля какая-то? — А может это ты беспричинно доёбываешься? Вставать совсем не хочется. Дэдпул слышит чужое кряхтение, звук стекла — бутылку словно отодвинули — и вот в кадр появляется нависающий над ним Логан. Ладонями он опирается по обеим сторонам от его талии. Мышцы плеч напряжены, демонстрируя свои объёмы и твёрдость. Майка всё так же идеально на нём сидит, но Уэйд вслух больше не признается в этом. Логану тяжело держаться в этом положении, Дэдпул это видит. Алкоголь забирает основные силы, но он справляется. — Ты раскис, вот я и доёбываюсь. Уилсон смотрит на него сухо — обида ушла — и без какого-либо интереса. И намёка на стояк, какой мог бы быть, не уйди ситуация не пойми куда. Логан не унимается, его голос, как и взгляд, нетерпеливый и раздражённый: — Хэнк вообще комок синей шерсти, но он не плачется по этому поводу. — Ой, не надо мне здесь на уши лапшу вешать, я фильмы от «Фокса» смотрел и знаю, что он молодым сыворотку пытался создать, чтоб свою видимую мутацию убрать. С возрастом смирился, а знаешь, что я? Мне тоже пофигу теперь, понял? — Да у тебя до сих пор комплексы, сколько бы ты не пытался это скрыть. — У тебя шиза, карапуз. — Хватит ёрничать и пиздеть, а иначе нос сломаю, тогда ты точно красавчиком не будешь. — Тебе лишь бы вмазать, вот честно. И вообще, шрамы украшают мужчину, ты не знал? А они у меня, кстати, по всему телу, ни одного свободного участка от них, — и непроизвольно пускает изо рта короткий, будто нервный, смешок. Он приподнимается на локтях, а Логан позволяет ему постепенно усесться, убрав руки и присев рядом. Уэйд не считает себя уродом, не страдает комплексом неполноценности. Но что смешок, что неуверенность в его движениях, будто пытаются его выдать за лгуна. Но ему сейчас, честно, просто смешно с этой ситуации, с того, насколько она абсурдна. Ему казалось, что Росомаха такой человек, которому глубоко пофиг до чужого внешнего вида, — если только ситуация не касается комплиментов, тут он может что-то подчеркнуть и заприметить — и потому Уилсон открылся ему. Вероятно, сейчас просто не подходящий момент. — Шрамы и правда украшают, — Росомаха хмурится, основной очаг гнева сходит. Вот только он не в курсе, что у Уилсона ситуация противоположная. — Если кто тебе говорит иначе — шли их нахуй. — О, я готов послать нахуй тебя, ведь ты им слишком много внимания уделяешь. Вот скажи мне, как мы с поцелуев и нежностей дошли до всего этого, орешек мой? Ответ один — алкоголь. Ну, и возможно, тупость одного, и упрямство второго. Уэйд не уверен, что кому принадлежит. Возможно, что у обоих сейчас солянка в голове. — Я не успокоюсь, пока эта поебень не вылезет из твоей головы. Если нужно будет, я возьмусь за свою регенерацию, за минуту протрезвею, и надеру тебе зад, пока мозги не встанут на место. — А вот и нет, я строптивый, и нифига тебе не дамся. Хрен тебе моржовый, а не моё тело. — Я серьёзно сейчас. — Да и я тоже. Да, я не первоклассный красавец с ровной, упругой кожей, безумными ресницами, густыми бровями и сочными губами. Но, чёрт, я же реально не торгую мордой или лицом, мне пофиг. У меня есть таланты, первоклассная улыбка, а ещё знаешь что? Харизма. А это что? Правильно, подкупает! Да у меня фанатов больше, чем было до того, как я стал вот таким. — «Фанаты» — это ты про кого сейчас? — Ах, да, ты же фильмы нифига не смотришь, и с моей фанбазой не знаком, — Дэдпул замечает в чужом взгляде желание треснуть по голове. Это его бесит, словно у самого руки не чешутся на что-то похуже. — Прекращай выебоны, слышишь? — Логан подсаживается чуть поближе, пока ярость каплями, что напоминают алкоголь, что они некогда распивали с любовью и