В ночь перед рассветом

У ночи есть удивительная способность обнажать человеческие души, снимая с них оболочку, в которую мы изо дня в день кутаемся как в пальто. Ночь – это столкновение размеренности и сумбурности, переломная граница между живым и мёртвым. Ночь – это обратная сторона зеркала, где мы можем увидеть привычные вещи совершенно под иным углом. Невероятное становиться реальным, проблемы – ничтожными, а незаметное – значительным. Это другой полёт мыслей, фантазии и чувств. Она даёт нам новое дыхание, но взамен погружает в липкий мрак. После её окончания ты не будешь прежним. Она меняет тебя, разламывает на кусочки и собирает снова. Кажется, с того момента, ночь для нас не закончилась даже с восходом солнца. Герберт спал тревожным сном. Брови его были нахмурены, а глаза под веками безостановочно метались. Он наотрез отказался подниматься на второй этаж и лёг на диване в гостиной, даже не снимая ботинок. Но это уже было не столь важно – за последние несколько часов в доме побывало множество людей, истоптавших грязной обувью все ковры. Доктора, полицейские сновали туда-сюда, назойливо мельтеша. Детектив пытался нас допросить, но из этого ничего не вышло. Я толком ничего не знал, а брат голос так и не сумел подать. Дядя Альфред был жив. Пока. Удар, который должен был стать смертельным, был нанесён тяжёлым предметом и пришёлся на область затылка. Этим самым предметом оказалось пресс-папье, стоявшее ранее на столе в кабинете. Сейчас вход туда был опечатан, чтобы никто не зашёл. Не то что бы мы хотели это делать. Мне бы хотелось подумать, поразмышлять, пока детали происшествия были ещё свежи в памяти. Но чувство облегчения и усталости после перенапряжения действовали парализующе, не давая возможности думать о чём-то, кроме очевидных вещей. Медленно начинало светать. Я просидел в кресле без сна всю ночь, лишь изредка погружаясь в лёгкую дремоту, из которой меня вырывал любой самый тихий шорох. Всё происходящее вокруг мало походило на реальность, будто в какой-то миг я вселился в персонажа книги. Страх, боль, усталость и отчаяние – всё это было будто бы чужими эмоциями, которым я просто позволял проходить через себя. Наверное так и должно быть. Иначе бы люди наверняка бы сходили с ума. В приемной было душно. Мы сидели, кто привалившись к стене, кто сгорбившись на стуле, и пытались расслышать хоть слово из-за закрытой двери. Сейчас допрашивали констебля Дженкинса. Вчера вечером он дежурил в нашем районе и, судя по примерному временному промежутку, проходил мимо дома в тот момент, когда совершилось нападение, чем полицейский был несомненно удручён. На минут пятнадцать позже нас прибыл запыхавшийся Донован, плюхнувшись на освободившееся место рядом со мной. Был он не один, вместе с ним пришла незнакомая мне пожилая женщина в зелёной шляпке, которая позже оказалась хозяйкой квартиры, где проживал заместитель. – Что произошло? Мне сказали, что что-то случилось с мистером Глейзом. Когда мы прощались, ваш дядя был в полном здравии. Я краем глаза увидел, как Герберт закатил глаза. – На него было совершенно нападение в собственном кабинете. Сейчас он в больнице. Донован побледнел так сильно, что я было решил, что он собирается упасть в обморок. – Боже правый. Не мог же никто не заметить, что произошло? – Свидетелей, к сожалению, нет. Он покачал головой. – Невероятное везение для преступника, вам так не кажется? Никогда никаких свидетелей. В кабинет я входил предпоследним. Детектив Клаус мне не понравился сразу же. Долговязый и худой, с длинным носом и обрюзгшим лицом. Небольшие прищуренные глазки сверлили во мне дыру из-за очков в роговой оправе. Он походил на грифа, сидящего на ветке в ожидании ослабевшей добычи. Серые стены и мигающий свет. Длинные пальцы, выжидающе барабанящие по столешнице. На окне засохшее растение, уныло свешивало свои листики. Стул противно скрипнул под моим весов. – Френсис Джонатан Эйрнел, я так понимаю? – не дожидаясь ответа, он продолжил. – Не могли бы вы как можно подробней описать ваш вчерашний день. Из всего рассказа я упустил только тему нашего разговора с дядей, а после – Гербертом. – Значит, вы говорите, что ваш брат зашёл в дом первым? Насколько вы задержались на улице? – Не больше минуты. Детектив недовольно поджал губы. – А если ещё подумать? Может