В кругу развалин

Полковник лежал на верхней полке и потел. Влажный жар скапливался на спине и под мышками. Полковник был слишком велик для койки. Чтоб его ноги не занимали узкий проход между койками, он сильно ссутулился и ткнулся затылком в охлаждающее железо. Мускулы шеи ныли. Полковник согнул ноги, и колени упёрлись в низкий потолок над койкой. Полковник посмотрел на потолок: на бежевой краске кто-то выцарапал телефонный номер. Полковник затянул глаза кожей век. По ту сторону окна, как в витрине, бежала пыльная степь, прижимая плоскую спину к выгоревшему небу. Горизонт затянуло сероватым сукном гари и пыли. Сезон пылевых бурь и жары так нам сказали это всё из Калмыкии то есть из Казахстана граница-то рядом. Реки и города у рек густо укрывала сизая перхучая дымка. У самых рельсов торчали голые кусты, как будто скрученные из проволоки. Остья омертвелых трав лежали ветошью и сукровичным струпом на жилистом, плодовитом мясе степной земли, и редкие части ещё живых и зелёных растений казались нарисованными. Природа стояла погибшая под плотным жаром, исходившим из питательной середины неба. Ветер не гнал из воздуха застой, он упал на твердь и затаился в тесноте бурьяна до сокровенного часа темноты. В плацкартном вагоне пахло немытой человечьей кожей, застарело грязными носками и печёной пищей. Где-то приоткрыли форточку. Запах степи осел на волосах. Кашлял ребёнок и грубо, с жестяным объёмом, переговаривались мужчины. Ребёнок давился волнами, поезд бил железными круглыми лапами в рельсы, у парня на соседней койке звук сочился из наушников. Полковник кашлянул и облизнулся. Во рту был вкус колбасного жира. Полковник не любил поезда. Их чесоточный запах и звук медленного бега напоминали ему время беспамятного детства, когда он был частью материнского тела и не умел питаться и думать сам. Полковник зевнул. — Лёка... — А? Полковник раздвинул веки и повернул голову налево. Раиса лежала на нижней полке, скрестив руки на животе, и смотрела на него наискосок. — Вытяни ноги. Отекут а то. Полковник вздохнул, издав из горла не человеческий вздох, а мирное воловье дыхание. — Если я выпрямлю ноги, ходить будет неудобно. Парень на соседней койке вынул наушники и накрылся простынёй. — Ну хотя бы на бок ляг. Ноги отекут. Нам ещё часа четыре ехать. Полковник помял подушку, съехал чуть ниже, лёг направо, лицом к стене, и подтянул колени к животу. Спина начала подсыхать. Полковник смотрел на стену. Стриженые волосы тёрлись о подушку и кололи ему лоб и кожу головы. Хотелось долго чесаться. Полковник запустил пальцы в волосы и почесался — с остервенелым наслаждением, как пёс. Полковник лежал в своей аммиачной тишине и молчал. Раиса дышала на нижней полке и крутила свой звенящий браслет, как погремушку. Полковник поёжился — не от холода, а от тоски. Ему хотелось домой, но он уже не мог вспомнить, откуда некогда отправился в другую сухость и серость. Полковник закрыл глаза кожей, окунув измученный днём зрачок в тесный уют глазной плоти. Чтобы не думать о поезде, он подумал о реке. О её узком прозрачном течении, о жидком иле. О том, как он ляжет в этот ил и окажется дома, погрузится в него целиком, и осклизлая масса прелых листьев сомкнётся над ним, оставит вокруг только солёную глину. Полковник устал, устало его тяжёлое тело, пресыщенное жидкостью и движением. Полковник лежал на верхней полке поезда, бегущего по суконной степи с угольной пеной у жёстких губ, и думал о безымянной реке, которая уготована ему. Сестра полковника лежала на нижней полке старого поезда на угольной тяге и думала о женщине, которая любила её. В конце концов пол действительно не важен главное что тело становится домом и к нему охота вернуться. Полковник сипло хихикнул, — так могла бы смеяться гора с запечатанным в нутре железом — не размыкая рта. Как будто я личинка какая раз мне так хочется к реке. — Чего ты ржёшь, Лёка? Полковник сказал, не оборачиваясь: — Да так, вспомнилось. Поезд бежал по суконной степи без перемены, мимо насыпей и нагих кустов, мимо нищих закопчённых домов, и шла с калмыцкой пустыни тяжкая пыль, горячая и вонючая, и скот, и люди, и травы прижимались к земле от страха перед этой дикой волной. Полковник уснул, и ему приснился мотор. Он был в темноте, чёрный и большой, похожий на мёртвую лошадь, с гладким блеском на боках. Свет падал на мотор сверху, будто кто-то