В кругу развалин

Если рассмотреть ковёр как смертное ложе, смежить веки и, не мысля, обратиться в прошлое, как на дорогу, можно постичь ход судьбы и уловить её хаотичные закономерности, паутинно-путаные, но геометричные, как узоры кружев на платке. Полковник Волков так никогда не делал. Он был человек без прошлого, без настоящего и без будущего, не человек, а функция. Настоящего он избегал, к будущему не обращался, от прошлого отрёкся. Но суть его была человеческая, плотская, и настоящее каждый раз настигало его, как волна, прошлое прорастало сквозь бетонные плиты отречения язвенными острыми ростками. Ему удавалось уйти только от будущего, но будущее рано или поздно становилось вровень с настоящим, а потом съёживалось до прошлого. Ибо известно: за рамки времени выйти невозможно, равно как и за рамки скелета. Полковник был из тех людей, чей характер и детские повадки точно определяли профессию. Он сызмальства ожесточился, но понял и распробовал тонкую грань между преступлением и проступком; он выучился ненавидеть аккуратно и не перечить абсурдному. Он был граждански благоразумен, хорошо срастался с поддельной кожей, со многими ролями, говорил мало и по делу, ярость копил тихо и бесприметно, выплёскивая её только в кругу родных, и делил людей на своих и чужих. Дорога его сложилась прямо и закономерно — дурно оконченная школа, тяга к насилию, актёрская сообразительность — и привела его в армию — заботливо, спокойно, почти под руку. Опыт службы закрепил в нём то, чему выучила мать. Из горячей утробы войны вышел не человек, а спусковой механизм. Он довёл до совершенства свою полезную форму, обточил себя, как лезвие ножа и стал безгрешный, тонкий, несложный и постижимый, безупречный и нужный всем. Потому его и ценили: за выдержку, за неукоснительное подчинение, за привычку не задавать вопросов. Всегда на полшага за спиной, тихий человек, серенький и приглаженный — он так наточил, обкатал себя, стесал всякую инаковость, что взгляду не за что было зацепиться, он стал похож на галечный кругляшок, и мимо него проходили, проезжали, пробегали. Миновали — и запоминали эту лакуну, эту маслянистую лёгкость незаметности — как нечто, имеющее двойное дно, как примитивную математическую задачку среди логарифмических уравнений. Он был из тех, кого легко потерять в толпе. Серая шинель его стирала границы личности и тела. Он был промежутком между прохожими. Существо без привычек, сомнений и убеждений, без мимики и тона. Он говорил ни тихо, ни громко, — исключительно так, чтоб его услышали — не делал в предложении вопросительных интонаций. У него почти не осталось имени, оно вытерлось отовсюду, утраченное за годы повторений. Была только фамилия, заместившая имя, и хлёсткое прозвище, лишённое первоначального значения — Полковник. Его жёлтое мосластое лицо было от долгой неподвижности как восковое. Он не улыбался, не хмурился, не прищуривался, он был неподвижен и безмолвен, как сопка, замершая над сонной низиной. Впервые встречавшиеся с ним люди жали его длинную суставчатую кисть, шершавую и тёплую, как глина, и с полуулыбкой пытались угадать, заглядывая в его длинные воловьи глаза, какой он на самом деле. А на самом деле он был такой же — закостеневший и равнодушный ко всему, что его не касалось. Где-то в глубине, под слоем хитиновых щитков спокойствия, находилась его вроде бы подлинная суть, первородный простейший организм, но со своего тела он срезал все следы искренности. Что-то знала, пожалуй, только его сестра — а может и не знала, а может — ей сказали. Одному человеку довелось прийти за его нанимателем. Они встретились в курилке буэнос-айресского ресторана: тот человек — чтобы избавиться от телохранителя своей жертвы, а он — случайно, ведомый не то своей сатанинской удачей, не то чутьём ягуара. Они подрались; и самое страшное, говорил человек, баюкая в стакане виски и жмуря единственный глаз, как сытый кот, самое страшное не то что над твоей башкой стул заносит здоровенный мужик а что лицо у него такое спокойное как будто мы всё ещё курим. Человек говорил, что лежал на заплёванному полу курилки из ушей у меня шла кровь потому что кость черепа вошла в мозг а этот стоял над мной опустив стул и у него даже плечи не дрожали он смотрел на меня без внимания как будто не видел и лицо его не менялось он поставил стул на место переступил через меня и ушёл. Да, он был застоявшийся, омертвелый, как хризолит, и плоть его была лишена кровотока, точно неподатливый воск; и только руки, похожие на полуочищенные рыбины, изуродованные тяжёлым трудом, жили, казалось, отдельным, разумным, суставчатым существом, подвижным и выразительным, как черты лица. Он так старался стать полезным и угодным каждому, так стремился слиться с умозрительной толпой, движимый инерцией привычки, что сточил с себя всё человеческое, изувечил, загоняя в вырубленную не им нишу. В нём затух человек свободной мысли и дыхания, умерла его живая подвижность — и стал он не человек, а тень ножа на кирпичной стене, он стал и тенью, и ножом, бросающим тень, сам в себе замыкаясь — отточено-плоский, безупречно функциональный, без единой человечной черты, простой и понятный, жёсткий, как кукла.