быть у него было достаточно времени, чтобы подняться в кабинет и напасть на мистера Глейза? – я удивлённо вскинул брови. Что за чепуху несёт этот человек? – Думаю, вы и сами знаете каков ваш брат. Он всё-таки не отличается примерным поведением. Мог задолжать кому-то крупную сумму, которую ваш дядя не хотел оплачивать, но при смерти которого всё немалое имущество переходит наследнику, то есть ему. Неплохой выход из ситуации, не так ли? Что-ж, если это был единственный детектив на весь Мистаун, не удивительно, что дела не раскрываются. – У вас есть документы, чеки или хотя бы показания , подтверждающие, что мой брат кому-то что-то должен или крупно проиграл? Иначе это просто голословные обвинения. Он переплел свои длинные пальцы, откладывая блокнот, в котором делал пометки. – У вас были конфликты с мистером Глейзом? – Нет. – А у… – Нет, – резко прервал я его. – Вы не дали мне договорить. – Я понял, что вы хотели спросить. Нет. – Какие у него были отношения с подчинёнными на фабрике? – резко поменял тему детектив Клаус, не сводя с меня острого взгляда. – Думаю, вам стоило спросить об этом его заместителя. – Не волнуйтесь, я знаю, как делать свою работу. Из кабинета я буквально вылетел и, быстро кивнув на дверь Герберту, приглашая его туда, вышел на крыльцо полицейского участка. Хотя я не очень хотел оставлять брата одного с этим ненормальным, понимал, что пользы от сидения в коридоре тоже не будет. Ситуация складывалась интересная. Между моим уходом, а после – возвращением, прошло не больше получаса. Дядя покинул фабрику вместе с Донованом в семь с небольшим и, когда дошёл до дома, нас там уже не было. Само нападение по словам детектива и врачей произошло где-то в двадцать минут восьмого, в это же время под нашими окнами проходил констебль, а с заместителя снимались почти все подозрения в преступлении, так как хозяйка квартиры утверждала, что в это время тот уже был дома. Единственное, в чём я был уверен на все сто процентов – это совершил тот же человек, что и устроивший поджёг. Сомнений не могло быть никаких. Только вот почему именно сейчас? И почему не стал в этот раз подстраивать несчастный случай, а сделал всё грязно и грубо? Герберт вышел на крыльцо с пустым взглядом и тут же закурил. У меня не хватило сил его одёрнуть, да и желания особого не было. Пусть курит раз ему от этого спокойнее. – Может это я виноват? Я чуть было не подавился воздухом. – Что тебе наплёл этот детектив, что ты пришёл к такому выводу? Брат поморщился и выпустил изо рта клубы дыма. – Он тут ни при чём. Просто я тут подумал, помнишь, я ключи потерял? А вдруг они не в воду упали? Вдруг те амбалы их подобрали и… – Откуда они бы узнали, где ты живёшь? – оборвал я его. – Проследили? – Ты сам то в это веришь? – Я, если честно, во всё готов сейчас поверить. Он пожал плечами, а я задумался. Проверить эту теорию на самом деле лишним не будет. Хотя бы одну версию надо было вычеркнуть. – Как насчёт того, чтобы сходить туда, куда ты там обычно ходишь, и понаблюдать? – Серьёзно? Ты же у нас весь такой правильный? – ответил он, но беззлобно, скорее растерянно. – Ну это же для дела. Да и не думаю, что там будет что-то из ряда вон выходящее. – Вы, тихони, умеете, однако, удивлять. Уже когда мы в сумерках подошли к тяжёлой двери на углу кирпичного здания и стали спускаться вниз по крутой лестнице, я понял, что ошибался. Местечко было злачное. Края каменных ступеней крошились и осыпались вниз. В полной темноте я чуть не споткнулся о чьё-то бесчувственное тело. Уже отсюда был слышен гул и многоголосье. Такие заведения не вызывали у меня ничего кроме брезгливости и презрения к людям, их посещающим. Помещение было погружено в полумрак. Свет шёл лишь от нескольких керосиновых ламп под потолком, покрытых лёгкой копотью. Кто-то уже бесформенной грудой лежал возле стен, кто-то постукивал по столу кружками, кто-то курил трубки, судя по блаженным лицам, набитые какой-то дрянью. Заметив мой взгляд и Герберт прошептал: – Опиум. Не стану притворяться, что не разу не видел такой картины. У нас на кампусе парни частенько баловались чем-то подобным даже под угрозой исключения. Мне предлагали пару раз присоединиться, но мысль об искажённом и затуманенным веществами сознании всегда отвращала. – Надеюсь, ты этого не делал? – ответом