дружбой, собирается глубоким озером в душе Уилсона. — Думаешь, я вместо того, чтобы думать трезво и уметь жить с недостатками, плачусь по ночам в подушку и мажу себя кремами для лица? Пф-ф, увольте! — Пиздабол, у тебя есть какой-то крем в прикроватной тумбочке. И он не принадлежит Алтее. Он твой, Уэйд. Какие у тебя оправдания этому? Росомаха следующего не ждёт вот никак. Ему слепо кажется, что Уэйд находится на линии перемирия, — тому такая глупость в голову и не приходила — не замечая то, как желание вмазать окончательно и бесповоротно заставило закипеть чужую кровь. Уэйд, выверенным движением, бьёт в красивое лицо настолько ровно, что сам удивляется. В голове проигрывается мысль о том, что до чего же он докатился: обычно неуравновешенный Логан был инициатором их первого поцелуя, а он сам инициатор безумства и махача. Логану прилетает удар кулаком неслабый, точненько в нос, — сразу вспоминается та самая сцена в Хонде Одиссей — отчего запрокидывается голова и из-за вялых, разморившихся мышц тело заваливается на спину. Падает он, кажется, с более ясным и сильным грохотом, чем Уэйд в тот раз. «Чем больше шкаф, тем громче падает» прямо здесь, на практике. Уэйд не жалеет ни о чём: ещё успеется. Гнев как ненормальный одолевает его тело, разогревает и так горячечную кровь выше предела. Из-за алкоголя тошно, но от их пререканий ещё хуже. Дэдпул, несмотря на физическое недомогание, быстро оказывается над всё ещё приходящим в себя Логаном. Его локоть бьёт в челюсть, прям по суставу, а последующий после этого кулак уже и в ухо. Он знает, чувствует, что у Росомахи звенит, по гортанному рыку понимает, а потому следующая реакция вполне объяснима. И понятна. Быстро прилетает встречный удар в нос, и пылающая кровь течёт по ноздре вниз, на губы. Он успевает заметить, что они обменялись одинаковыми травмами, но посмеяться от этого или успокоиться не желает. Всё в сознании расплывается, непонятно, кто в какой момент бьёт другого. Когда кто кого переворачивает, пытается обездвижить и припечатать буйные руки к полу. Крови немного, она вся на них, стекается по костюмам, впитывается в ткань и кожу, не позволяя хоть единой капли упасть на пол. Уэйду адреналин кружит голову, он чувствует превосходство, ведь оппонент так и не протрезвел, а пьян он сильнее него. Росомахины движения чуть более заторможённые, реакции на ответки тоже. Тело хуже слушается, бесконтрольность одолевает в какие-то моменты. Дэдпул обещает себе: Логан проиграет и обо всём пожалеет. — Шрамы украшают, помнишь? — Уилсон чудом успевает договорить, а вот увернуться от чужого локтя в зубы уже нет. А затем ещё один удар, и тут он теряет преимущество. Как легко уходит победа из-под рук. Логан, выиграв время, наваливается на Уэйда. Держит правой рукой его за талию, у нижних рёбер, а левой соединённые руки, пока тот под ним извивается, освобождая свои ноги из-под чужих. — Ты это запомни, а не я, сука, — кровь с его раненой и треснутой губы, а также рта, капает на Уэйда, пытающегося восстановить дыхание. Логан даёт ему передышку, возможность передумать. Тот, кажется, собирается с мыслями, прикрывает глаза, разочарованно выдохнув сквозь стиснутые зубы. Потом разминает челюсти. Проводит языком по нижней, дрожащей от распирающего гнева, губе, слизывает чужую кровь, пьянящую мозг ещё больше. Логан наклоняется к нему ближе, расслабляя свои мышцы и руки. Хватка уходит, Логан кладёт обе ладони на его рёбра Как бы говоря, что, если хочешь, можешь забыть обо всём, вернуться к нежностям — хоть и с привкусом крови. Можешь вовлечь в поцелуй и прижимать к себе ближе в качестве извинений. — Нахуй шрамы, Хью. — Что за Хь… Уилсон, подобрав