В ночь перед рассветом

Я сидел на диване в гостиной и пытался читать. Сначала взялся за газеты, которые дядя Альфред складывал стопочкой на стол, но после нескольких скучный статей и новости о мелких кражах, переключился на книги Герберта (я до сих пор иногда удивлялся его любви к чтению, которой в детстве совершенно не наблюдалось), но довольно безуспешно – буквы путались, смысл предложения тут же забывался. Мысли мои то и дело уплывали к пожару и утреннему рассказу. Убийство должен был совершить человек, которого знали мои родители, и который знал их. Он пришёл поздно, пришёл прямо в дом. Всё спланировал заранее, это был не сиюминутный порыв. Убрать в одиночку без шума двух взрослых людей, сидящих в одной комнате, и после этого уничтожить все улики поджогом, зная, что в доме ещё находится ребенок. Насколько бесчеловечным надо быть, чтобы пойти на такое? Должен был быть мотив, причина по которой это совершилось. Личная неприязнь? Вряд ли. Классика жанра – убийство из-за денег, наследства? Я попытался разложить всё по полочкам и проанализировать ситуацию, которая сложилась после трагедии. Мне не нравилось, куда всё ведёт. Фабрика остаётся без одного из управляющих, всё переходит второму – моему дяде. Нет. Это даже бессмысленно. Даже думать об этом казалось неправильным. Что бы добрый спокойный дядя, который на тот момент был разбит смертью невесты, решил убить друга, сестру и их ребёнка? Чудовищно. Бред, полный бред! Я с силой захлопнул книгу. Даже если отбросить все родственные чувства, оставалось много несостыковок и версия была притянута за уши. Кто-нибудь ещё с фабрики? Донован? Тоже не подходит. Во-первых, он не выглядел, как человек, готовый на всё ради продвижения по карьерной лестнице. Ладно, звучало не убедительно. Во-вторых, у него не было причин убивать моих родителей. Он уже к тому моменту занимал пост заместителя, а рассчитывать, что после смерти одного из владельцев фабрики получится занять освобожденное место, было верхом глупости и наивности, а риски быть пойманным были слишком велики. Подозревать было некого просто потому, что я больше никого и не знал или же не помнил. Я заметил, что вообще редко обращал раньше внимание на людей вокруг. Возможно, всё-таки стоило. Это был тупик. Даже в детстве, читая детективные рассказы, сидя по вечерам в кресле перед камином и представляя себя великим сыщиком, кем-то вроде Огюста Дюпена, я с сожалением и разочарованием признавал, что наблюдательности и изобретательности мне явно не доставало, и вскоре такие книги мне наскучили. Во входную дверь громко постучали, чем я был немало удивлён. У каждого жильца имелись свои ключи от дома, даже у миссис Хилл. Был уже поздний вечер, и я с некоторой опаской подошёл к входу и прислушался. С улицы приглушённо донёсся низкий хриплый голос. – Мистер Глейз! Это констебль Дженкинс! Я быстро отворил дверь и вышел на ступеньки. Ранее представившийся констебль немного озадачено взирал на меня, видимо, ожидая увидеть дядю. Мужчине на вид было уже далеко за сорок, глубоко посаженные глаза придавали ему невероятно мрачный вид, а усы грустно поникли. В целом он выглядел как побитая собака. Кстати говоря, посмотрев за его спину, я быстро понял причину его усталости. Расслаблено прислонившись к перилам, Герберт довольно помахивал мне рукой, не нужно было много времени, чтобы понять, что это не от радости от встречи. Он явно был не очень трезв. Я натянуто ему улыбнулся, хотя раздражение уже закипало где-то в груди, и спросил, обращаясь к констеблю. – Он что-то натворил? – ответом мне послужил глубокий и затяжной вдох и такой же выдох. Я терпеливо дождался окончания этих дыхательных практик. – Как обычно. Ничего нового, – это прозвучало как-то печально. – Снова драка, мистер… – Дженкинс выжидающе посмотрел на меня. – Эйрнел. Френсис Эйрнел. – Брат что-ли? Я посмотрел лохматое, мятое, уже потерявшее былое веселье существо на улице, и обречённо произнёс: – Ага. – Соболезную, – буркнул полицейский и добавил уже громче. – Забирайте его. И ещё, передайте мистеру Глейзу, что не составляю протокол последний раз. Герберта в дом я затаскивал за шиворот, чтобы пресечь его излияние бесконечных благодарностей, которыми он осыпал констебля, стремительно с нами распрощавшегося. – Добрейшей души