мне послужила тишина и немного смущённый вид, на что я мог лишь невольно цокнуть языком. – Если тебя успокоит, я делал это один раз. – А что так? – ехидно поинтересовался я. – Голова на следующий день болела жутко. В дальнем углу компания из шести человек играла в рулетку. Раскатистый хрюкающий смех ударил по барабанным перепонкам, и я недовольно поджал губы. – Тебе серьёзно нравится проводить здесь почти каждый вечер? Ставить себя на один уровень с этими людьми? Герберт, они уже давно на самом дне существования. – Здесь есть вполне себе приличные люди. Кто-то приходит повеселиться, кто-то заработать, а кто просто забыться. Я не сильно отличаюсь от них. Действительно, этот спуск по наклонной, до крайней точки мог понять только человек или бывший там уже, или близкий к этому. Выпивка, наркотики давали возможность убрать гнетущие мысли. Создавали красивую иллюзию счастья и жизни. Мы отошли немного от центра, чтобы не привлекать внимания. – Только, пожалуйста, не начинай сейчас ничем такого рода увлекаться. Не при мне. – Я бы не стал, когда дядя… – возмутился он. – И ты сам сказал, мы тут по делу. Кстати, какой у тебя план? – У меня его нет. Будем импровизировать. Герберт хотел было возмутиться, но не успел. На нём практически повис, качаясь как матрос на палубе во время шторма и размахивая кружкой, из которой выплёскивалось содержимое, долговязый смуглый не очень опрятный парень с темными вихрами на голове. – Берти! – воскликнул он громко, но никто не обратил на это внимание и голос потонул в общей какофонии шума. – Чего это тебя вчера не было? – Дела были, – брат натянуто улыбнулся. – Зря! Тут такая веселуха была! Не хочешь поиграть? Там вон место скоро освободится. Кажется, старина Бёрнс уйдёт сегодня без штанов. – Нет, Энди, спасибо. Я сегодня не играю. – Извини, совсем забыл, что ты не любишь рулетку, потому что у тебя не получается в ней мухлевать! – он пьяно захихикал. – Не стоит орать об этом на всю округу. – Да ладно тебе! Об этом итак все завсегдатаи знают, просто не могут поймать на горячем. – наконец Энди заметил невольного слушателя, то есть меня. – А это кто? – Это мой брат. – Брат? – он прищурился и икнул, оглядывая меня с ног до головы. – Ты не говорил, что у тебя есть брат. Герберт пожал плечами. Кажется, разговор тоже начинал ему надоедать. Нам повезло. Спустя пару глотков парень, исчерпав все свои возможности вести осмысленный диалог, громко булькнул и стал сползать по стеночке вниз. – Интересные у тебя друзья, Берти. – протянул я. Брат недовольно пнул меня в голень. – Не смей так меня называть. Гадость какая. – А ему можно? Интересно получается. – Ему бесполезно что-либо объяснять и просить. – Что-ж, я рад, что ты обо мне более высокого мнения. – И не мечтай, – Герберт фыркнул, а потом вдруг замер. – Смотри, вон они. Я посмотрел в ту сторону, куда он кивнул, и увидел двух рослых мужчин, формой своей напоминавших квадрат. Лица мрачные, свирепые. Настоящие мордовороты. – И кто они такие? – Помощники хозяина данного заведения, его цепные псы. Чуть что не так, натравливает их на посетителей. – А какое ему или им дело до денег, которые ты выиграл? – Ну так выиграл я у него, – Герберт довольно улыбнулся. Я покачал головой. – А ты уверен, что стоило сюда приходить? Не думаю, что они будут рады тебя увидеть здесь. – Во-первых, это была твоя идея. Во-вторых, именно поэтому мы стоим в тени. – Слушай, – пришла мне в голову мысль. – А у вас здесь появлялся некий человек по фамилии Беннет? – Может быть, – пожал он плечами и убрал руки в карманы. – Сюда много кто приходит, всех не запомнишь. Да и я, если честно, не вожу знакомства с каждым посетителем. В этот момент я как назло пересёкся взглядом с одним из тех двоих, чем привлёк к себе внимание. Естественно, заметить брата, стоящего бок о бок со мной, ему не составило труда. Громила толкнул локтем своего товарища. Секунда, и уже они оба стали спешно продвигаться в нашу сторону. К выходу не успевшего понять, что происходит, Герберта я тащил практически волоком, не обращая внимания на недовольных посетителей, которых пришлось растолкать. Лестницу на этот раз мы преодолели невероятно быстро, перескакивая сразу через несколько ступеней. В темноте я мог различить только маячившую передо мной спину брата и звуки