правильный момент, бьётся лбом о чужой нос, болезненно хрустнувший, и брыкается что есть силы, — в солнечное сплетение Логана со всей дури врезаются каблуки ботинок — а через секунду воздух разрезает металлический и костный шумы. Через секунды две, в неожиданности, Уэйд ртом пытается вобрать в лёгкие воздух, но не удаётся. А гортань в спазме от страха сокращается, оттуда вырываются хрипы, лишая последнего воздуха. — Блять, блять… — беспокойный полушёпот над ухом звучит вторым фоном, неважным. На первом грохочут сердцебиение и собственное жалкое дыхание. Меж рёбер замирают лезвия, что увечили чужие кости. Пронзённые лёгкие быстро и густо заполоняются кровью. Логан шумно убирает когти обратно, меняет позу, садится сбоку от него, кладя его голову на свои сложенные в коленях ноги. Уэйда скручивает, от нехватки кислорода издаёт рваные, пустые попытки вдохнуть. Ноги поджимаются, колени трясутся. Изо рта вырывается стекающая полосами вдоль губ кровь, булькающая в гортани. — Блять, Уэйд, не сдавайся, сука! Возьми себя в руки, сволочь… — Логан позволяет ему беспокойно вцепиться в своё плечо мёртвой хваткой, словно это ему поможет. Оба со страхом надеются на это. Очень интересно выходит. Регенерация Уэйда, занятая раковыми клетками, теперь игнорирует не только алкоголь в крови, но и ранение органа. А ещё говорят курение убивает — тому думается, что от табака схожего эффекта он не достиг бы. Даже с помощью Росомахи. Его шлёпают по щеке, в испуге навредить ещё больше, но действуют отчаянно. Это срабатывает, но не так, как хотелось бы на трезвую башку. В голову бьёт всё выпитое им ранее таким убойным облаком, что кажется, что он сейчас точно умрёт. Проносит весь организм ужасным ощущением словно ядерным взрывом, испепеляющим одежду, кожу, мясо с сосудами и нервами, и кости. Уэйду не просто кажется, а чувствуется всё так, словно его сбросили с обрыва Эвереста, и что ветер неустанно вертит им вкруговую, кульбитами, как какой-то невесомый, податливый шарик. Тут же подступает тошнота, желудок болезненно сжимается, а из горла, напряжённого до предела, вырывается сиплый хрип и новая порция крови. Логан помогает ему повернуться на бок, а Уэйд тут же сваливается с его ног, бьётся виском и плечом о дощатый пол. Что-то смягчает падение, вот только замутнённым взглядом он не может понять что. Руки трясутся, но упираются ладонями в попытке почувствовать чью-то поддержку и опору. Его тело слишком тяжёлое, не желает подниматься. Пот градом катится по его телу, с надбровных дуг на пол, с щёк по губам, вместе с кровью. Они льются вниз, под откуда-то возникший под ним плед, вбирающий в себя всё. Уэйд случайно слизывает каплю с губ, до жути солёную и со странным привкусом, — а он, кстати, так и не помылся после полевого задания — и необъяснимым чудом тошнота проходит. Проморгав белую пелену, он хорошенько так выкашливает последние капли изо рта на этот самый плед. Как Логан подсуетился-то удачно. Страшные у них отношения: то его бьют нещадно, то жмут к себе, любят и заботятся так старательно. — Ай, сука, эмоциональные качели… — Уэйд ложится мордой и торсом вниз, обнимая пол. В рот лезет шерсть, приобрётшая противный аромат от всей той крови, что покинула его сосуды. Логан залазит ладонями под него, щупает его грудную клетку, в особенности там, куда случайно выпустил адамантиевые когти. Разорвана ткань тонкой майки, но не вспотевшая кожа. Он цел, восстановился. А регенерация, снова занятая раковыми клетками, не обращает внимания на содержание спирта в крови. Выдох облегчения покидает Росомаху. — Говори всё, что угодно, но не умирай только, слышишь? А говорить, на самом деле, так