человек, – протянул брат, падая в кресло и откидывая голову на спинку. – Не сомневаюсь. Также как и не сомневаюсь в том, что скоро из-за твоих выходок у нас будут большие проблемы. Слышал? Он больше не будет покрывать это безобразие. – Дженкинс говорит так на протяжении нескольких лет и каждый раз закрывает на всё глаза. – И ты этим пользуешься. – Естественно. Думал, у меня прямо сейчас проснется совесть? Пф… Не. – Где твои ключи? – Какие ключи? – Прекращай клоунаду! Он удивлённо уставился на меня. Я прислушался к звукам на втором этаже, гадая, не потревожил ли мой крик дядю. – Почём мне знать, где они? Утонули наверное. – А зачем ты их кидал в воду? – на эту едкость Герберт вскочил с кресла, став в один рост со мной, и прошипел. – Я по-твоему придурок что-ли? – Уверен, что хочешь услышать ответ? – Иди ты к чёрту. Я продолжал стоять, скрестив руки на груди. Если честно, я уже был так измотан этим дурацким бунтарством, что всерьёз подумывал ударить его книгой, которая так кстати лежала передо мной. Толстая, увесистая. Хорошо поставит мозги на место. Мне было досадно. Почему он снова такой невыносимый? Утром же нормально общались. Каждый раз, делая шаг вперёд, мы за этим возвращались на несколько шагов назад. Может у него традиция такая? Ругаться со мной под вечер. Обидно, что ссоры наши на деле не имели такой серьёзной подоплёки. Мы просто стояли посреди комнаты и спорили друг с другом как малые дети. – Скорее всего они выпали в реку, когда два этих дуболома решили вытрясти из меня мой честный выигрыш. Я в этой ситуации ни при чём. – Шулерство – это не честно. – Ну, не занудствуй, пожалуйста. Герберт скользнул взглядом мне за спину и вдруг, распахнув глаза, вздрогнул. Я, невольно испугавшись, обернулся. Гостиная, холл, лестница, скрытая в тени, пустовали. Но сердце уже было не остановить. Оно пустилось в пляс и колотилось как ненормальное. Дом показался каким-то враждебным. Отголоски этого чувства у меня остались ещё с сегодняшней ночи. Я посмотрел на брата, сощурив глаза. – Если это твоя дурацкая шутка… – Конечно, это шутка. Там никого не было и быть не может. – Разочарую, но чувство юмора у тебя отвратительное. Всё. С меня на сегодня достаточно этой ерунды. Пора спать. Я направился к лестнице. – Стой! – Герберт немного нервно смотрел то на меня, то на второй этаж, куда мне надо было подняться, но потом резко выдохнул, ссутулившись. – Нет, ничего. Иди. Спокойной ночи. Думаю, не надо говорить, что спокойной ночь не была. Мне то и дело чудился скрип половиц, тихие шаги и шепот. Утром за завтраком дядя встревоженно поглядывал то на меня, то на Герберта. Нельзя сказать, что беспочвенно. Я заснул ближе к рассвету и теперь выглядел помято и чувствовал себя также. А на брате, видимо, сказывалось похмелье. Итак бледная кожа теперь приобрела цвет болотной тины. В целом, вид у него был такой, будто его сейчас вывернет прямо в тарелку. А вот не надо было напиваться. Если бы не дикая усталость, я бы даже позлорадствовал. – Вы двое вообще сегодня спали? – спросил дядя Альфред, когда братец в очередной раз уронил ложку. Мы, не сговариваясь, пожали плечами. – Что-ж, тогда, возможно, вам стоит наверстать этой ночью, – он обращался к нам обоим, но смотрел в первую очередь на Герберта, который старался почему-то с ним взглядом не пересекаться, как впрочем и со мной. Я упустил, в какой момент тишина стала напряжённой, её сопровождало тревожное тиканье и лязг железа о тарелку. Альфред задумчиво сидел, подперев голову рукой, и хмурился, потом резко, словно кто-то нажал на рычаг, повернулся в мою сторону и подозрительно прищурился. Надо сказать, что потребовалось использовать всё обладание, какое только у меня имелось, чтобы не заёрзать под пристальным взглядом. Желая подавить чем-то, возникшее чувство неловкости, я потянулся за новой утренней газетой, которая лежала на краю стола. Тонкая бумага захрустела и зашуршала под давлением пальцем, в нос ударил знакомый запах типографской краски. Я на самом деле не собирался её читать, просто скользил взглядом по текстам. Никогда не понимал, что могло привлекать в них моего отца и дядю – ничего хорошего никогда в газетах не печатали. Тут взгляд мой споткнулся о заголовок, напечатанный крупными, кричащими буквами:

«РАССЛЕДОВАНИЕ СНОВА В ТУПИКЕ?