погони позади. Интересно, сколько это он выиграл, что за ним чуть ли не охота ведётся? Казалось, что внизу мы провели минут пятнадцать, но уже стояла глубокая ночь. Фонарей в городе было мало – в основном на крупных площадях, а вот улицы постоянно были погружены в полумрак. Я не помнил, каким путём мы сюда добрались и теперь безуспешно пытался разглядеть хоть что-то. За дверью раздался грохот. – Туда! Быстрее! – Герберт толкнул меня в сторону переулка. Побег был бесконечным. Кирпичные стены, с отслоившейся штукатуркой, дороги, выложенные, то плиткой, то булыжниками мелькали, сменяли друг друга, пока перед нами не раскинулась река. Из-за того, что пришлось петлять, мы вышли на окраину города, к востоку от моста – единственного места, которое могло служить переправой на другой берег. Но дойти до него было не суждено. Преследователи выбежали из каменного лабиринта с другой улицы, отрезав нам путь. Теперь бежать можно было только за пределы города, где дома уже начинали сменяться деревьями, которыми густо засадили пустошь. Расстояние между нами и двумя громилами выросло настолько, что догнать, уже не представлялась возможность. Я слышал далеко за спиной их недовольные чертыханья и уже хотел попросить Герберта притормозить, чтобы перевести дыхание. Прогремел выстрел. Я действовал инстинктивно. Вода с булькающим шумом сомкнулась над головой, обдавая холодом. Ворот рубашки впился в шею, затягиваясь точно удавка, а пальто и ботинки тянули ко дну. Перед глазами мельтешили пузыри, проносились обломанные ветки, дрейфующие в бурлящем месиве. Движения рук и ног были такими заторможенными и вялыми, словно я находился во сне. Грязно-синее небо. Чёрные стволы склонившихся деревьев. Мокрый темный камень, о который билась река. Воздух попал в лёгкие рывком и с небольшим количеством воды, пахнущей илом и землёй. Течение было не сильным, но всё же оно упорно толкало меня дальше, туда, где река уходила за пределы города и исчезала за поворотом. Я поднял взгляд выше – уровень воды спал уже месяц назад и теперь стена поднималась на моей головой на метр. – Френсис! – чтобы протянуть руку, брату пришлось лечь на землю и слегка свеситься с края, что повышало риски тоже свалиться на глубину, но в отличие от меня Герберт плавать не умел. Я рассеяно сжал его руку своей – ледяной и мокрой, и почувствовал, как он пытается вытянуть меня наверх. Взгляд мой зацепился за несколько отверстий в стене, находящихся почти на одном уровне с несущейся рекой на некотором расстоянии друг от друга. Размера они были такого, что в них и без труда пролез бы ребенок. Я опять ушёл с головой под воду, когда рука всё-таки выскользнула. Герберт перехватил меня уже за запястье и сжал с такой силой, на которую я не думал, что он способен. – Давай! Или тебе понравилось плескаться? Пальцами я пытался зацепиться за расщелины между камнями, которые необтёсанными краями царапали кожу ладони. Через минуту мы свалились на берегу, тяжело дыша. Небо показалось уже не грязно-синим. В самой вышине оно отливало фиолетовым, а тучи, заметные в рассеивающих сумерках, расплывались серыми клочками. Мокрая одежда облепила тело плотным коконом. Я недовольно поморщился, дёргая отяжелевшую ткань. Адреналин в крови постепенно начинал спадать и холод воспринимался всё острее, сдавливая лёгкие. – Эй, ты как? Дверь открылась со скрипом, и я пожалел, что не смазал петли, но теперь это не имело значения. Вещи были собраны в чемодан ещё пару часов назад и лишь ожидали того момента, когда жильцы разбредутся по спальням и путь станет свободен – ещё в одном скандале я не нуждался. В комнате родителей стояла тишина, но шуметь я всё равно опасался, на тот случай, если они ещё не спят. Лестница, коридор и всё. Обратного пути больше не будет. Сейчас – последний момент пойти на попятную, вернуться в свою кровать, лечь спать, а утром, проснувшись и глядя на собранный чемодан, задуматься о том, что чуть не натворил. Но выбор, признаться честно, был сделан уже давно. За спиной послышались тихие шаги. Я в страхе обернулся. Брат стоял в проёме своей спальни, одной рукой сжимая угол двери, другой прижимая к себе слона. Сонным он не выглядел. Взгляд его, блуждающий по мне, остановился на чемодане, в ручку которого я судорожно вцепился. Герберт нервно уставился на меня и