не хочется. И плед жалко, и несобранную палатку, притащенную сюда с надеждой на лучшее. — Только попробуй протрезветь, Лог, я тебя в таком случае убью сам, — продолжает сипеть Уилсон. Во рту металлический вкус перебивает алкогольный, а желудок болезненно сжимается. — Да с тобой опасно быть не трезвым. Ты хочешь опять пострадать? — Хочу знать какой ты, когда пьян. Если начнём серьёзную семейную жизнь это будет пипец как важно. Агрессивный муж-алкоголик — горе в семье, но с тобой мне очень даже ничего. Росомаха понимает: тот шутит, а значит его отпустило. Не физически, а ментально. — Лог, мне так жарко… — Я открою окно, постой. — О, нет. Не бросай меня, а иначе… — Да я, блять, сейчас вернусь, понимаешь? Хватка, хоть и слабая, появляется на его лодыжке. Логан тяжко выдыхает, но не смеет следовать дальше. Постояв так несколько секунд, он разворачивается, садится обратно к Уилсону, обхватывая его лысую и мокрую голову своими сухими ладонями. На костяшках кровь, как и на внутренних частях ладоней. Не собственная, Уэйдовская. — Я здесь, видишь? — Это хорошо, — тот даже улыбается, в голосе отчётливо слышно. — Но жарко пипец как. — Зачем ты мне это говоришь, если не позволяешь открыть окно? — Расстегни мне ширинку, мне полегчает, обещаю. Росомаха не знает, ему поржать над этим предложением или попробовать вправить ему мозги на место. Но, недолго думая, изо рта выходит обессиленный выдох, а ладонь пролазит под чужим телом, которое отзывается на чужое касание к бедру, чуть поджимается. Росомаха медленно переворачивает его на бок. Один взгляд — чуть мокрых глаз, ни о чём не жалеющих — ловит второй, — выражающий слишком много, но желание треснуть сильней всего остального — и они неразрывно вписываются друг в друга, пока росомахина ладонь скользит по внутренней части бедра повыше. Поднимается к паху, замирает над ширинкой штанов. Логану не хочется признаваться, но он ожидал, что у Уэйда будет стояк, раз потянуло на разговор о ширинке. Но нет. Он тут же ругает себя, поджимает губы в сердитом на себя жесте — тот по его вине получил ранение и страдал, какое возбуждение? Пальцы цепляются за бегунок, тянут его вниз. Логан не сразу убирает руку с чужого паха. На Уилсона смотреть больно. Особенно когда он смотрит на него с дорожками крови на щеках и подбородке, немного на всём остальном лице. Даже со сломанным носом, понемногу регенерирующим, у Уэйда ровный взгляд, притягательный. — Фу-ух, реально легче, — его тихий смешок смягчает атмосферу между ними. — Ты меня пронзил своими зубочистками… — Я случайно, клянусь. Росомаха помогает ему присесть. Держит крепко за локти, — которые совсем недавно били по нему в надежде что-нибудь сломать — следит, чтобы не торопился и не перенапрягал ещё приходящие в себя мышцы. Под коленом хлюпает бордовое пятно на пледе, и Логан бесцветно думает, что уже пофиг, если пол запачкается. Есть проблемы и похуже. — Лучше бы ты мне случайно присунул, — улыбается кровавой улыбкой Уэйд, взяв его ладонь в свою. Чуть сжимает, затем отпускает. — Ты, конечно, шути, это хороший знак, но мне нихуя не смешно. Ты тут фонтаном истекал кровью из-за моего проёба. Не знал, что и делать. Вовремя успел подставить под тебя этот сраный плед, так как не собирался отстирывать кровь с пола. А после, глянув на твои попытки сдохнуть, понял, что пятна последнее из бед, которых стоит бояться. Уэйду не хочется соглашаться с тем, что ситуация со здоровьем была почти критической, но относительно так оно и было. Его регенерация была занята исключительно раковыми клетками, потому на спиртное не обращала внимания. На появившееся ранение также наплевала, но что-то как-то