Почти три недели назад, 24 марта мисс Джонс, проживающая в 3-ем квартале на Тупиковой улице, сообщила в полицию о пропаже своего квартиранта мистера Беннета, которого она не видела двое суток. Согласно её словам, мистер Беннет вышел из дома вечером 21 марта, но обратно не вернулся. Полиция взялась за дело без особого рвения, так как вышеупомянутый гражданин не славился хорошей репутацией, не раз задерживался за пьяный дебош. Был устроен обыск на квартире пропавшего, прочесаны улицы города и берега реки, опрошены возможные свидетели, но результата это не принесло. Комментарии по этому поводу полиция пока не давала, но судя по тому, что дело не двигается с мёртвой точки, его собираются закрыть. Хочется напомнить нашим читателям, что это уже второе бесследное исчезновение за последнее время: 7 октября прошлого года домой не вернулся молодой мистер Кларк. Также за промежуток, длинной почти в десять лет, пропали: миссис Гленн, мистер Боунс, мистер Пирс, мистер Ричи и Лоуренс. И это только известных нам. Совпадение ли это, или же по улицам Мистауна бродит маньяк? А пока полиция сидит, сложа руки, мы советуем жителям не перемещаться по городу по-одиночке и не покидать свои дома после наступления вечера.» Некоторые из этих фамилий показались мне знакомыми, вряд ли я их знал, скорее когда-то давно из-за этих событий они были у всех на слуху. В любом случае, это было не важно. Даже спустя некоторое время я не смог бы сказать, что эта мысль была однозначно не верна. Связь между исчезновениями людей, смертью моих родителей и некоторыми событиями, которым ещё только предстояло произойти, установить было тяжело, хотя и не невозможно. Но опять же, повторюсь, детективом я был неважным. Послышался скрип ножек стула о пол. Дядя встал из-за стола и выжидающе посмотрел на меня. Я чуть не забыл, что должен был сегодня вместе с ним идти на фабрику. Альфред предложил мне работать там, но по своей профессии, а не управляющим. Признаться честно, сначала я категорически отказался. Меня жгла мысль, что желание отца сбудется, пусть даже таким образом. Но после вчерашнего утреннего разговора с братом, подумал, что в этом не будет ничего плохого. Поэтому мы с дядей договорились и решили, что стоит хотя бы просто посмотреть. В спешке попрощавшись с Гербертом, мы вышли из дома. Идти было недалеко – от силы минут десять, а учитывая скорость с которой передвигался дядя Альфред, то в разы меньше. Эта быстрая и рваная походка прослеживалась и у брата, и я в который раз отметил, что черт родителей, кроме внешних, естественно, у него почти нет. Разве что, неспешная манера речи, которая была свойственна нашей матери. К дверям фабрики с улиц стекались люди, рабочие всех возрастов: от молодых парней до стариков, даже было несколько женщин. Я видел пару приветственных жестов, брошенных в сторону дяди, на которые он с охотой отвечал. Все казались, если не весёлыми, то оживленными. В этой толпе ощущалось какое-то чувство общности. Один я был словно не в своей тарелке. Стало спокойнее, только когда мы вошли в здание и люди стали расползаться по цехам и мастерским. – Какими судьбами? – послышался за спиной уже знакомый голос. Донован передал дяде крупную стопку документов и снова перевёл взгляд на меня, тепло улыбаясь. – Да так, заглянул просто. Хочу посмотреть, что изменилось за это время, – мужчина понимающе кивнул. – Насчёт этого, – дядя устало вздохнул, не сводя взгляда с бумаг. – Если тебе не сложно, не мог бы ты устроить Френсису небольшую экскурсию, чтобы я не волновался, что он заплутает. Первые десять минут мы стойко пытались рассматривать цеха, оснащение, следить за работой трудящихся, но вскоре, преодолев