сделал шаг вперёд. – Ты уходишь? – детский звонкий голос прозвучал слишком громко в этой тишине. Я прижал палец к губам, показывая ему не шуметь. – Иди спать. Он стал непривычно серьёзным и нахмурился. – Мама расстроится. И папа тоже. – Ничего, переживут. Развернувшись, я начал спускаться с лестницы. – Ты не обязан уходить. Мама говорит, что он никогда не имеет в виду того, что сказал. – Может и так, но для меня – имеет. – Останься, пожалуйста. – Послушай, – я раздражённо повернулся к нему. – У меня есть планы на жизнь, которые не нравятся нашим родителям, отцу в частности. Поэтому я не вижу смысла оставаться здесь и пытаться продолжать эти бесполезные уговоры. И если мне сказали, никогда больше не появляться – не появлюсь. – А я? – спросил брат совсем уж тихо. – А что ты, Герберт? Ты уже взрослый. Я тебе не нужен, ты мне – тем более. Он не изменился в лице, даже не опустил взгляда, показавшегося на секунду слишком взрослым. – Я тебя понял. Я спустился вниз и без малейший сомнений пересёк коридор, открывая входную дверь, когда вслед услышал довольно громкое: – Знаешь, для меня слова тоже имеют значение. – Ты меня слышишь? – уже взрослый Герберт тряхнул меня за плечо. От тянущего ощущения, резко появившегося в груди, я поморщился, чем ещё больше его всполошил. – Пуля точно не попала? – Нет, Герберт. Не попала. Туман, похожий облачка сигаретного дыма, стелился над рекой и полз по корням деревьев. Тучи разошлись и растущая луна покрыла землю россыпью бликов. Ночь только-только начала сменяться ранним утром. За окном всё ещё было темно. Издалека послышался гудок поезда, словно ножом прорезая тишину. Я уже переоделся в сухую одежду и сидел на кровати, так и оставшейся заправленной второй раз. Шок от пережитого приключения и холодной ванны почти прошёл, хотя неприятный запах сырости от реки меня настойчиво преследовал. Он впитался в волосы и кожу и останется там ещё как минимум на несколько часов. Итак. Что же мы узнали? Во-первых, то, что Герберту однозначно не стоит там больше появляться. Во-вторых, мне тоже. На этом, собственно, всё. В голове была странная пустота – ни единой мысли не проскальзывало (за что я был практически благодарен). В комнате брата периодически слышалось шуршание и скрип кровати, потом всё стихало и начиналось вновь. Соседняя дверь хлопнула, а половицы в коридоре перед моей комнатой прогнулись, предупреждая о возможном посетителе. Герберт появился на пороге, неловко переминаясь. – Можно? Я невольно вспомнил, как он, когда был маленьким (но по мнению отца уже слишком взрослым, чтобы спать с родителями) по ночам мог прийти ко мне. А я с ворчанием, но пускал его. Видимо, до какого-то момента наши отношения на самом деле были неплохие. Брат присел на кровать, немного обеспокоенно смотря на меня. – У тебя точно всё нормально? Я вздохнул, потёр словно бы пересохшие глаза и почувствовал лёгкую резь. Не стоило открывать их в воде. – Я же говорил, что всё хорошо. – Я просто подумал, – он дёргал ниточку торчащую из покрывала. – Ты же никуда больше не уйдёшь? Уйдёшь… Было бы куда уходить. На самом деле, таких планов у меня и в мыслях не было. И даже сейчас, когда они прозвучали из чужих уст, я не посчитал это чем-то рациональным, тем, что вообще стоило бы рассматривать как вариант дальнейшего развития событий. Но, видимо, он решил, что неприятности, нежданно появившиеся в жизни, которую я, безусловно, хотел вести спокойно и размеренно, заставят меня собрать вещи в чемодан и сбежать. Невозможно было брата за эти мысли винить. Ниточка всё-таки с тихим треском оборвалась. Я смотрел, как она сворачивается в комочек между его пальцами. – Не уйду. Мы молчали, сидя почти в полной тишине. Глаза мои медленно начинали слипаться. Я чувствовал, что скоро отключусь. – Герберт, я ведь так и не извинился перед тобой. – За что? – За то, что не появился, когда был нужен тебе. – а он скорее всего тогда был нужен мне. – За то, что сказал, уходя. Я ведь от отца тоже хотел не оправданий. Ненавидел, как он каждый раз делал вид, что ничего не было. А ведь мне было бы достаточно одного слова, которое я сам и забыл сказать. Он прислонился лбом к моему плечу, и я невольно постарался аккуратнее дышать, чтобы не разрушить этот короткий момент. – Я уже тебе простил всё, что только было можно.