поспособствовать заживлению. — Всё, началось дедовское бурчание, — цокает Уилсон. — Тебя хочется за много что хорошенько встряхнуть. — Тряхнуть? Может, лучше трахнуть? — Тебе бы рот помыть мы… — …хуем. Твоим. Под музыку. Согласен. — Ой бля, ты невыносим. Но сейчас — в хорошем смысле, не то что до этого. — Я из-за тебя и свихнулся, кстати, святой ты мой. Логан качает головой, не желая признавать свою ошибку. Да, он ранил его по собственной неосторожности и слабости бесконтрольного тела, а вот Уэйда никто не тянул на разборки с кулаками. — Я пытался тебя образумить. Тебя реально нужно поркой в здравость приводить? — и Росомаха понимает, что ой как зря это сказал. Уэйд во все зубы улыбается, закивав. Голова кружится, но он терпит. — Ты хочешь наказания? — А ты? Дэдпула резко тянет встать на ноги, а Логан обхватывает его бёдра, не давая упасть. Его ладони тёплые, греют приятно, по-особенному. Но Уэйду, упёртому до невозможности, не важны тактильные контакты, он желает справедливости и чужих извинений. Он, почти что на трясущихся и бессильных ногах, поднимается, и маленькими шагами приближается к стеллажу. — Блять, Уэйд, я не шучу! — кричит ему в спину Росомаха. — Так и я тоже, представляешь? Когда он останавливается, то хватается пальцами за полку, что пониже от той, что на уровне рта, а затем наклоняется, ложась подбородком на перегородку. — Что ты делаешь? — Вот, бери, наказывай как хочешь. Шлёпай, пинай, ещё что, мне без разницы, я не осуждаю кинки. Я даю своё разрешение на всё, но, если тебя возбуждает несогласие, то притворимся, будто я категорически против. Всё равно после нашей драчки тут никакими «здоровыми отношениями» и не пахнет. Можешь пороть меня своими лезвиями, словно я когтеточка. — Если ты будешь пиздеть так дальше, то я не буду жалеть сил. Честно, я тебя расхуярю так, что… — О-о-о, звучит просто потрясающе! Засади глубже, так, чтобы пронзить насквозь. Можешь вынуть все мои кишки, их много, выберешь себе любимчика. Да хоть возьми одну и используй её как скакалку, мне глубоко пох… — Если ты не перестанешь пиздеть, я не буду тебя наказывать. Уэйд слишком быстро затыкается. Неприлично покорно и боязно. Позорно для безупречной, выстраиваемой многолетними усилиями и верной службой репутации независимого и упрямого наёмника. А уже после осознания молчит в надежде, что Логан не понял, какие демоны давным-давно заселились в его головушке. — Ты что, блять, серьёзно этого хочешь? В доказательство Дэдпул приоткрывает рот, цепляясь зубами за полку. Вонзается передними зубами и клыками, кусает так, словно от этого зависит будущее всего мира. На язык неприятно давит поверхность. Получше оттопыривает задницу и немного разводит стопы в стороны. Логан позади него издаёт звук разочарования. — Упрямый засранец с комплексами, пытающийся через насилие притвориться нормальным. Вот кто ты. — Ы-ы-ы… — спазм, охвативший его лицо, не позволяет разжать челюсти. Зубы крепче проникают в полку. Начинают ныть дёсна. — Бля-я-ять, и кто из нас тут больше зверь… Удаётся разжать челюсти не сразу. Сковывающая боль опоясывает его черепную коробку, в особенности челюсть в районе суставов. Дэдпул приоткрывает рот, проверяет губы и язык на наличие заноз, но пронесло: их нет. Логан оказывается тут как тут, накрывает ладонью его плечо, сжимает пальцами, чуть разминает его дельтовидную мышцу, прячущуюся под тканью костюма. — Лог, я говорил же, стану «Енотом». Вот, уже начал характерное поведение, обзаведусь базовой репутацией, и ринусь в мусорку у ближайшего торгового центра. Я, кстати, полку испортил, ты погляди, — дважды стукнув подушечкой указательного пальца у борозд от зубов, чуть