неловкость, переключились на более отвлеченные темы. Донован оказался приятным собеседником. Немного смущаясь, он рассказывал о своей довольно большой семье, работе на фабрике, и я невольно подумал о том, что не против проводить так каждый день. Интересно, сдружились ли бы мы, если бы познакомились восемь лет назад? Может, вели бы подобные разговоры за чашкой кофе во время обеденного перерыва здесь. Я же в свою очередь поведал о жизни в большом городе, местах за пределами Мистауна и жизни в университете. В какой-то момент мы заговорили о Герберте. – Кажется, он меня недолюбливает, – признался мне заместитель дяди, стараясь пригладить торчащие волосы, а потом немного встревоженно спросил. – Возможно, не очень красиво с моей стороны спрашивать, но он говорил вам, почему? – Не обращай внимания, он и меня недолюбливает. Мне бы очень хотелось, чтобы с братом было всё также просто как и с Донованом. – За что? – За то, что уехал и не возвращался. – У вас была веская причина, – он пожал плечами. – Иногда люди готовы пойти и на большее в попытке защитить себя. Отпустите эту ситуацию, он тоже когда-нибудь отпустит. Несколько крупных окон выходили на запад – наверняка вид на закат здесь открывался невероятный, но пока был день и просторный кабинет заливало светом. Вдоль стен располагался диван и шкафы с множеством папок, бумаг и картотек. Рабочий стол был практически пустым за исключением чернильницы и фотографии в рамке. Одна из редких – на ней мы все: мать улыбается, положив ладони мне на плечи, слева от неё ещё молодой дядя, а справа – отец, держащий Герберта на руках, которому от силы четыре, за нашими спинами маячат светлые стены ещё целого особняка. Им не дали возможность наблюдать, как растёт младший сын, не дали возможность спокойно встретить старость. Разве они заслужили такой страшный конец? Сгореть, превратиться в обугленные кости. Разве это было справедливо? – Справедливости нет в этой жизни, Френсис. Никогда не было. Людям свойственно рождаться и умирать. Видимо, я произнёс последнюю фразу вслух. Дядя, стоявший у одного из шкафов, разгребавший старые заметки моего отца, смотрел на меня как на несмышленого ребенка. – Да, а другим свойственно решать за других, когда жить, а когда умирать. – Многое подвержено случайностям, которые мы не можем контролировать. Эта одна из них. – Вы же не верите всерьёз в этот бред? Это было убийство. – С чего ты взял? Ты не можешь этого знать, – тонкие пальцы продолжали спокойно перелистывать бумаги. – Герберт знает. Почему же вы не прислушаетесь к нему? Альфред мгновенно посуровел. – А я ещё утром заподозрил неладное. Если мне не изменяет память, единственное, о чём я тебя просил, не разговаривать с братом на эту тему. Я не стал уточнять, что первым этот разговор затеял как раз Герберт, из чистого упрямства. – Почему?! – не выдержал я, хлопнув ладонью по столу. – Почему вы так не хотите ему верить? Стечение обстоятельств, несчастный случай! Почему закрываете глаза на пробелы в официальной версии? Буквально есть свидетель, который утверждает обратное. Я начинаю думать, что вы покрываете убийцу. Что-ж, после этой фразы убийство по-настоящему могло произойти. Тон дяди мгновенно стал ледяным. – Потому что не стоит принимать слова Герберта за чистую монету. Мне казалось что я начинаю сходить с ума. Почему меня не хотят слышать? Почему его не хотят слышать? Хотелось швырнуть что-то тяжёлое. В окно, в стену, об пол. Так, чтобы оно разбилось вдребезги, разлетелось на сотни кусков. – Только потому что ему было одиннадцать, потому что он был ребёнком?! – Потому что он больной! В наступившей тишине можно было услышать шипение лампочки под потолком. Я не до конца