В ночь перед рассветом

Лето выдалось невероятно жарким. От слепящих солнечных лучей невозможно было укрыться под кронами деревьев. Его белый цвет резал глаза, а стоило их прикрыть – под веками вспыхивали переливающиеся пятна. Лишь только ветер приносил небольшое облегчение, сдувая с горячей кожи обволакивающее ощущение жара. Облака, как нарочно, обходили солнце стороной, давая ему возможность продолжать измываться над людьми. Вода в моём стакане закончилась полчаса назад, но я не мог найти в себе сил сходить в дом и налить ещё. Цифры и буквы на страницах книги смешивались и перескакивали с строчки на строчку. Я упорно читал один и тот же абзац уже десятый раз и никак не мог понять суть. Раздался быстрый топот ног по плитке, и ко мне на скамейку плюхнулся Герберт, тут же заглядывая в книгу. – Что делаешь? – я закатил глаза. – Не видно? Читаю. – Что читаешь? Тут есть картинки? Он потянул руку, чтобы перелистнуть страницу, но я быстро пресёк эту попытку, раздражённо шлепнув его по запястью. Брата это будто бы нисколечко не смутило. Он начал болтать обо всём подряд, активно жестикулируя. – ... И она хотела кошку поймать и подстричь, потому что ей жарко. Ты видел её? Ну, такая волосатая? Ну, если бы видел, сразу узнал. А ещё папа обещал завтра показать мне карьер. Как думаешь покажет? Он уже давно обещает… Почему ты со мной не разговариваешь? Потому-что кое-кто говорит за всех. Меня раздражала эта по-детски глупая манера общения брата. Ему пару месяцев назад исполнилось одиннадцать лет, а я уже не понимал, много это или мало. Я постарался натянуть на лицо дружелюбную улыбку, что со стороны выглядело так, будто у меня свело челюсть. – Герберт, не мог бы ты идти мешать кому-нибудь другому? – он непонимающе хлопнул глазами. – Как я тебе мешаю? – Ты не даёшь мне читать. Иди займись чем-нибудь. Поиграй, погуляй. Или чем ты там обычно занимаешься? – Но я хочу поговорить с тобой. – Нам с тобой не о чем говорить. Я видел, что Герберт обиделся. Он некоторое время заглядывал мне в глаза, пытаясь там что-то выискать, а потом встал, бросив напоследок тихо: – Мама просила передать, что чай готов. Когда я вошёл в гостиную, отец бросил на меня беглый взгляд поверх газеты. – Опять свою чушь читал? Это был уже привычный разговор. Почему-то никто в семье не воспринимал всерьёз мой интерес к механике. – Это не чушь. – слова были пропущены мимо ушей. – Хоть бы чем-нибудь полезным занялся. – Вообще-то я готовлюсь к экзаменам. – Каким ещё экзаменам? Часы над каминной полкой затикали громче, отсчитывая секунды до ссоры. – Для поступления в университет. Мать перестала размешивать сахар в чашке и испугано посмотрела сначала на меня, потом на отца, который медленно отложил газету. – Так, так, так. Я что-то не понял. Мы же с тобой договорились. – Мы ни о чём не договаривались. Ты как всегда решил всё сам. – Потому что ты не в состоянии принимать адекватные решения. – Что неадекватного в моём решении? – я начинал закипать. – Абсолютно всё. Кто-то должен будет продолжать руководить фабрикой, когда мы с Альфредом больше не сможем. – Почему ты вечно стремишься исполнять свои желания в ущерб моим? Я напомню, что у тебя есть второй сын. – Из Герберта ничего путного не вырастет! – Виктор! – мать поднялась из-за стола. – Хватит на сегодня. Закончим этот разговор. – Ну да, конечно, – я разочаровано цокнул. – Какое невероятное совпадение, что ты решила всё пресечь только сейчас, когда тема коснулась Герберта. Ничего, всё нормально. Продолжай делать вид, что меня не существует. Уже спустя некоторое время я понял, что если бы смолчал, то не случилось бы в итоге того, что случилось, но в