приставил к нему стремянку и светил оттуда керосиновой лампой. Невидимые руки рабочих заводили мотор, он шевелил свои внутренности неохотно, с длинным дребезжанием — не пито-не едено, не пито-не едено, и, заглохнув, получал пинки в металлическую брюшину. Полковнику казалось, что он наблюдает зверское убийство в деревенской растопленной бане. Когда полковник проснулся, подступила темнота и спрятала пыль. Поезд стоял и не дышал. Парень на соседней полке говорил по телефону. Полковник слез с полки, с трудом сложив своё длинное щёлкающее тело. Он был так высок, что, чтоб прямо сидеть на нижней полке, ему приходилось склонять голову. Полковник стал завязывать шнурки на берцах. — Нога затекла, — глухо проговорил он. Полковник поднял голову. Раисы на койке не было. Полковник кашлянул, закряхтел и распрямился. Полковник прошёл по коридору между полками и койками мелко и медленно, как стреноженная лошадь. 44Полковник спустился по приступочке на твердь перрона. Темнота сомкнулась вокруг него, как рот, как влажное женское нутро, непроницаемое и горячее, точно полковник сам был пылью или ещё не родился. Ветер дремал, но в своём сне хитро примеривался к будущему движению. Поезд замер у полустанка, как измождённый вол. Перрон не освещался, и за полосой асфальта, за кованой оградой, расплывался густой гудроновый мрак, как будто после перрона начиналась яма. А за ямой, словно мыс, поднимался длинный панельный дом. Раиса курила поодаль от прочих пассажиров, скрестив руки на груди. Нефть темноты накатывала на её жёлтую малярийную кожу и не оставляла следов. Раиса держала сигарету в углу рта, закусив зубами, и курила без помощи рук. Полковник знал, окурок она сплюнет, растопчет, но прежде прикурит от него новую сигарету и будет держать её в углу рта, как налипший сор. Полковник вдохнул опаловый сухой дымок. Ментол распустился в его лёгких, как заморенный цветок. — Об чём думаешь, Ась? Полковник навалился на оградку локтями и поглядел на дом за глухой впадиной. — Да так... думаю, насколько мне повезло. Своя квартира... не центр, конечно, но всё-таки Питер. А тут... живёшь напротив станции. Прямо ужас, как подумаю. Каждый вечер вот так смотреть сюда, на людей, которые идут... просыпаться от грохота поездов... Ужас, а не жизнь. Очень громко. Она прикурила от окурка и вложила в угол губ вторую сигарету. Прежняя, измусоленная, рассыпалась на искры под подошвой её кроссовка, как разбившаяся птица. Раиса курила неподвижно, не коснувшись сигареты пальцами, как будто сигарета была такой же частью её тела, как руки или нос. Точно Раиса была статуей, отлитой из гладкого, твёрдого материала мглы. Полковник смотрел на сдобную желтизну сестриной кожи. У Раисы были полные руки доярки. Полковнику показалось, что он глядит не на человека, а на спящую вулканическую долину, неподвижную, неодушевлённую, стоящую над вечностью не в задумчивости, но во сне. Если посмотреть на Раису в профиль, можно было решить, что она задумалась. Полковник знал, что его сестра не думает ни о чём, что ум её гулок и тих, как кварц или станция метро в полдень буднего дня, она как бы дремлет, не смыкая век. Она не мыслила и не слышала, она была глухая и отдалённая, как спящая сопка, и речь разбивалась о базальтовые возвышенности её усталости, словно волна. Раиса курила, — не дотрагиваясь до сигареты, едва дыша, и окурок догорал в уголке её спокойных губ — монументальная и нетленная, безупречная, бездумная, как изваяние. Не человек а заготовка человека. Поезд ожил и задышал гарью. Полковник подумал, что если тронет сестру за плечо, кожа будет холодная и твёрдая, как мрамор, как столп лунной пыли. Не человек а окаменелая туша вола, сказал себе полковник. Ему сделалось противно. Он побрёл прочь от сестры, которая спала наяву, и не смотрел ни на дом, ни на поезд, ни на дорогу, которую толок упругой резиной подошв. Он поднялся по приступочке в тело дрожащего поезда. Полковник не оглядывался. Раиса стояла на перроне полустанка, твёрдая, спокойная, свинцовая. Полковник остановился у двери туалета и стал ждать. Запах человеческих испражнений залепил ноздри. Полковник ждал. Поезд шёл и дышал. За дверью слили воду, и какая-то женщина, затравленно глянув на полковника, вытолкала из кабинки ребёнка и ушла сама. Полковник зашёл в кабинку и замкнул щеколду. Испарения аммиака перенасытили воздух тяжестью.