понял смысл произнесенной фразы, но чувство ужасного оцепенения уже сковывало в тиски. Дышать вдруг стало как-то тяжело. Было ощущение, что сердце, до этого яростно трепыхавшееся в клетке рёбер, рухнуло обессиленной птицей на дно, не подавая признаков жизни. – Что? – Сядь, – взгляд немного смягчился. Альфред указал на кресло позади меня, пока я бормотал что-то бестолковое. – Нет, нет. С ним всё в порядке. Ты вообще о чём? – Я хочу сказать, что Герберту не всегда можно доверять относительно процессов, происходящих в его голове. – То есть, по-вашему, он сумасшедший? – я, если честно, не понимал, плакать мне или смеяться. Что за нелепость? Герберт был обычным, нормальным. Со своими тараканами, но не психом. – Он говорил тебе о том, что происходило уже после пожара? – Сказал, что не помнит несколько месяцев. – Это не так, Френсис, – осторожно произнёс дядя с отвратительной жалостью в глазах. Жалостью ко мне, к моей наивности, невнимательности и безоговорочной вере людям. – Он мне лгал, так вы хотите сказать? – Боюсь, что да. Не из злого умысла. Просто не хотел, что бы ты относился к нему предубеждённо. – Он адекватен, он не сумасшедший. Вы специально меня путаете, да? Хотите, чтоб я отстал? Хорошо, отстану. Только не надо наговаривать на собственного племянника. Я попытался встать и уйти, но мягкий толчок отправил меня обратно в кресло. – Френсис, я понимаю, что ты не хочешь мне верить, но, пожалуйста, выслушай. То, что произошло в ту ночь, изменило многое. И Герберта тоже. Он постоянно говорил, что в доме кто-то есть, никому не верил, когда его пытались разубедить. Я не думал, что это что-то серьёзное, но потом начались галлюцинации. Герберт слышал шаги и разговоры в пустой комнате, думал, что его кто-то трогает, видел какие-то жуткие фигуры. Доходило до истерик. Врачи выписали сильные успокоительные, и через несколько месяцев стало лучше. – Сейчас с ним всё нормально. Он ведёт себя как обычный человек. – Почти. Но твой брат никогда не вылечится. Сигареты, алкоголь, лекарства просто помогают уйти от ненужных мыслей. И он частично научился отдавать отсчёт тому, что видит и слышит. Поэтому я не хотел, чтоб ты лишний заговаривал с ним о пожаре. Я же вижу, что становится хуже. Думаю, и ты видишь. Я стоял перед входной дверью и решался войти. Это напомнило мне тот день, когда я вернулся в Мистаун, когда стоял на пороге и думал, не развернуться ли, прыгнуть на первый же поезд, отправляющийся из города. Может, это чушь, розыгрыш, дурацкая шутка? Но чем сильнее я пытался опровергнуть дядины слова, тем сильнее убеждался в обратном. Болезненный вид, бессонница, вздрагивания. А вчера? Он правда что-то увидел? Галлюцинация? Нет, нет. Всё пустые домыслы. В тот момент Герберт был пьян – многое и здоровому человеку может показаться. И должен же я был хоть раз видеть, как он принимает лекарства, пусть и наше общение было довольно скудным? Чёрт. Я влетел на кухню, где стояло единственное мусорное ведро на весь первый этаж. Оно было почти полное – давно не выкидывали. Это было очень хорошо. Забыв про какую-либо брезгливость, я разгребал клочки от упаковок, объедки, овощные очистки. Наконец блеснул первый осколок темно-зелёного стекла, затем второй, похожий на горлышко, третий и множество совсем маленьких. Они царапали кожу и впивались в пальцы от судорожного и слишком сильного сжатия. Словно пазл я собирал фрагменты ярко-розовой этикетки. Одного кусочка не хватало, но того, что получилось уже было достаточно, чтобы прочесть. Лауданум. Герберт появился на кухне максимально не вовремя, немного удивлённо взирая на меня. Я прекрасно понимал, как странно данная картина выглядела со стороны, но мне было