тот момент я чувствовал лишь ликование. Невероятное торжество от того, что высказал всё, о чём так долго думал (и до сих пор считаю, что в моих словах не было ни капли лжи). Краска сошла с лица матери почти в мгновение. Меня всегда удивляло, как пара слов могут вывернуть всё наизнанку. Фраза стала страшным катализатором. Всего за минуту мы с отцом наговорили друг другу столько гадостей, столько ужасных вещей, от которых нам во веки не отмыться. Они не просто перечеркнули, а выжгли, вырвали с корнем всё хорошее, что у нас было и что могло быть. Я уже не помню, что стало последней каплей, когда он выкрикнул: – Убирайся из моего дома и не смей больше переступать через порог! Чашка пролетела через всю комнату, просвистела над моим ухом, и послышался громкий звон. Старинное зеркало в резной оправе молнией расчертила трещина. Осколки медленно осыпались на пол. Всем своим видом оно словно бы говорило, что уже нельзя будет сделать вид, что ничего не произошло. Отец всегда умел эффектно поставить точку. Я вздрогнул и проснулся. Очертания комнаты медленно выступали из темноты. Затёкшие от неправильного положения мышцы шеи напомнили о себе резкой болью, которая отдала сначала в лопатку и плечо, а после сжала стальной хваткой запястье. Я уже успел пожалеть, что поленился подняться в свою комнату и заснул прямо на диване в гостиной. Герберт сидел на корточках возле столика и, чертыхаясь, собирал что-то с пола. При слабом лунном свете блеснули мелкие стёклышки в луже жидкости. – Что-то разбил? – после сна голос был тихий и невнятный. Он дёрнулся в сторону, едва удержавшись от падения, и коротко выдохнул. – Ага. Я слушал как почти бесшумно покачивается маятник, а в окно бьётся муха. Дом резко отмер, будто бы его как и меня разбудил звон. За стенами снова взвыл ветер, заставляя железные ставни поскрипывать. Было около пяти часов утра, когда ключи несколько раз провернулись в замочной скважине. Я прогнал с себя остатки ночной дрёмы, протирая заспанные глаза. В окна лился мутно-белый утренний свет, проходя через кружевной тюль, он разливался узорами по ковру. Молочными разводами проникал в дом и вытеснял из его углов и закутков ещё таившуюся там ночь. Моё размеренное созерцание этого утра бесцеремонно прервали. Герберт закашлялся, быстро туша сигарету и стараясь развеять дым. Я собирался возмутиться, что он курит прямо в доме, но дядя уже зашёл в прихожую и, судя по шепоту, не один. Брат, в отличие от меня, озадачен не был. – Герберт, Френсис, вы чего не спите? – дядя Альфред появился на пороге гостиной, растерянно рассматривая нас, за его спиной силуэтом маячила ещё одна фигура. Через пару секунд мне уже представили Донована Корнелла. Это был мужчина средних лет с копной темно-русых волос. Тот тип людей, располагающих к себе и завоевывающих доверие одним лишь жестом или взглядом. А моё доверие в принципе было несложно завоевать. Он с лёгкой улыбкой пожал мне руку. – Приятно наконец-то познакомиться. Я удивлённо взглянул на дядю, сомневаясь, что тот что-то обо мне рассказывал. – Донован работал на фабрике ещё до твоего отъезда. Он мой заместитель. – ответил дядя на безмолвный вопрос. – А теперь нам надо подняться и кое-что обсудить. Стоило им скрыться за дверью кабинета, Герберт поморщился и сделал вид, что его тошнит. – Тебе он не нравится? Мне показалось, что он… хороший. – Ага, хороший. – брат поморщился. – Настолько хороший, что противно. Он некоторое время стоял и смотрел на пейзаж за окном. Я заметил, что выглядел Герберт несколько болезненно по сравнению с вчерашним вечером: кожа приобрела сероватый оттенок, взгляд, который всегда припечатывал меня к