ли не прыскает Уилсон. Логан глядит на него, на то, как тот легко позабыл о желании наказания и другой ерунде, расслабляется и думает, что чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало. — Ну, не сломал же, уже неплохо. Но всё равно утром Колосс тебе голову снесёт. — И это я только начал! Представь, что будет через несколько часов? — Ну, да. Ты ещё обложку разукрась как долбаёб какой-то. Хитрое молчание Уэйда и его дёрнувшиеся в улыбке уголки губ красноречивей любых слов. А вот и ответ на вопрос. Выходит, что после этого он под чутким надзором Логана нашёл «Великого Гэтсби» Фицджеральда. И не абы какую, а в оригинальной обложке — ему хорошенько прилетит, если хулиганство поймается. Оно обойдётся ему либо в копеечку, либо в здоровенный синяк. На самом деле синяк после того, что с ним сделал Логан будет сущим пустяком, однако всё равно не хочется лишний раз подвергать своё тело насилию. Или хочется, но смотря от кого… Нет, думать не хочется, от этого голова раскалывается. Он быстро оглядывается, хотя какой раз это уже за сегодня делал, но лучше семь раз отмерить, и один раз проебаться, чем потом гнать на себя за невнимательность. Уэйд не замечает на том месте, где происходила их драка, какие-либо следы крови. Плед из очень плотной овечьей шерсти, что был постелен под ним, не пропустил и капли мимо себя. Но тогда логичный вопрос: где он, если на периферии зрения его не видать? Вариантов тьма, начиная с того, что они выбросили его в точности как ножны, то есть в окно, и заканчивая чьей-либо спальней. Конечно, есть ещё вариант того, что они выкинули его в мусорный бак, как поступил бы любой добропорядочный гражданин, но это не про них. Возможно, первым делом стоит проверить уборную. Это говорит не логика, которой у Уилсона с рождения нет, и не внутренний голос, на деле являющийся скоплением тараканов-маразматиков, желающих его погибель. Просто… интуиция? А ещё интуиция подсказывает: им было до ужаса жарко ночью. Плюсом окна были закрыты, он видел это во всех своих последних воспоминаниях. Но утром уже стоял такой дубак, что с ума сойти. Может, конечно, Логан открыл окно тогда, когда Уэйд уже заснул. Кто знает. А ещё сапоги, да. Вопросов меньше не становится. От скопа мыслей, буравящих мозг, рассудок мутнеет. Где-то в глубине черепной коробки щипает, словно пинцетом. Думается, что это таракан своевольничает, однако рассудок вместе с памятью говорят ему, что, вообще-то, им и правда было и душно, и жарко. Влага капельками накрывает поверхность окон, а на одном из них чёткий отпечаток чей-то растопыренной ладони — студенты, вместо того чтобы прибираться, оставляют свои микробы где попало. Парилка такая, что не описать словами. Не хватает только ведра с водой, чтоб как в сауне. Алкоголь закончился, им уже не сполоснуться. В библиотеке темно, кто-то из них выключил свет. Но благо небо безоблачно, и лунный свет отлично пробивается через окна и равномерно освещает мягким светом корешки книг, полки, мебель и их двоих. Уэйду грустно. — Мне ширинки не хватает, сейчас задохнусь, либо сварюсь в собственном соку, то есть поту. — Я не удивлён, — он глядит на Логана. Испарина на его лбу и под нижней челюстью. Волоски бакенбард чуть завиваются. Выглядит сексуально, но если Уэйд полезет к нему сейчас, то обязательно поджарится от его пламени. Нет, и так сил не хватает. Уилсон подходит к окну, но, чтобы дотянуться, приходится взобраться на подоконник. Сев по-турецки, он хватается за ручку, после шумят механизмы, и вот на него, промокшего от крови и пота, дует холодный ветер. От неприятного, сковывающего ощущения пробирает мурашками, и его немного шатает назад, на