не до этого. – У тебя всё нормально? – Ага. – в голове стучала кровь. – Ты копаешься в мусоре. Спятил что-ли? – он расслабленно привалился к дверному косяку. – Иронично, что об этом мне говоришь ты. Иногда я забывал, что рот лучше стоит держать на замке. – Что? – Что слышал, Герберт, – возможность перевести всё в шутку тоже была успешно провалена. – Дядя мне всё рассказал. Чистый блеф. Я не был ни в чём уверен, пнув осколки к его ногам. Сама бутылочка успокоительного мало что значила – их продавали десятками в аптеке. Опиумные настойки пользовались довольно широким спросом, даже несмотря на давно введённые ограничения по продаже. Чисто теоретически, его могли бы принимать и дядя, и миссис Хилл, и даже я, но важно то, какое значение придавал ему брат, учитывая фразу, что я произнёс. Если бы он посмеялся, назвал меня придурком и ушёл, просто пожал бы плечами, можно было сделать вид, что разговор, произошедший на фабрике с дядей был глупым сном, а я – полным дураком, которому легко задурить голову. Но Герберт замер, скрестив руки на груди и смотрел так, будто я резко превратился в страшное чудовище, что готовится его растерзать. В этот же миг раздался звон всех моих разбитых надежд на благополучный исход этого дня. Мы кружили вокруг друг друга в этом молчании как дуэлянты, ожидая, кто нанесёт первый удар. Я, честно, не мог сказать, что чувствовал. Злости не было. Просто всё перевернулось с ног на голову. Почему я не имел права знать столь значительную вещь о своём брате? Ни в одном письме дядя даже ни разу не упоминал о каких-то проблемах со здоровьем. Можно ли считать историю Герберта о пожаре правдивой? А меняло ли это знание для меня что-то? Хотелось сказать, что нет. Но было ли это правдой? Но одно точно понятно, сейчас это не имело значения хотя бы потому, что убийцу найти не представлялось возможным. – О да, узнаю этот взгляд. Теперь я для тебя псих? Душевнобольной? – чужой голос был полон яда и желчи. – Тоже теперь думаешь, что я всё выдумал? Или может боишься, что я кинусь на тебя с ножом или задушу во сне? А может как и те полицейские обдумываешь версию, что и дом поджёг я? Я солгал бы, если бы сказал, что такая мысль не мелькала у меня в голове. Но эта была просто мысль, которая пролетела мимо, не успев толком сформироваться. – Скажи хоть что-нибудь, – теперь звучала отчаянная мольба от которой моментально стало некомфортно. А я хотел бы что-то ответить, опровергнуть, всё сказанное им выше, сказать, что ничего страшного не произошло, что всё будет нормально, и я ему верю. Но всё-таки молчал. Вообще люди не понимают, что молчание зачастую говорит больше чем слова, которые я в тот момент так тщательно пытался подобрать. Видимо, замешательство на моём лице Герберт истолковал по-своему – секунда и входная дверь хлопнула с невероятным грохотом от которого сотрясся весь дом, а посуда в серванте противно зазвенела. Я вдохнул, только сейчас осознав, что всё это время дышал настолько поверхностно, что воздуха перестало хватать. В конечностях появилась мелкая дрожь, они казались слишком тяжёлыми и тянущими к полу, а свет лампы был слишком ярким для слезящихся от напряжения глаз. Я прошаркал к дивану в гостиной, желая только одного – уснуть и спать настолько долго, насколько это возможно. Плевать хотелось на дядю, на Герберта и на весь мир, но мечтам не суждено было сбыться. За окном небо на горизонте начинало желтеть. Близился вечер. Точно нарочно передо мной проплыли строки утренней статьи: «…мы советуем жителям не перемещаться по городу по-одиночке и не покидать свои дома после наступления вечера». Страх за Герберта начал накатывать волнами, возвращая в осмысленное состояние. Идти