месту, казался мутным. Словно брат и вовсе не спал. – Есть какие-то планы на сегодняшний день? – Что? – что-то в последнее время я стал слишком рассеянным. – А, нет. Планов нет. У тебя есть предложения? – Да. Пошли-ка прогуляемся. – Куда? – Увидишь. Я никогда не любил тайны, загадки и сюрпризы, но это была неплохая возможность провести время с братом. Отказаться – было бы кощунством, тем более когда тот предлагал сам. Мистаун всегда, сколько я себя помню, был малонаселенным городом. Но особенно остро это ощущалось поздним вечером и ранним утром, когда дома уже не кажутся в ночной тьме безжизненными громадами, но люди всё ещё находятся в паутине сна. Утро сегодня было прохладным и звенящим, от реки по улицам тянула влага, делавшая воздух густым и липким. Казалось, что если постараться, его можно будет схватить, и он осядет невидимой росой на ладони. В тишине шаги звучали непривычно громко. Мы направлялись к старой части города. За последние тридцать лет он сильно разросся и занимал два берега реки. Северный – покрытый извилистыми лабиринтами улиц с внезапно возникающими площадями и фонтанами, сохранивший десяток древних особняков (один из которых я мог когда-то называть домом), половина из них уже давно были нежилыми. Южная часть была более новой и продолжала расширяться. Прямые широкие улицы, на которых невозможно заблудиться. Здесь была и школа, и госпиталь, и вокзал, и стекольный завод, где мне было уготовано когда-то работать. Несмотря на мою нелюбовь к этому месту, я прекрасно понимал, что фабрика была для города всем. Почти в каждой семье находился человек, который занимал там какую-либо должность. Никаких учебных заведений кроме школы здесь не было, а уехать из Мистауна не у всех была возможность, поэтому шли в помощники, в подмастерья, чтобы получить работу. Всем она была и для нашей семьи. Основал её ещё мой дед, но настоящую жизнь и развитие дали производству отец и дядя. За пределами города маячил темно-зеленою грядой сосновый перелесок. В детстве я бегал между кирпично-бурых стволов с отслаивающейся пергаментом корой, утопая ногами в удивительно мягком маслянистом песке, перемешанном с высохшей хвоей, из-под которой пробивалась длинными путанными нитями трава. Она клочьями свисала с обрыва, покачиваясь над карьером. При неосторожном шаге комья земли и песка с шуршанием осыпались на его дно. Бесчисленное количество ласточек пикировали с небес к нетронутому ещё копателями склону, который испещряли бесчисленные отверстия – гнезда. Интересно, отец сводил Герберта туда как обещал? Из-за большой разницы в возрасте мы застали родителей совершенно разными людьми. Я помнил мать совсем не тревожной, спокойной женщиной, с лёгкой улыбкой слушавшей за ужином мои рассказы о проведённом дне. Когда брат только родился, моим воспитанием занялся отец. Мы действительно были близки. Когда у него выдавался выходной, мы шли гулять: в парк, на речку или к карьеру. Эти воспоминания иногда возникали в моей голове яркими дымными вспышками. На секунду я мог почувствовать терпкий запах сосновой хвои, нагретой солнцем, плеск зеленовато-прозрачной воды о камни, жар, идущий от песка, скрипящего под подошвами ботинок, мягкими ручейками просачивающегося между пальцев, и тёплые руки на моих плечах, когда подойдя к краю обрыва я из любопытства свешивался вниз. Герберт же долгое время видел мир не дальше нашего дома, а потом – сада. Он был как декоративное растение, которое высаживают в клумбы – слабое и прихотливое. Из-за ограды он наблюдал за проезжающими мимо велосипедами и купающимися на речке детьми. Я видел, как он говорил что-то маме, указывая на них пальцем, а она лишь