В кругу развалин

Он ел, когда в тишину, как в мясо, вонзился какой-то звук. Он положил ложку на стол и прислушался. В воздухе колыхался запах горячего масла и чеснока, вышним этажом плакал ребёнок, и ночь была такая же, как и обычно, с тёмным рельефом города за окнами. Но теперь что-то было иначе. Он встал, выпрямил тёплое дышащее тело, и выключил в кухне свет, чтобы лучше увидеть этот непостижимый звук. Да, теперь он разбирал его лучше — как будто чуть поодаль распарывали крепкий шов, рвалась жёсткая ткань и лопались нитки. Он кончиками пальцев ощупал столешницу, стену, свою челюсть и зубы через кожу щёк. Он хотел уловить корень звука, его изначальную вибрацию и сердцевину — но ничего не нашёл. В стенах, столе и собственном черепе осязались только сухие пустоты твёрдых веществ. А звук рос над ним, как дерево, раскрывал и развёртывал влажные, свежие ветви, как новая бабочка размыкает крылья. Он вышел из кухни — звук ни приблизился, ни отдалился. Он прошёл сквозь зал в коридор, не отрывая от стены ладони, словно слепой — и звук шёл за ним следом. Он нахмурился. Он хотел бы взять источник звука в руки, ощутить его тяжесть, текстуру, тепло или холод — и изнывал под грузом неизвестности, и мучился одним только желанием знать — как животное, чувствующее запах пищи, но неспособное сомкнуть на ней челюсти. Он бродил так всю ночь, окружённый неизвестным треском, который точно замыкался на нём самом и лип к его коже, терзая, и причинял почти физическую боль. Когда начало светать, он всё ещё не успокоился, он лежал в ванной, на полу, в углу между душевой кабиной и унитазом, прижав колени к груди и обхватив виски руками, будто пытался отгородиться от всего постороннего, а за стеклянной шторкой клубилась беглая вода, кто-то мылся, кто-то, чьего прихода он не заметил и продолжил глядеть перед собой, вдыхая увлажнённый воздух; и сладкий, едкий привкус шампуня оседал за запёкшихся губах. Человек вышел, с его бледного тела капала вода, человек был как утопленник, немой и нечуткий, не видел скрипящего яда, разлитого в беспредметном пространстве, человек сопел и брился, потом ушёл — а он остался лежать, оплетённый корнями своего дерева словно параличом, он знал, он был уверен всем телом, что этот звук, звук рвущихся связок или разрезаемой ткани, трубчатый и объёмный, был звуком его костей, их роста и изменения, и чтобы коснуться его, нужно было сомкнуть пальцы на эпифизах собственной бедренной кости.