В кругу развалин

Синим ранним утром, когда сон сходит, как чешуя, и время ещё течёт по-человечески, не подплавленное солнечным жаром, они вывели из-под навеса, подталкивая в спину прикладами, четверых пленных; руки их были связаны за спиной, и три пары чутких ястребиных глаз одинаково наблюдали с тёмных, распухших от побоев лиц. Их было четверо, полковник это хорошо запомнил — трое сдержанных, жестколицых, безупречно-хищных, они были похожи друг на друга как братья и не сказали им ничего; и один много младше, совсем ещё мальчик — полковник цедил про него, развалясь в гамаке, вздыхая с горьким теплом — студентик! У того, младшего, было нежное, пухлое восточное лицо, короткие курчавые волосы и родинка у рта; он один кричал, когда его били — тоненько и пронзительно, он скулил, как щенок, и от боли на его греческие черты набегала бессмысленная судорога. Катарино обошла их со фляжкой арака, и трое орлоподобных братьев сухо отвергли унижающее милосердие палача; только младший, с дрожью в челюсти, припал мягкими телячьими губами к металлическому горлу фляжки, как к вымени, и долго пил кислый арак, не разбирая спирта, и желтоватые капли катились по его трепещущей шее, выложенной крепкими мускулами. Катарино отвела от него фляжку и мягко ему улыбнулась; младший поймал её улыбку, как бабочку, и робко улыбнулся ей в ответ. Катарино закрутила фляжку и зашла под навес; её обветренные, цепкие, короткие руки, руки старой прачки, крепко улеглись на потёртой стали карабина. Из-под навеса, как мираж, выплыл Вадим, неслышно подошёл к усечённой шеренге пленных, приставил воронёное дуло винтовки к затылку первого из братьев и выстрелил; хищник жёстко дрогнул всеми мышцами, налёт звериной отрешённости сошёл с него, как воск, и уже человек упал на песок лицом вниз, с разбитым черепом, и умер ничком. Вадим перешёл ко второму. Бухнул глухой, низкий выстрел, младший испуганно изогнулся, потому что смерть оказалась от него на расстоянии человеческой жизни. Он косил на Вадима коровьим чутким глазом — и вдруг с отчаянной силою взвился с колен во весь рост и рванулся к полковнику. Кисть Катарино дрогнула на спусковом крючке карабина, но она не выстрелила и затаилась, как пума. Тишина медленно твердела вокруг людей, словно остывающее олово. Вадим толкнул ногою в спину отяжелевший от смерти труп последнего из братьев и тоже замер в наблюдении. Младший бухнулся перед полковником на колени, впился сырым взглядом в его ассирийское лицо и забормотал что-то по-арабски; стеклянная слюна слёз пузырилась у него на губах, он раскачивался, как султан тростника, подняв заплаканные глаза к полковнику, который для него, коленопреклонённого, был увенчан острой солнечной короной; и казалось, что он молится — испуганный, свежий, взъерошенный, с крепким молодым телом, словно телок, отнятый от матери. Тени вещей замерли, как стервятники. Полковник искривил в отвращении длинный красивый рот, снял с пояса нож и воткнул его младшему в шею; рана открылась в гладкой коже, как жадная пасть, младший выпучил глаза, будто рыба; полковник провернул лезвие в ране, младший начал заваливаться вперёд и припал к его ногам, марая яркой телячьей кровью штаны полковника. Полковник брезгливо оттолкнул от себя младшего. Он повалился на песок и погиб. Полковник тщательно вытер нож о штаны. Вадим одобряюще свистнул полковнику. Катарино степенно моргнула хризолитовыми глазами пумы и скрылась в глубине теней под навесом.