спину, но благо он крепко держится за ручку. Пытается выровняться, отчего створка вместе с ним ходит ходуном. Дёрнувшись, тянет в сторону открытого пространства на улицу. Хохочет, когда тело сгибается, а головой выглядывает за переделы оконной рамки. Ветер скользит по лысой коже, охлаждая пот, обмораживая голые кисти рук. Опускает взгляд вниз, на далёкий-далёкий сад под ним, простирающийся на большую территорию. Ухоженные кусты и живая изгородь, складывающаяся в лабиринты, фонтаны и скамейки. Все они такие отдалённые, что снова кружит голову чуть ли не кульбитом. Если задуматься, то представленная картинка до жути что-то напоминает. Безумная высота, отчего ощущение, словно он находится в башне, отдаление от цивилизации, вся эта зелёная природа, погрязшая в темноту ночи. — Пиздец высоко… — беззвучный шёпот вырывается, но Уэйд не слышит собственного голоса. Возможно, его организм всё ещё пребывает в ахуе после почти-что-смерти. Шатает не по-детски, он может и вывалиться. Повезёт, если грохнется в растительность, хотя это его не спасёт. А ещё ветки попортит, а такая ведь работа проделана, жалко будет. И вообще, а что, если они реально раздели садовника?.. В шкварник костюма цепко хватаются одной рукой, а второй поперёк груди, пережимая лёгкие и перекрывая доступ воздуха. Логан тянет его на себя, в сторону от окна, а Уилсон точно бездыханным телом поддаётся. Сваливается на пол с улыбкой, так как успевает погладить некоторые участки чужого, крепкого тела. Ну, теперь можно и умереть. — Ты что, грохнуться хочешь? А если регенерация снова сдохнет? — причитают серьёзным тоном, почти что рычащим. Его давно не наказывали. Возможно потому, что он уже давно не дитя. А ему, вообще-то, не помешало бы. — Вот что ты как бабка старая причитаешь, а, пупс? Ты что, матушка Готель? — Дэдпул приподнимается на локтях, пока Логан сгибает ноги в коленях, присаживаясь рядом с ним. — Кто? — Ведьма, вот кто. Спиздила ребёнка, но, сука, вырастила же такое чудо, что не доебаться будет. Ладно, не, ты не Готель, ведь я хочу быть Рапунцель, а я не могу позволить нашим отношениям приобрести странный подтекст из-за каких-то ролевых игр, — с кряхтением Уилсон присаживается на зад. Голову немного кружит, но в разы меньше, чем при прежнем действии алкоголя. — Я тут торчу, словно в той самой высоченной башне! Мечтательный, легкомысленный, и, надеюсь что, с добрым сердцем. Ну, я прям вылитая Рапунцель, не? Уэйд снимает с себя ботинки, а мужчина помогает их отставить в сторону. Зачем он разувается? А потому, что Уэйд давным-давно влюбился в то, как «Диснеевская» Рапунцель бегала босиком, и он хочет повторить за ней. Да и, тем более, он теперь часть этого самого «Диснея», так что никаких проблем с авторскими правами быть не должно. Логан вот вообще не разделяет его настроение, но у него, как у заводской машинки, стоит установка на — относительное — ублажение его нужд. Потому, коротко вздохнув, он наклоняется над ним, смотрит внимательно, говорит с чуть смягчённым тоном. — Ты кем будешь? — Вот ты хоть что-то читал или смотрел в своей жизни? «Рапунцель, Рапунцель, спусти свои волосы!» тебе о чём-то говорит? — и по лёгкому блеску в глазах напротив понимает, что ответ положительный. — Ну, вот! Росомаха сдерживается оттого, чтобы не прыснуть в голос. Уэйд, прочитав его эмоции, находит в себе силы — стремление тут же раззадоривает всё его нутро, распространяясь на мышцы — и, потянувшись к нему, несильно бьёт кулаком в солнечное сплетение. Першение вырывается коротким звуком с чужого рта, отчего Дэдпул победоносно улыбается. — Сволочь… — выдыхает Росомаха. На этот раз реакция без каких-либо лезвий. — Да, я