качала головой. Я один раз не выдержал, сжалился над ним и отвёл к реке. Вода, нагретая за день солнцем, была теплой. Герберт всего пару минут походил босиком по самой кромке, но уже к вечеру слёг с простудой. Мне тогда знатно влетело. Вырвавшись из круговорота своих воспоминаний и мыслей, я осмотрелся: справа от меня рядком возвышались дома, а слева шла невысокая каменная стена, необработанные булыжники выпирали из неё неровными краями. Брат, видя, что я кручу головой по сторонам, сказал: – Почти пришли. Дорога начала подниматься в горку, дома постепенно редели и сошли на нет. Немного запыхавшись, мы оказались на вершине. Город раскинулся внизу за нашими спинами, а спереди под склоняющимися к земле деревьями мелькали каменные кресты и надгробия. Ворона, взмахом крыла рассекая воздух, примостилась на качнувшейся ветке и издала гортанное, скрипучее как проржавевшие петли карканье. Я нервно взглянул на Герберта. Ни мнительность, ни суеверность не были мне свойственны. Но идея прийти на кладбище ранним утром казалась невероятно странной. Я бы даже сказал неприятной, потому что уже прекрасно понял к кому мы пришли в гости. – Давай, – брат качнул головой в ту сторону и двинулся по тропинке. Во мне почему-то начала закипать злость. – Зачем ты это делаешь? Издеваешься? Мстишь за то, что произошло? Он, не останавливаясь, ответил: – Снимаю часть груза с твоей совести. Почки на деревьях ещё не раскрылись, их голые ветви подрагивали при дуновении ветра. Камешки на дороге неприятно хрустели под подошвой при каждом шаге. Серые каменные плиты уже частоколом стояли в моих глазах, когда мы подошли к одной небольшой. Она была немного в стороне от этой толпы. Её основание уже плотно начал облеплять мох, но всё равно, казалось, появилась тут недавно.

Виктор и Анна Эйрнел

1838 – 1877 г.

1840 – 1877г.

Восемь лет. Прошло восемь лет, а я ощущал себя как и прежде. Будто мне всё ещё восемнадцать. Но картина перед глазами напоминала о том, что это чувство ложно. Время остановилось только для меня, а для всего мира вокруг продолжало идти дальше. За много миль от Мистауна легко было создать свою реальность и делать вид, что ничего не сломано. На земле лежали засохшие тюльпаны, кажется, до этого имевшие красный цвет. Герберт их аккуратно поднял, и они зашуршали скрюченными лепестками. – Могила общая? – От тел мало что осталось. Больше места и не нужно было. Я закрыл глаза, стараясь не представлять. Было ощущение, что рана вскрылась. Меня выворачивало от осознания. Снова. Как тогда в кампусе университета, когда ненавистные строчки на бумаге сливались в круговорот. Тот день. Гостиная. И это был последний раз, когда мы друг друга видели. Сколько жестокого мы сказали. Последние слова не должны быть такими ужасными. – Господи… Я так виноват. – Мы все были виноваты в той или иной степени. – пауза, потом тихо, но уверенно. – Они простили тебя. – Я себя не простил. Герберт посмотрел понимающе и кивнул. Солнце взошло ярко и уже не пряталось за домами и деревьями. Появлялись новые звуки. Город отмирал. – Ты считаешь, что пожар подстроен? Это вырвалось неожиданно даже для меня. Спокойствие с лица брата мгновенно улетучилось. Взгляд стал острым и каким-то враждебным. – Это тебе дядя сказал? Что он ещё наплёл? Я, признаться, выпал в осадок. За всё время моего присутствия в доме он о дяде и слова плохого не говорил, голоса не повышал. Эта неожиданная резкость удивляла. – Ничего. Только это. Герберт смотрел некоторое время с недоверием, а потом будто сдулся. – Я знаю, что это было убийство. – Я верю тебе. Никогда не забуду тот взгляд, хотя мелькнул на секунды. Его невозможно описать. Те