В кругу развалин

Разумовский проснулся потому, что увидел во сне собственную смерть. Лёжа на спине лицом кверху, он плавал в мутной тревоге с запахом глины и не понимал, что есть сон, потому что ему приснилась своя смерть и своя могила на заднем дворе древнего дома — огромного и облупленного, как усопший дракон. Кровь густо была в его венах, тяжёлая от виденного страха. Разумовский помнил, как ему в рот вложили комок влажной земли и оставили умирать в тишине, под непомерной тяжестью почвенного вещества; поэтому он шёпотом произнёс своё имя, чтобы убедиться, что дышит. Потом он сел и ощупал кончиками пальцев свою кожу — скользкую от пота, но растяжимую и горячую, как продольный блеск солнца. И только когда Разумовский вспомнил, где существует, он спросил в темноту осторожным, как лезвие скальпеля, шёпотом: Олег, ты здесь? Сначала было безмолвие, а потом кто-то зашевелился во мраке и вздохнул как животное. Он услышал движения человеческого тела, налившегося ото сна тяжестью, и ощутил, как кто-то открыл на него живые глаза и пристально глядит. Ты здесь, повторил Разумовский, и от шёпота его вопрос прозвучал утверждением. Ему сделалось покойно оттого, что он был не один в этой комнате, которую не видел, не один супротив смерти, которую встретил. Ощущение взгляда исчезло, потому что человек в темноте ушёл и перестал смотреть на него. Разумовский слушал, как человек возится со шторой, чтобы впустить мутную ночь в дом. Он закрыл глаза кожей, в которой билась безвыходная кровь, потому что свет плоской как кость луны был неприятен его ослабелым глазам. Тянуло сыростью, потому что воздух стал воглый от дождя, который был в плоти ночи, а человек приоткрыл створку окна. Приснилась опять дрянь какая-то, сказал человек таким же шёпотом, и даже через веки Разумовский ощутил его водянистый тревожный взгляд. Он открыл глаза так, чтобы не впитывать сетчаткой много свету, и поглядел на человека. Олег стоял, опершись спиною о стену у окна, и смаргивал с ресниц гной. Разумовский ничего не сказал и кивнул, потому что ему было липко и жутко оттого, как на него глядят: у Олега всегда теперь был необыкновенно хищный вид и расширенные зрачки. Олег сел на кровать — пахнуло тёплым запахом живущего существа — и осторожно взял Разумовского за руку, как будто боялся сломать ему пальцы. Разумовский избегал его зрачков через опущенную голову, но страха уже не было, потому что Олег был с горячей мягкой кожей и говорил и дышал как настоящий человек. Олег смотрел на него выпукло и тяжко — и видел не живое вещество крови и лимфы, но большую твёрдую куклу из хрусткого фарфора — Разумовский был теперь худой и маленький, с высохшим лицом и острыми костями колен и лопаток; в межрёберье у него совсем не было мяса или жировой ткани, одни трепещущие сосуды, усталые гнать больную кровь, и от гибкого хребта остались колкие бусины позвонков, нанизанные на пучки нервов — и поэтому даже обнимать его было больно и боязно, потому что в теле не осталось почти мускульного жара. Волков глядел на его руки, прохладные и бескостные, с нежными начатками ногтей, и тихо боялся нарушить случайным касанием эту хрупкую жизнь. Но того он никогда не говорил, чтобы Разумовский не знал, что он тоже изъеден страхом, и поэтому спросил с большей, чем прежде, осторожностью, не отпуская его руки — тебе чая, Серый, принести? Разумовский задумчиво приоткрыл рот, почувствовал на нёбе привкус мяса, как после всякого дурного сна, провёл языком по зубам в плёнке схватившейся слюны — и опять кивнул; Волков увидел, как дрогнули в сокращении омертвелые жилы на шее, и сердце ударило его в горло, как кулак. Он поднялся, потянулся до звучного хруста и ушёл, оставив дверь открытой, чтобы Разумовский мог слышать, что он есть неподалёку. А Разумовский остался наедине с неподвижным врагом, и откинулся на подушку — поглаживал кисть, помнящую сухую хватку чужих суставов. Ослепительная смелая мысль зрела у него в висках, и он закрыл глаза, чтобы не знать, что можно видеть. Волков вернулся спустя время, потому что в комнате не было часов — с огромной чашкой на подносе, чтобы не разлить кипяток. Лицо и шея у него были влажные, и волосы у лба намокли и чуть завились. Подвижное большое тело его дышало быстрой свежей жизнью, как будто он никогда не умирал и не менялся. Он поставил поднос на тумбочку, сам опять сел на кровать, чтобы видеть лицо Разумовского, и передал ему чашку. Разумовский долго и глубоко пил, дёргая горлом, не испытывая никаких ощущений, потому что думал о другом. Его больше не мучил острый и хищный взгляд Волкова; испив до дна тяжёлой пряности, он без стука опустил чашку на поднос и вдруг порывисто подался вперёд, обнял Волкова за шею и поцеловал в жёсткие губы. Он искал в их запёкшихся кровью трещинах былую нежность, но целовал точно мёртвую глину; и сам Волков был неподвижен, как поверженное животное, потому что не знал, что ему делать с бестолковым теплом слабосильного тела самоубийцы, который жался к нему рёбрами так, точно умирал. И, не понимая своих желаний, он сидел, невозмутимый более, чем когда-либо, не отвечая на ласку — пока вдруг не заметил, что Разумовский плачет, не пряча слёз. Ну чего ты, сказал он, что случилось? Разумовский молчал, как ребёнок и только размазывал холодные слёзы по лицу. Не плачь, сказал Волков. Ты живой и никто не скажет тебе смерти, потому что её больше нет. Ну, иди сюда. Не плачь, не плачь опять, мне от этого тоже больно. Разумовский уткнулся ему в шею сырым от слёз лицом и задышал часто-часто и влажно, измученный своей тоскою. Я тебе не нужен, сказал он. Я скоро умру, потому что мне приснилась своя смерть. Волков ничего не ответил, потому что отвечать было нельзя, и потому молча отдавал ему тепло своих костей.