приходилось быстро – я знал лишь примерное направление пути брата. Где он конкретно проводил вечера и ночи, узнать никогда не получалось. Кабак ли, курильня, бордель, всё разом, или в каком здании это заведение находится – понятия не имел. Мне повезло, я догнал его через пару улиц от моста. Он брёл рассеяно, не спеша, пиная носками ботинок мелкие камушки и ежась от прохладного воздуха, потому что выбежал без пальто. – Отвали. – ответил брат, стоило ему повернуться на звук моих шагов. – Перестань. Пошли домой, уже темнеет. – Не хочу. – он продолжал идти, не думая останавливаться. – Почему? – Не желаю смотреть на ваши физиономии полные этой гадости. – Ты о чём вообще? – попытка взглянуть в его лицо не увенчалась успехом. – Жалость, разочарование, недоверие. Дядя так смотрел, и ты будешь. Я рассерженно схватил его за локоть, развернул, прервав тираду, и встряхнул, заставляя посмотреть на меня. – Ты видишь что-то из этого в моих глазах? – он поднимал взгляд неохотно, с опаской. Единственное, что сейчас в них можно было разглядеть – усталость. Герберт вглядывался долго, после с некоторым неверием покачал головой. – Идём. Дядя будет волноваться. Всю дорогу обратно мы молчали. В этот вечер закат был необыкновенно ярок. Солнце почти потонуло за тёмным краем земли, озарив алыми и багровыми всполохами небо, уходя в высь, они темнели, становясь пурпурными, и полностью сливались с синевой. На тяжёлых облаках свет висел оранжевой бахромой, превращая их в диковинных существ. Невольно я остановился. Герберт, совсем закоченев от холода, убежал далеко вперед. Смутное ощущение тревоги, появившееся час назад, так и не покинуло меня. Оно зудело и жгло где-то внутри, заставляя самые жуткие мысли жаться в дальнем уголке сознания. Я уже поднимался на последние ступени крыльца, когда угол двери, резко распахнутой, чуть не расшиб мне лоб. Хотев уже выплеснуть все накопившиеся за день эмоции, но осёкся: Герберт стоял на пороге дома с круглыми от испуга глазами, беззвучно открывая и закрывая рот, точно рыба, выброшенная на песок волнами. – Что? Он попытался жестами показать мне что-то, но движения его были такими рваными и неуклюжими, будто управление своим телом стало ему не под силу. Тут я заметил её. Кровь стекала с его ладоней по пальцам и мелкими тёмными каплями шлёпалась о верхнюю ступеньку. Не знаю почему, но я сразу понял, что это не его. Дальше всё как во сне. Сбивая в темноте предметы с тумбочек, я заглядывал в комнаты. Коридор. Кухня. Гостиная. Ещё никогда лестница на второй этаж не казалась такой длинной. Дверь в дядин кабинет была приглашающе распахнута. Отсюда мне был виден лишь чёрный силуэт, грудой лежащий в полуметре от порога. Воздух вдруг стал слишком густым и горячим. Судя по звукам снизу, Герберта нещадно рвало. Страшась картины, что могла передо мной раскрыться, я подходил медленно. По телу разливался холод. Ощущение, что лёд покрыл тонкой коркой все органы, заставляя не чувствовать ничего кроме ужаса. Дядя лежал лицом в пол, под ним впитываясь в ковёр, расплывалась небольшая лужа крови, редкие волосы на затылке потемнели и слиплись, рядом круглыми стеклышками поблёскивали перекошенные от падения очки. Стоило благодарить темноту, что позволила мне не лицезреть и половины ненужных деталей и подробностей. Застучали тяжёлые сапоги. Рядом возник человек в форме. Не без труда я узнал в нём знакомого констебля, тоже изрядно испуганного. – Мёртв? – спросил он хрипло. Трогать тело – последнее, что я хотел делать, но опустил подрагивающие пальцы на чужую шею. Тишина. Тишина. Я надавил сильнее. Тишина. Я уже собирался было убрать руку, когда слабый, еле ощутимый толчок прошиб меня насквозь.