же эмоции я видел у брошенных собак и кошек, к которым кто-то вдруг проявлял ласку и доброту. Будто сквозь боль и обиду проступает надежда. Он быстро отвернулся и начал шарить в карманах пальто. Чиркнула спичка, и над сигаретой закружился дымок, он медленно поднимался вверх, рассеиваясь в голубоватом небе. – В тот день в доме побывало много людей, – я вздрогнул и неверяще замер. – Утром нотариус. К ужину пришли гости. Не знаю, кто они были. Видел в первый и последний раз. Я что-то вытворил за столом, даже не помню что, в наказание меня заперли в своей комнате. На ключ. Герберт смотрел мимо меня, куда-то в пустоту, проживая тот день снова. Невозможно было представить, с каким трудом ему это давалось. – Гости ушли около восьми. Но через полчаса снова кто-то пришёл. Я слышал, как они разговаривали. Через комнату, в кабинете рядом со спальней, поэтому не то что слов, голоса было не разобрать. Говорили долго и спокойно, потом раздался удар, будто что-то упало, какие-то шорохи совсем близко к стене и тишина. Я не придал этому никакого значения, хотя всё было так подозрительно. – он покачал головой. – Такой идиот. Просто лёг спать. Проснулся, когда уже было нечем дышать, а всю комнату заволокло дымом. Я попытался открыть дверь и, не подумав, схватился за ручку, было чувство будто опустил ладонь в кипяток, видимо, коридор уже горел. Я был заперт, выбора не оставалось. Из комнаты можно было выйти только через дверь или окно. Все наши спальни находились на втором этаже, оттуда до земли было метра четыре. Я даже не хотел представлять, что будет, если оттуда сигануть. – Дальше я не помню почти несколько месяцев. Ничего. Всё какое-то… скомканное. Он втоптал окурок в землю, всё ещё не поднимая глаз. – Ты говорил об этом полиции? – Естественно. – А они? – Сказали, что всё указывает на несчастный случай. Кости были обнаружены в спальне, не в кабинете. И между разговором с неизвестным и пожаром прошло слишком много времени. – Сколько? – Час. Может чуть больше. Время было приличное, но если источник пожара был небольшим, то, чисто теоретически, такая ситуация вполне возможна. Шестерёнки в моей голове закрутились. Мысль, что где-то в Мистауне до сих пор может безнаказанно может бродить человек, убивший наших родителей, заставляла сердце сжиматься от страха и злости. Кровь бурлила, хотелось действовать. Я уже будто бы сходил с ума, хотя думал об этом пару минут. А Герберт? Какого жить так много лет? Иногда мне казалось, что их смерть была какой-то нелепой, внезапной для обычного стечения обстоятельств, но всё равно я долгое время не понимал, почему поверил так быстро. Может быть если бы мы смогли распутать этот узел, то прошлое бы отпустило? Может получилось бы наконец вдохнуть полной грудью и почувствовать себя живым? Просто, чтобы снова испытать счастье. Мы возвращались домой в молчании, не спеша, каждый думал о чём-то своём. Солнце стояло высоко и начинало прогревать воздух. Люди сновали по улицам, торопясь по своим делам. Я вглядывался в их лица, понимая, что Мистаун, возможно, не такой маленький, каким я его считал. Как найти убийцу среди многочисленной толпы, не имея никакой информации? Это казалось бесполезной затеей. Если восемь лет назад это могло быть чисто теоретически осуществимо, но не сейчас. – Ты же помнишь, как идти дальше? – спросил Герберт, останавливаясь на углу одного из домов. – Естественно. – Иди сам. У меня есть ещё дела. Я недовольно посмотрел на него. Знаю, какие у него «дела». – С утра пораньше? Скоро вообще пере станешь возвращаться домой? На удивление брат не разозлился, лишь спокойно усмехнулся и исчез в переулке. Что-ж, это был прорыв.