лысый, нет никаких косичек до жопы или хотя бы до ушей, но мы живём в двадцать первом веке, арахис мой. Я не дам ущемить свои чувства, инклюзивность цветёт и пахнет, и я собираюсь ею воспользоваться. Если я хочу быть Рапунцель, я ею буду! У Логана и правда нет желания ему перечить. Особенно сейчас, когда Уэйд такой уязвлённый — кровь не только под носом и каплями на лбу и щеках, но и целыми полосами на подбородке. На челюсти, на шее. Про одежду и думать не хочется: майка, что чуть большая для наёмника, свисает с его плеч, а прорези от адамантиевых лезвий хорошо просвечивают лунный свет. На грудной клетке и воротнике тёмные пятна, а Уилсон улыбается, как дурак. И Росомаха этому неописуемо рад. — Хорошо, длинноволосая принцесса, как скажешь. Парик надевать будешь? — Ты ценник на них видел? Тем более если выбирать каноничную длину? Мне дешевле обклеить свою башку хренью от швабры. — Это сколько? Ну, поработаю сколько нужно будет, накоплю на эти твои волосы. Уилсон хочет сказать что-то короткое, выразить восхищение, однако из рта вырывается что-то нечленораздельное, под конец срывающееся на печальное хныканье. — Что с тобой? — не понимает Логан, слабо похлопав Уэйда по плечам. Тот трезветь не собирается. — Ой, бля, притащи сюда столик. — Для чего? — а у самого взгляд переходит на шесть столов, что со стульями стоят вдоль восточной стены. Один из них достаточно рядом с ними. — Говорю, столик притащи. Но именно журнальный, а не читательский. Это важно. Росомаха недолго буравит его поверхностным взглядом, — в глазах отражается белые блики, контрастирующие с пронзительными зрачками — но в итоге следует выполнять его странную просьбу, пока Уэйд без спешки приподнимается. Шумят царапающие дощатый пол ножки, и вот, у ног уже стоит «икеевский» стол. — Ты мой принц, ты знаешь об этом? В мультике-то Рапунцель была с каким-то альфонсом-красавчиком, а у нас с тобой книжная версия. Не зря мы в библиотеку попёрлись, правда? — Ага, и твоего «Гэтсби» почитали, особенно ты. Дальше обложки, конечно, не пошёл… — Тс-с-с, — прикладывает указательный палец к росомахиным губам, переходя на хриплый шёпот. — Солнце моё, призракам незачем знать, чем я тут занимался. Скользит пальцем чуть ниже, движется в сторону уха, а под подушечками волоски бороды щекочут кожу. Логан, судя по метнувшему взгляду и приподнятой руке, желает коснуться его, но Уэйд чуть отдаляется. Прижимается ладонью к своим губам, оставляя поцелуй, и шлёт его чуть разочарованному Логану. После подходит к столу с другой стороны, обращаясь к мужчине: — На меня свет падает? — Конечно. — Пиздишь. — Да ты, блять, на меня или себя глянь трезвым взглядом, сам увидишь. — Каким-каким взглядом? — смеётся заразительно, без проблем взбираясь на стол, упираясь в него коленями, становясь на четвереньки. Поворачивает голову, дабы видеть его, чуть тенистое из-за неравномерного света, лицо. — Ладно, долой шутки, трахни меня на этом столе, чтоб при свете луны, а мои стоны разносились по всей округе через открытое окно! Я стану своего рода петухом, оповещающем не о первых солнечных лучах, а о твоём сексуальном голоде. Логан в лунном свете выглядит более загадочным, волшебным. Запёкшаяся кровь под носом, чуть взъерошенные волосы, уложенные не так, как обычно. Смотрит на него тяжело, так, что пробирает мурашками, но Уэйду тяжело прочесть его эмоции. Он смотрит долго и вдумчиво, пронзительно, пока оба молчат. Через мгновение Логан приходит в себя, моргает несколько раз. Взгляд облизывает уэйдовские ягодицы, бёдра, облачённые в штаны. Затем Логан улыбается уголком губ, а потом оказывается, что нет, это он беззлобно ухмыляется. — — —